Не касайся

Санзу вообще не то чтобы мерзляк, но пальцы ног, рук всегда холодные — нарушение теплообмена. Рану не нравится. Иногда ледяные пальчики оплетают его шею, касаются груди, плеч и — мать его! — лезут в штаны. А ведь и слова не скажешь поперек — обидится или решит, что Хайтани неприятны его прикосновения. И пошлет спать на диван, пока его непутевый бойфренд не одумается и не извинится. Но как же холод пугает… Харучие босыми ножками шлепает из душа, а у Рана уже все сжимается, само собой замерзает, точно его опустили в ледяную ванну. Харучие бегает по дому в шортах. Зимой, мать его, пока Ран ищет третье одеяло, чтобы не околеть окончательно. Уплетает за обе щеки мороженое всех сортов, а у Хайтани зубы сводит от одного только вида. С его-то повышенной чувствительностью. Бандит делает себе лишь крепкий горячий кофе и окунается в объятия любимого, чтобы не заледенеть даже в самый дубак. Кипяток обжигает так, что дорожка тепла тянется по всему пищеводу. Языку больно, поэтому он тут же целует Санзу, что в очередной раз наяривает сорбет. Тот мычит, недовольно хмурится и только подкладывает ложечку мороженого на их сплетенные языки. У поцелуя всегда вкус холодного кофе или горячего мороженого. Ран любит тепло и жару, сидеть перед камином и кутаться в несколько слоев пледов. Харучие плевать вообще хотел на холод. Закаленный вроде. Только вот ночью все равно плотнее жмется к нему, холодными руками, холодными ногами, холодным носом. Так привык к холоду, бедолажка. А тепла-то хочется всем, даже тем, кто и не знает, что это такое. — Что ты придумал на этот раз? — вскидывает бровь Акаши. Представьте такую картину: необычная квартира (ну простите, не получится пентхаус ценой пару миллионов долларов назвать обычной квартирой), богемно обставленная гостиная, Хайтани Ран с сигарой в зубах, восседающий в своем кресле, как на троне, и ни то Санзу, ни то Акаши Харучие, который сам до сих пор не определился с фамилией — хочется думать, что он просто-напросто ждет предложения стать Хайтани. Представили? А довольную улыбку Рана? Его полурасстегнутую рубашку отвратительного, по мнению Санзу, цвета «шампань», его по-домашнему растрепанные волосы, закинутую ногу на ногу? Милый пейзаж вырисовывается? О’кей. Но для полноты представления стоит добавить и Харучие. Стоит, красуется перед своим мужчиной, точно устроил домашний показ мод и теперь демонстрирует все то, чем обновил свой гардероб. Рану, мягко говоря, не совсем нравится увиденное — длинный тренч, что ему не по размеру, скрывает фигуру, оставляя только небольшой участок босых ног, тянущийся вверх почти до колена. Плащ, кстати говоря, принадлежит Хайтани, но на один вечер сменил владельца. На Санзу даже сексуальнее. Волосы, длинные и — ох, уж Ран-то успел понять, какими стараниями это обходится — мягкие, открашенные в вызывающий розовый, заделаны на затылке в конский хвост. Открывают соблазнительный вид на тонкую шею. Ран, собственно, только на нее и смотрит, уже мечтая заключить ее в нежную хватку пальцев. Все еще мило? Ладно. А если учесть тот факт, что под плащом у Санзу нет буквально ничего? То-то же. — Ты меня пугаешь, — хмурясь, настораживается юноша. Обычно это он главный зачинщик всех их развратных игр. У него и фантазия богатая, и обширные познания по этой части, и опыт нехиленький. У Рана же — только его больная голова, которая временами выдает такое, что хоть стой, хоть падай. Секс в машине, в которой еще не засохла чужая кровь тому подтверждение… Справедливости ради, Акаши обнаружил ее лишь потом. Справедливости ради, Ран бы и не заметил, что что-то не дотер, если бы ему не сказали. Ну, что же. Харучие знал, на что шел, когда согласился на отношения с якудзой. С трудом. Но