Не касайся

Время тянется уж слишком медленно. Минуты не просто текут — они капают, постепенно, нудно давят на расшатанные нервы. Ран глядит на наручные часы и снова напряженно вздыхает, легонько стукнув пальцами по столу. Напряжение мучает, заполняет до предела и давит изнутри. Серая обыденность рассыпается перед глазами на десятки листов с отчетами, распадается на цветные пиксели монитора, от которого уже давно болят глаза. Она меркнет. И тут же взрывается розовым пятном. — У тебя есть еще десять минут, чтобы сдаться. О, Ран прекрасно знает об этом. Думает с самого утра, но так старается отвлечься. Даже за работу сел в собственный выходной, а ведь так ненавидит все эти таблицы и бумажки. С радостью бы и на перестрелку какую-нибудь пошел, если бы только это не противоречило установленным им же правилам. С радостью бы выскочил из квартиры и бежал куда глаза глядят от этой розоволосой бестии, что сегодня нещадно терроризирует его с самого утра. — У тебя тоже, солнце, — сладко тянет и улыбается мужчина, прекрасно понимая, что возлюбленный этого не увидит. И прекрасно представляя, с каким лицом тот фыркнул за дверью. А ведь еще утром все было хорошо, просто замечательно — проснулись, как всегда, в обнимку, головушка Харучие покоилась на своем законном месте, то есть у него на плече, его острая коленка располагалась у него на животе. Они привыкли спать так, спутанными, как в узел. Санзу не умеет спать в нормальной позе, постоянно ворочается и изгибается, все норовит обхватить ногами, обнять руками и все жмется к плечу холодным носом совсем по-кошачьи. Он очень милый, на самом деле, когда не ворчит и не царапается. Ой, а ноготки-то отрастил, потому что царапаться как раз… обожает. Хайтани тяжело вздыхает и запускает пальцы в растрепанную шевелюру волос. — Хару, мне уже пиздец надоело. Через пять минут зайдешь ко мне в кабинет, и чтобы на тебе не было вообще ничего, кроме моего серого галстука. Тогда мы оба победим. На что спор? На выдержку, на терпение, на умение держать себя в руках. Для чего? Да как все — для интереса, для страсти, для того, чтобы потом, когда эта мука закончится, секс был горячее. Ран уже сам не понимает, зачем согласился, как и то, с чего вдруг Харучие, загадочно улыбаясь, придумал это с утра пораньше. Соревнование довольно трудное, а условия — почти нереальные: не касаться друг друга до пяти вечера. Кто сорвался — тот проиграл, тот должен желание. — Ясненько. — по тону понятно: смеется. — Тогда мне нужно пошарить в твоем ящике. Топот босых ног по паркету, уходит в спальню. Хайтани привык всегда слышать его шаги с тех пор, как начали жить вместе. Ха… Обыкновенный студент с немного криминальным прошлым и якудза, хозяин целого района, — любовники. Звучит, конечно, абсурдно, но послушать очень хочется, просто чтобы понять, как же так получилось. Ран сам толком не заметил, как вся его жизнь окрасилась в ярко-розовую краску, как весь его мир сузился до одного-единственного человека — бывшего хулигана с двумя шрамами на лице и большими хризолитовыми глазами. Санзу немного злой, беспощадный и колючий, насмешливый и хитрый, как лукавый бесенок. Временами нежный, ластится, как маленький котик, и крепче жмется, обнимает сзади, целует прямо в шею. Но иногда — настоящий садист. Вот как сегодня. Что за жестокое соревнование — смотреть весь день, как это чудо шныряет по дому в своих коротких шортах, и не иметь возможности прикоснуться к теплому бедру, погладить по колену, потянуть и усадить прямо на себя, сладко-сладко целуя в губы, запуская руку в мягкие космы крашеных волос. Ран только лишь надеется, что Харучие ничуть не легче. Хайтани, чтобы хоть немного отвлечься и привести мысли в порядок, трусливо сбежал в свой кабинет и взялся за дурацкие отчеты, хотя дела ему до них не было никакого. Все же лучше, чем смотреть, как он его соблазняет с самого утра, да так, что удержаться практически невозможно. Харучие облачился в свои боевые доспехи — обыкновенные спальные шорты, которые имеют отличное (ужасное) свойство постоянно задираться, даже хвост завязал. Знает же, как Ран любит его шею, просто не может не целовать, не оставлять на ней засосов. Санзу ворчит вечно, но даже не замазывает, только хитро ухмыляется, когда спрашивают, что за синяк. Топот босых по паркету ног, быстро возвращается. Ран слышит копошение за дверью и негромкий скрип и к своему ужасу тут же замечает, чем это вызвано. В щель приоткрытой двери проскальзывает