там дело стояло вовсе не за родом деятельности новой пассии, скорее, за тем, что Харучие боится отношений сильнее, чем конца света. Там хоть помрешь, а тут живи с этим, ступай на старые грабли и встречайся один на один со своими травмами… В общем, Санзу немного напрягали те моменты, когда Хайтани брал инициативу в свои руки таким образом. Просто никогда не знал, чего от него ждать. — Боишься? — вздергивает бровь якудза, стряхивает пепел, не отводя взгляд. — Разве я хоть раз делал тебе больно? Нет, никогда. Ни физически, ни морально. Ран никогда не принуждал его к чему-то, не напивался до потери контроля над собой, не поднимал руку… разве что над задницей. Да даже не ссорились никогда толком. Так, мелкие столкновения интересов, обиды, прекращающиеся после первого же поцелуя, грязные словечки во время секса всякие… Харучие вообще поражался тому, как опасный якудза может жаться к нему под бок, блаженно прикрывать глаза и улыбаться, когда его пальцы зарываются в волосы на макушке, быть таким нежным и чутким. Санзу чувствовал себя покорителем огнедышащего дракона — только вот не копье использовал, а лишь свое обаяние. Якудзу, которого уже много лет ждет смертельная инъекция и вот уже столько времени не может поймать полиция, легко победил мальчишка с по-колдовски зелеными глазами и парочкой шрамов на щеках. — Нет. Просто немного волнительно, — честно отвечает Акаши, даже чуть устыдившись, что заставил того так подумать. Но ничего, спустя пару поцелуев никто из них об этом и не вспомнит. — Тогда скинь плащ. — голос у Рана командирский, приказной, точно с подчиненным свои разговаривает. Санзу нравится. Блять, как же это заводит, как же напоминает о главной его эротической фантазии — потрахаться в офисе Хайтани прямо его столе. Ран не позволяет приходить, даже адрес до сих пор не спалил. Акаши расценивает это как акт заботы и довольствуется домашним кабинетом, который у его якудзы давно уже не ассоциируется с работой. Хайтани удобнее устраивается в кресле, готовясь смотреть шоу. Да еще какое! Харучие создан для того, чтобы им любовались, чтобы провожали восхищенными взглядами. Его золотой мальчик, его ангел, его любимый человек. Который, черт возьми, точно знает, какую власть имеет над ним. Санзу никогда так просто ничего не делает — обязательно превратит в целый ритуал. Парень медленно наклоняется, касается пальцами обнаженной голени, плавно ведет вверх, подцепляя полы тренча. Ни дать ни взять — занавес в театре, так и открывается все больший участок кожи. Любимой, нежной, гладкой кожи. Ран точно знает, как ее целовать, как касаться, чтобы доставить партнеру удовольствие. Санзу — любитель до представлений до всяких. Театральности, изящества, красоты ему не занимать — если бы не шрамы и дополнительные сантиметров десять роста, точно стал бы профессиональной моделью. И ему бы это подошло как никому другому. Ран, в некоторой степени, даже рад, что этого не случилось. Просто не смог бы делить его с целой кучей народа — ну точно же в какой-то момент перестрелять захочется. Харучие создан только для его глаз, для его рук, только для его желания и любви, так же как и Ран создан, чтобы смотреть, касаться, ублажать, любить. Эти двое однажды встретились. И стали принадлежать друг другу. Юноша, крутанувшись на месте, развернулся к нему другим боком. Повторил манипуляцию рукой — все так же: пальцами от голени, вверх, коленка, подцепленная ткань и восхитительный стройный изгиб бедра. Там частенько бывали губы Хайтани — любимое место. Санзу, по его же словам, замучил фут-фетиш. Однако отчего-то каждый раз нетерпеливо ерзает и вроде как даже просит не прекращать… Вот уж какой команды Ран точно сегодня не даст, про стоп-слово можно и забыть. Это представление, поставленное лишь для одного зрителя, он досмотрит до развязки и эпилога. Нравится ли Акаши быть главной звездочкой? Абсолютное да! С Раном совсем не так, как с другими мужчинами. С ним хочется раскрепоститься, показать себя во всей красе, а после нет этого мерзкого чувства. Санзу всего дважды был в отношениях — первые закончились кошмарно, нынешние просто чудесны, даже не хочется вспоминать ни о первом неудачном опыте, ни о том, что было до встречи с эти мужчиной. А был тиндер, были бесконечные одноразовые свидания и беспорядочный секс с каждым, кто только мог его предоставить. Харучие метался из одной — образно говоря, потому что порой случалось и в машине, и над раковиной в туалете очередного бара, и, ой, где только не было — постели в другую, и ему казалось, что его кожа горит. После каждого нового партнера он первым делом шел в душ. Но не потому, что так спешил смыть с себя пот и семя. Просто хотел избавиться от мразотного липкого ощущения, тер кожу в горячей воде до покраснения. Но оно не уходило, касания чужих рук точно вплавливались в его тело и причиняли ужасный дискомфорт. Харучие забывался в алкоголе, в травке, в сексе, пустил свою жизнь по такой пизде, из которой обычно не выбираются. Самостоятельно уж точно. А потом появился Ран. И трогать его стали лишь одни руки, к которым он не испытывал отвращения. Они доставали до самой души, и юноша с каждым новым поцелуем, знаком внимания, актом заботы все больше чувствовал, как в ней что-то меняется. Харучие с ужасом понимает, что привязался к этому человеку, что начинает доверять ему. И это чертовски пугает, так, что хочется бежать подальше и больше никогда его не видеть. Все же лучше, чем оглядываться каждую секунду, ожидая нож в спину. Однажды он уже вручил свое сердце другому человеку. И тот его перекрутил через мясорубку. Ноги Санзу полностью видны. Парень, ловко подхватив полы, придерживает их, показывая бедра, точно зная, что это для Хайтани, как красная тряпочка. Харучие был бы отличным матадором — любит дразнить своего бычка, а потом отхватывать по заднице. У Санзу, если еще не забыли, кинк на грубость. В глазах Рана неподдельный интерес. Мужчина жадно скользит взглядом по открытой коже, и Харучие кажется, что он чувствует это взгляд физически, точно теплые лучи. Хочется уже скинуть с себя все мешающее и позволить ему рассматривать так пристально, как тот только захочет, трогать там, где особенно приятно, владеть его телом так, как нравится им обоим. Акаши отпускает полы, вновь скрываясь под бесформенным плащом. Минутка издевательств лишней не будет. Хайтани раздраженно цокает языком, поджимает губы. Ну точно ребенок, у которого отобрали конфету, ей-богу. — Люблю твои бедра, — как бы невзначай делится бандит и смачно затягивается. — Мое любимое место. — Мое тоже, — соглашается Харучие. — Вернее, я люблю то, как ты их любишь. Комплименты Рана — катализатор. Они провоцируют на действия. В комнате совсем тихо, и парень решает разбавить обстановку. Музыкальный центр оказывается очень кстати. Санзу подбирает что-то легкое и спокойное, в то время как в памяти тут же всплывают моменты, как они с Хайтани столько раз танцевали в гостиной, устраивая то дискотеку, то бал лишь на две персоны. Это заставляет его улыбнуться и приглушить звук. Он не особо-то им и нужен — так, для настроения. Эти двое всегда поглощены друг другом. Теперь их общее желание наполнено расслабляющей музыкой, она окончательно изгоняет из головы все невзгоды прошедшего дня. И остаются лишь они вдвоем, отрезанные от всего Токио. Рану явно хочется большего — очевидно по напряженным желвакам, горящему взгляду. И Акаши готов дать ему все, что тот попросит. И получить неслабую