педантично сложенная стопка одежды, и не остается сомнений, что это за вещи. Санзу — ужасный аккуратист, даже когда раздевается перед сном, все вещи развешивает, раскладывает. Исключением служит только секс, но тогда ему явно не до своих принципов. — Галстук держу в руках. Не умею его завязывать. — Научу. Только немного неправильному способу. Хайтани с грустью глядит на часы и понимает, что до желаемого три минуты. Ровно в пять их пари закончится, и они оба смогут наслаждаться победой в долгожданных объятиях друг друга. Ох, как же Харучие сегодня мучил его… Ненароком задевал ногой, ронял все подряд и нагибался, даже в душ ушел, не закрыв за собой дверь. Ран подошел, подумал, что к черту этот спор. И все же закрыл дверь. Проигрывать и оказываться слабым звеном не хотелось, как и тешить его тщеславие. У него, вообще-то, железная выдержка, если это, конечно, не касается его мальчика, тут уже все выбивается из привычной колеи. Потому что мальчик-то очень особенный. — Ты же не против, если я начну без тебя? — Начнешь что? — Глупенький какой и наивный… — насмехается, ему только весело от происходящего, нравится, должно быть, мучить его. — Ну что я могу начать, будучи совершенно голым? — Теряюсь в догадках. — о, он прекрасно все понимает и так не хочет слышать это из его уст, но напоследок решает все же дать ему послабление — пусть наслаждается той властью, которую Ран дает ему над собой. — Тогда просто слушай. — спасибо, жалеет. Какое-то время — тишина. Но она быстро нарушается приглушенным протяжным стоном, пока что пущенном в прижатую к губам ладонь. Но это ничего, быстро распалится. С ним всегда так — несдержанность и пылкость проявляется не сразу. Чисто для приличия и в стеснительного скромника поиграет первые минут десять. Снова стон, в этот раз громче, соблазнительнее, а за ним еще и еще. Останавливаться юноша не планирует. Ран издает рык сквозь плотно сжатые зубы — это последняя капля, пора откладывать свою работу. Все равно ничего уже не получается. От одной только мысли, что Харучие там совсем без одежды, играет с собой, в штанах тесно, а в голове пусто хоть розовым шаром покати. Минуты тянутся как никогда медленно и мучительно. Ран не хочет сдаваться, но все равно чувствует себя проигравшим, пока заполняет куревом те жалкие последние две минуты. Курит, глотает горький дым, когда так хочется поцелуй. Секунды тикают, но от этого только невыносимее. Последний рывок всегда самый трудный, а желание бросить все это и распахнуть дверь лишь растет. Вот Хайтани совсем не издевался над ним, даже футболку не снял, пусть и зная, как сильно тот любит его плечи, постоянно за них хватается и цепляется, оставляет на них поцелуи. Долгожданный стук в дверь. Наконец-то пробило пять, но последние минуты ожидания показались возбужденному мужчине сущим адом. — Входи, — выдает как можно спокойнее и тушит сигарету. Вот еще! Пусть не думает, будто его прихода ждали как манну небесную. Пусть утешает свое самолюбие другими способами. Дверь кабинета наконец-то отворяется — ни дать ни взять занавес на сцене театра, что являет главного актера. Компания Санзу — это всегда целое представление, яркое, запоминающееся. Такой уж он парень, эффектный, проказливый. Настоящий чертенок — точно посланец преисподней, пришедший, чтобы утащить душу нерадивого бандита на ее заслуженное место, в ад. Но если так оно и есть, Хайтани, закрыв глаза и взяв за руку, пойдет следом. Однажды этот юноша точно погубит его, но это будет лишь от любви. Это будет потом, а сейчас Харучие совсем голый, возбужденный перед ним, смело переступает стопку своей одежды. Как всегда бесстрашный и уверенный. Ран с наслаждением рассматривает своего нагого ангела, смакует на взгляд его прекрасное тело: худые руки и длинные ноги, тонкие хрупкие ключицы и впалый живот, выпирающие ребра и заискивающая бесстыдная улыбка, — живая куколка, молоденькая капризная моделька. А в руках серый галстук, как он и просил. — Просто признай, что тебе весь день не терпелось меня трахнуть, — довольно так выдаёт, немного самовлюблено, с хитрецой, и протягивает руку, только приблизившись вплотную. И снова голокружительный запах его духов, его тела. От этого просто сводит зубы. — Почему же в прошедшем времени? Мое желание никуда не улетучилось. — мужчина принимает поданную руку, бережно перехватывает и целует запястье, затем начав постепенно подниматься губами выше, до самого плеча и шеи. Юноша ухмыляется и отталкивает