отдачу. Это желание удовлетворить и быть удовлетворенным. Плавно покачивая плечами, пританцовывая, Харучие неспешно развязывает пояс, расстегивает пуговки, начав с самого низа. Ран глядит зачарованно, точно перед ним фокусник, и он хочет раскрыть его секрет. А секретов-то у этого мальчишки предостаточно, но Хайтани не особо туда лезет. Мелочь начнет брыкаться и шипеть, лучше уж дать ей возможность самой сделать нужный шаг. Харучие легко открывает ему свое тело, но с душой-то куда сложнее: пацан-то ебливый, хитренький, заводной, только вот травмированный до ужаса. Ран, так-то, мало о нем знает. Он рассказывал, что шрамы — подарок друга детства, что бросил школу и сбежал из дома, что члены одноразовых людей легко заполняют пустоту не только в заднице, но и в сердце, что белые полосы пониже локтя — чистый ебантизм и попытка показать родным, насколько ему плохо, глупая и бесполезная, потому что никто и не заметил. Ран столько раз видел его голым, но так и не мог рассмотреть, что же таится там, под кожей. Плащ тем временем уже полностью расстегнут. Санзу скидывает его с плеч, и для Хайтани это будто на замедленную камеру: края медленно расходятся, обнажая живот и грудь, ткань соскальзывает, открывая плечи, предплечья, руки… И это продолжается, пока на нем не остается один шейный платок, который Ран очень настойчиво порекомендовал повязать. Мужчина глядит и не может налюбоваться — все в этом парнишке представляется ему идеальным и желанным: выпирающие острые ключицы и худые руки, впалый живот и узкие бедра, мягкая кожа, которую так хочется трогать, и ничуть не портящие его красу шрамы, блестящие яркой зеленью глаза, что так и смиряют его взглядом, и хитрый изгиб губ. Санзу — это одно большое желание, которое хочется целиком и полностью. Санзу — это единственный вид зависимости, от которого он хотел бы избавиться. Так ведь и погибнуть недолго, и из-за чего? Из-за того, что полюбил какого-то мальчишку… — Я хочу, чтобы ты повязал эту косынку себе на глаза так, чтобы ничего не было видно. — мужчина с наслаждением делает последнюю затяжку, но в пепельницу сигара все равно отправляется недокуренной наполовину. Акаши терпеть не может вкус табака, но уже устал напоминать об этом. Жвачка всегда в зоне досягаемости. Ран хитро ухмыляется, внимательно глядя на свою половинку. — И не подсматривай. Харучие возражать не начинает, слушается — не торопясь, развязывает платок, складывает в несколько раз и прикрывает им глаза, перетянув на затылке на два узла. Комната для него погружается в непроглядную темноту. А ведь говорят, когда человек лишается одного органа чувств, у него обостряются все оставшиеся. Юноша, потеряв ориентацию в пространстве, замирает, ожидая, что его мужчина возьмет на себя управление им. Так и происходит — Ран, довольный полученным контролем, поднимается с кресла и вплотную приближается, и для Санзу это как звук шагов в вакууме, запах парфюма, который будет направлять. И правда, тактильные ощущения острые. Когда Хайтани касается его подбородка, чуть приподнимая, Акаши едва заметно вздрагивает. Пальцы у того хоть и холодные, но все такие же ласковые. Они скользят по шее, ловя пульсацию сонных артерий и живое тепло, описывают ключицы и плечи, а Харучие только лишь послушно ждет чего-то более конкретного. Ладонь Рана проходится по груди, останавливается на все вздымающемся при дыхании животе, и это намного приятнее, ведь она успела согреться. Акаши, что бы ни говорил, а холод терпеть не может ни в одном из его проявлений. Слишком часто ночевал, где придется, часто ощущал его в разговорах с теми, кого считал близкими людьми. Закалиться никак не получилось, привыкнуть — тоже. Остается только лишь пригреваться, как бродяжка какая-то. Поддавшись этой малоприятной мысли, Санзу шагает навстречу, оплетает руками шею партнера. У самого-то пальцы ледяные. Хайтани медлит с минуту — за его мелким такое водится. Долго тосковал по человеческому теплу, вот и жмется при каждой возможности, ни то пытаясь восполнить, ни то запастись этим ощущением. Так непривычно видеть его таким, эту язвочку со спрятанными когтями. Так горько осознавать, насколько он травмирован, и неприятно, что все никак не получается стать его панацеей. Все, что Ран может, — это быть рядом и показывать ему другую жизнь, другие отношения. Это не изменит того, что было, но поможет построить лучшее будущее. Ран целует осторожно, мягко придерживая за подбородок. Легко касается его губ, рубцов на щеках, проходится по острой линии челюсти, после чего замыкает маршрут — снова губы, желанные, розовые, влажные. Харучие показательно облизывается, явно приглашая в новый поцелуй. У Рана, конечно, лютая мания контроля, но даже он не в силах отказывать своему ангелу. С ним в принципе пришлось забыть об этой замашке. Санзу — кот, который гуляет сам по себе. Не понравится — уйдет, вильнув хвостом, — и поводок тут не поможет, порвет. Нужно лаской, теплом, кормежкой — человека приручить так же просто, как и дворняжку, нужно лишь время и терпение. Тянуть нельзя — снова поцелуй, в этот раз глубокий, страстный. Ран как-то даже принял в привычку поддаваться ему в этом, поэтому сейчас, позволяя ему наводить порядки в своем рту, он только обнимает его за талию, ближе к себе жмет, поглаживает по спинке, точно зная, что выгибаться она может совсем по-кошачьи. — Ты же не против небольшой игры? — Уже чувствую, что это будет горячо, поэтому заочное да, — выдыхает юноша в самые его губы. Ай да шалунишка! Уже и коронные фразочки пошли, а значит, настроен игриво. Как же легко его распалить. Санзу готов трахаться в любой момент времени, пока не спит и не играет в геншин, но Рану об этом говорить не стоит. Мало ли, перестанет быть таким романтиком… — Тогда просто доверься мне и не трогай повязку, — улыбнулся Хайтани, с внутренним ликованием в лишний раз отмечая, что этот чертенок расслаблен с ним, спокоен. Он доверяет. А ведь раньше все было иначе — не оставался до утра, чурался любых игр, лишающих его возможности в любой момент сбежать, даже приготовленный им кофе не пил. Мол, хватило ему всего этого когда-то. На тот момент Хайтани лишь пожимал плечами и небрежно желал хорошей дороги. Сейчас же не ложится спать, не дождавшись весточки, что Харучие добрался до дома. И что-то у него внутри вздрагивает, когда он задумывается о недавних страхах Санзу. Что же он пережил, раз ждет подвох на каждом шагу? Хайтани берет его за плечи и несильно тянет, задавая направление, ведет в сторону дивана. Опустившись на него, мужчина разворачивает Харучие спиной к себе и усаживает на свои колени. Санзу послушный, когда нужно. Быстро смекает, что к чему. Теперь Ран целует его плечи, шею, пока парень послушно откидывается назад, прижимается к его груди и за малым не мурчит от удовольствия. Ну-ну, это лишь начало. Все продолжая нежить губами его кожу, точно зная, в каких местах она особенно чувствительна, он приобнимает его, как бы придерживая на месте, пока второй рукой касается его колена и слегка отводит в сторону, заставляя расставить ноги. Как только парень делает это, его пальцы, чуть щекоча, проходятся вверх по бедру, невзначай задевают уже начавший вставать пенис, затем вниз, и проделывают это несколько раз, пока Санзу нетерпеливо не дергается, подставляясь под желанные и многообещающие прикосновения. Это прямой намек. Ран целует его за ухом, трется кончиком носа о хрящик. Мило? Да, если не смотреть вниз и напрочь игнорировать тот