любовника от себя, заставляя снова провалиться к спинке рабочего кресла. — Ты хоть знаешь, что я только что этой рукой делал? — Представляю, — отвечает Хайтани и снова бережно касается тыльной части ладони. Пальцы юноши влажные, а стоящий возбужденный член не оставляет сомнений, что недавний концерт не был симуляцией. Тело Санзу слишком желанно для него, однако так просто набрасываться он не будет. Это слишком скучно. — Ты весь день мне покоя не давал со своим дурацким спором. Плохие ангелы должны быть преданы анафеме. Хайтани осторожно берет его за обе руки, выпутывает из пальцев галстук и перетягивает им запястья, при этом улыбаясь прямо ему в глаза. Харучиё совершенно спокоен, лишь голову набок склоняет и с интересом наблюдает за его действиями. Мужчина еще раз обворачивает край галстука вокруг и делает последний узелок, проверяет. Прочно. Ждать больше нечего, поэтому он ловко дергает возлюбленного на себя, заставив опуститься к себе на колени. Тот хмурится, но оказывается податливым, по-кошачьи выворачивается и тянется за поцелуем, но на его губы ложится палец, ловко отворачивает подбородок в сторону. Парень фыркает, но возмущения держит при себе, пока Ран с наслаждением исследует его голое тело руками, чуть щекоча. Кожа у Харучие горячая и совершенно гладкая, не зря же тот торчит по столько времени в ванной, пахнет сладким гелем и чистотой. — Я против дурацких фразочек во время секса, но сейчас я реально собираюсь наказать тебя. Бандит ловко подхватывает его на руки и разворачивает. От неожиданности юноша шикает и тут же опирается руками о край стола, все еще оставаясь на его коленях. Пытается подняться на локтях, но снова теряет равновесие, когда мужчина сталкивает на пол одну его ногу и сильнее подтягивает другую, сгибает так, чтобы колено упиралось прямо в его твердый пах. Задница у Харучиё отменная — он хоть и худощавый, но подержаться есть за что. Но в данный момент взгляд Рана привлекают вовсе не сочные ягодицы, а небольшая блестяшка-кругляшка между ними. Готовился, значит. Остаётся только усмехнуться. — Считай. — Что конкретно? — недоуменно спросил он и тут же понял. — Раз! Ладонь Хайтани взметается в воздух и со звонким шлепком опускается на правую ягодицу и чуть гладит, сжимает. Юноша выгибается от неожиданности, явно не ожидая такого поворота. И смеется, ведь для него это лишь игра. — Ха! Так у тебя рука подним… Два! В этот раз шлепок звонче, сильнее. Ран ухмыляется и удобнее устраивает парня, чуть разворачивая к себе задом. Тот уже не смеется, сосредоточенно глядит на любовника через черное отражение монитора. Хайтани, недолго думая, включает ноутбук. Но не успевает Харучиё начать протест, как вскрикивает: — Три! Число «пять» срывается с его уст уже стоном, «десять» — тихим скулежом в прикушенную губу. Ран старается не перегнуть палку, поэтому бьет не в полную силу, но с разной интенсивностью, порой ударяя по двум ягодицам за подход. Это, кстати, считается за один раз. Санзу тихо мычит и дергается каждый раз, но не поддается, ну не такой он человек. Хайтани — не садист, в отличие от некоторых, он поглаживает и целует раскрасневшиеся ягодицы, давая тому передышку. Всего на долю Санзу выдалось пятнадцать ударов, которые тот снес довольно терпеливо, лишь иногда звонко чертыхаясь. То, что игры кончились, бандит показал ему наглядно тем, что резко и без предупреждения вытащил анальную пробку и отложил на стол. Кстати, довольно немаленькой оказалась. Юноша дрогнул и зашипел, с каким-то подозрением рассматривая положенную перед ним на стол игрушку, будто видя ее впервые и теперь удивляясь. — Пытки кончились? Надеюсь, твоё эго довольно, — шепчет юноша, тяжело дыша, чуть раздраженно, но по томному тону ясно — малыш хочет большего. — Теперь можно сексом нормально заняться? Вместо ответа мужчина приподнимает его и заставляет стать на ноги, все так же опираясь о стол, который уже давно не ассоциируется у него с работой. Ран много работает и, конечно же, устает, и тут на помощь приходит любимый озорник. Санзу ведь тот еще затейник. Решив добавить пикантности, Хайтани включает на компьютере камеру, давая себе возможность видеть не только розовый затылок, но и раскрасневшееся личико своего возбужденного мальчика, который тут же показывает ему язык и широко улыбается в камеру. — Как же тяжело, когда твоему любовнику девятнадцать, и у него шило в одном месте. — Как же тяжело, когда твоему любовнику за тридцать, и он постоянно