факт, что шаловливая ладонь Хайтани вовсю надрачивает член Харучие. Юноша шумно вздыхает, губы поджимает. Должно быть, хорошо ему — вон как сжимает воротник рубашки Рана, когда заводит руки назад, и пальцы у него все же холодные-прехолодные. Ран любит их даже такими, и готов сломать навязанный себе же стереотип. Холод не всегда делает больно. Он может также доставлять удовольствие, если грамотно его использовать. Делать Харучие приятно — это особый фетиш, щепетильный и немного трепетный. Но сегодня будут иные методы, так что Хайтани нехотя прекращает свои ласки, предвкушая что-то гораздо более интересное, нежели обыкновенное рукоблядство. На полочке под кофейным столиком стоит пластмассовая миска, а в миске лед. Именно к ней мужчина и тянется, все так же придерживая своего ненаглядного за талию. Непонятные манипуляции Хайтани озадачивают юношу настолько, что тот даже не просит продолжения. Оно явно намечается по иному сценарию. Вот уж кому, а Санзу вообще нельзя доверять покупку формочек для льда. Ран смотрит на эти замороженные кусочки в форме сердец, звездочек, рыбок и в лишний разделает себе пометку о том, что Харучие даже самые банальные вещи делает по-своему. Но сегодня он будет смиренно подчиняться, будет ведомым, а не ведущим. Он близко, слишком близко прижимается спиной к его груди так, что чувствуется дыхание, нос закладывает от сладко-химозного запаха шампуня, и спина эта ровная-ровная, осанистая, и волосы мягкие, так и щекочут лицо. Акаши все еще тут, по-прежнему доверяет. Хайтани долго шел к этому, и теперь планирует выжать максимум из того, что устоялось в их отношениях. Мужчина берет один кусочек и опускает его на плечо парня. Санзу холодно. Изящно расправленные плечи вздрагивают, пока он немо раскрывает рот без особых мыслей о том, что все же сказать. Ран слышит только сдавленное шипение, когда ведет ледяной звездочкой к самой шее, вверх, совсем немного задевает ухо. На коже остается соблазнительный мокрый след, который он тут же целует, собирая губами холодную влагу. Санзу бы сказал: го-ря-чо. В самом прямом смысле — язык у Хайтани обжигающе теплый в этом потрясающем контрасте. Не успевает ощущение холода растаять под чужими губами окончательно, как на коже снова чувствуется лед — теперь уже с другой стороны, на ключице. Харучие ойкает от неожиданности и ерзает на месте. Почему? Да потому что за уколом холодка снова следует поцелуй, стирающий недавний дискомфорт. Голосок Санзу ему приходится услышать еще не раз — раздосадованный стон, сменяющийся томным вздохом. Для этого и велел завязать глаза — чтобы тот не мог предугадать, в какой точке сначала станет болезненно противно, а затем так хорошо-хорошо. Ледяная звездочка тает в его пальцах, но успевает пройтись по часто-часто вздымающемуся животу, по груди, не обделив вниманием и соски, по бедрам и даже… Ран сильнее раздвигает его ноги, фиксирует своими же коленями, чтобы не брыкался он, строптивец этакий. Вот вроде и бухтит что-то вполголоса там про холод, мерзость, про пытки уровня средневековой инквизиции, а стояк-то крепко держится, да и сам он не рыпается, чтобы уйти. Показные протесты вполне в его стиле, их Хайтани уже научился читать между строк: «я очень хочу, но для приличия ломаюсь». Рану не до приличий. Он берет новый кусочек льда — в форме рыбешки — и проводит закругленным краем и по его животу, и вниз по лобку, вскользь касается яичек, члена. — Ты мне всех внуков и правнуков отморозить решил?! — Акаши елозит на его коленях, изгибается, цепляется пальцами за его запястья. И чувствует, что кому-то сейчас очень тесно в своих брюках. Ран сдавленно выдыхает, согревая ухо теплым дыханием, крепче прижимает к себе, вновь выводя на его бедре мокрые узоры. От