ворчит вместо того, чтобы хорошенько выебать меня. Дразнит снова, но теперь уже можно и поддаваться. В очередной раз Санзу ставит его на колени, но это только потому что Ран дает ему эту поблажку. Пусть его маленький принцепс наслаждается миром, брошенным к его модельным ножкам, и Хайтани, который раз за разом опускается туда же. Мужчина с небывалым наслаждением проводит руками по тонкой шее, по плечам, лопаткам, спине и ниже. От удовольствия и возможности касаться его хочется просто прикрыть глаза, но расслабиться не получится. Харучие выпячивает ягодицы и трется ими о затвердевший пах Рана, при этом улыбаясь, и улыбка эта оказывается на весь экран. С тех пор как это чудо перебралось в его квартиру, идея хранить смазку и презервативы в каждой комнате постепенно начинала казаться Рану более здравой, ведь никогда не ясно, где приспичит. Не то чтобы этот план уже приводился в действие, но к сегодняшнему вечеру готовился не только Харучие, так что все необходимое очень кстати под рукой. Санзу негромко вскрикивает, когда Хайтани приступает к подготовке и начинает ласкать его уже изнутри. Ран ведь не садист, сколько угодно можно это повторять, — пока пара пальцев разрабатывает проход, второй рукой можно и удовольствие ему доставить, погладить возбужденный член, тем более что руки у того по-прежнему связаны. Тихие стоны Харучие ласкают слух, раззадоривают пыл, возбуждают до предела. Хотя куда уже сильнее? Ран обычно старается быть нежнее, не быть резким и торопливым, всегда уделять внимание не только своему удовольствию. Но иногда сдерживаться становится слишком трудно, особенно после откровенных провокаций Санзу. Ран нетерпеливо приспускает брюки и подставляет головку ко входу. Харучие послушно выгибается и откидывается назад, прислоняясь спиной к его груди. Были бы руки не связаны, завел бы их назад и, как всегда, схватил за плечи. Хайтани голодным взглядом наблюдает, как эта картина выглядит на мониторе, и только лишь прикусывает пирсингованное ухо, ощущая, как стальные колечки трутся о зубы. Терпеть особенно сложно, когда вожделенное так близко, поэтому мужчина, расположив ладони на выпирающих косточках таза, более не откладывая, входит в него в пару порывистых движений, попутно наблюдая, как меняется его личико. Конечно же, про защиту не забыл, иначе Харучие убьет. — Прости, — Ран почти рычит ему на ухо и, будто успокаивая, целует мочку. — Откупишься. — Харучие шипит, царапает столешницу и притворно жмурится. У Санзу кинк на грубость, но Рану знать об этом совсем необязательно. В Харучие слишком тесно и тепло, Хайтани наслаждается каждым движением внутри, пока тот податливо сжимает его член. Юноша снова опирается на локти и сильнее прогибается в пояснице. Теперь его лицо не так хорошо попадает в охват камеры, но Рану это уже и не нужно. Он концентрируется на своих ощущениях, а они так и вопят, насколько им хорошо. Громкие стоны Санзу, его шейка, спина с созвездием родинок на ней. Ран так хочет припасть к ним губами, описать невидимые линии. Мокрые шлепки двух разгоряченных тел создают особенную симфонию, которая так и кружит голову. Этот юноша сводит его с ума. Темп его фрикций стремительно возрастает, но этого мало. Поэтому он продолжает, продолжает, пока снова не тонет в розовом море, пока снова не шепчет любимое имя и не утыкается взмокшим лбом парню между лопаток. — Я же не сделал тебе больно? — интересуется Ран и нежно целует красные следы на тонких запястьях юноши, посте того, как уже ненужный галстук летит на пол. — Нет. Это было охуенно, Хайтани-сан. — пожалуй, только он может так просто и одновременно волнительно назвать его по имени. — Хорошая прелюдия. — Прелюдия? — усмехается Ран, еще не успевший восстановить дыхание. — Конечно! Мы ведь только начали, да? — с лукавой ухмылкой выдает и плотнее кутается в его пиджак, который без спроса стащил с вешалки. Холодно, должно быть, совсем голым вот так вот сидеть на чужих коленях и жаться к плечу. Хайтани не хочет, чтобы он когда-либо мерз или в принципе испытывал дискомфорт. Только этот мальчишка наполняет его скучную жизнь целой палитрой цветов. Преимущественно розовых. — Только начали. — Хайтани целует его в вечно холодный кончик носа и укрывает в теплых объятиях. Парень льнет к его горячей шее и прикрывает глаза от удовольствия. Все же какое это счастье, касаться любимого человека и чувствовать его тепло, даже если этот любимый время от времени придумывает дурацкие пари.