этих махинаций юношу пробирает мелкая дрожь. — Я же не изверг какой-то, — шепчет Хайтани куда-то в область шеи, где целует каждый выпирающий позвонок. По спине бегут мурашки. Из-за чего? Из-за рук Рана, его прикосновений, из-за обостренной чувствительности и невозможности увидеть что-либо, ожидая подвоха каждой клеточкой тела. Из-за обжигающего льда, имеющего особый эффект на разгоряченную кожу. Неожиданно ладони Рана крепко подхватывают его под бедра, и не успевает его малявка и пикнуть, как оказывается лежащей плашмя на диване, радуясь, что приземлилась головой на мягкую подушку, по случайности оказавшуюся кстати. Из-за туго завязанного хвоста было бы неприятно. В его возбужденную розовую головешку отчего-то даже не приходит мысль, что Хайтани нарочно притарабанил ее из спальни. Когда тот проявляет заботу или нежность, он, вообще-то, теряется, не привык совсем к такому обращению. Ран с упоением смотрит на свою восхитительно нагую малолетнюю пассию с раскрасневшимися щеками и приоткрытыми губами. Если прислушаться, они что-то шепчут, и не нужно обладать сверхслухом, чтобы понять что именно. Не теряя больше времени, Хайтани берет его за лодыжки и придвигает ближе к себе. Почти рывком, возбуждение само собой делает движения резкими. Почувствовав тяжесть чужого тела, Санзу наугад тянется за новым поцелуем, но натыкается на треклятый лед. Для Рана это целый подвиг, с его-то чувствительностью… Акаши помнит об этом, послушно принимает этакое угощение. На языке холодно, нёбу и горлу тоже. Талая вода совсем невкусная, поэтому Санзу быстро-быстро гоняет потерявший всякую форму кусочек во рту, то и дело размыкая губы в попытках выдохнуть это морозное ощущение. Вскоре Ран приходит на помощь. Льдинка стала немного меньше, теперь не мешает поцелую. И Ран целует, пылко и напористо. И Санзу тоже целует, долго и чувственно, оплетает руками его шею, никуда не отпуская. Льдинка стала еще меньше. Но мешает теперь в разы больше, поэтому отправляется обратно в миску. Через какую-то минуту, когда рубашка и брюки Хайтани летят на пол, когда мешающий платок съезжает на шею, Санзу вообще забывает о ее существовании и полностью отдается совсем другому ощущению. Ощущению тепла на своей коже. Ран в свое время запал на Харучие совершенно случайно, и помогла ему в этом кофейная зависимость. Как у каждого заядлого кофемана у него, конечно же, есть любимое заведение, где и сахар нормально кладут, и зерна качественные, и бариста не хамят. Собственно, в одного такого картонно-вежливого с высеченной рабочим уставом улыбкой он и влюбился. Потому что иначе никак — это же розовое пятно среди бетонных офисов и деловых костюмов, это лютый диссонанс между языком и глазами: вроде и разговаривает вежливо, но вот в зелени глаз такая вечная остринка. Ран еще не был знаком с ним, когда понял, что по характеру он — ходячая язва. Хайтани сразу обратил на него внимание, но представлял, скорее, как красивый предмет декора. Так он думал и не замечал, что кофе вкусный и в других местах. Ну, вкусный. И что? Нигде ведь больше нет этой куколки Барби, которая накофеварит тебе двойной латте на соевом, а потом — наверняка же — за глаза будет звать буржуем и плеваться о том, какая же хуйня эта соя. Откуда же у него такие выводы? Да просто видел пару раз, как тот уходил со смены. И каждый раз садился в машину к новому мужчине. И весь флер недосягаемой чистоты и очарования рассыпался. Ран однажды запросто подошел и позвал на свидание. Харучие согласился. В тот же день они переспали в первый раз. И во второй тоже. И в третий. Продуктивное вышло рандеву. Хайтани и сам не заметил, как их встречи стали постоянными, как этот мальчишка стал значить для него нечто большее, чем партнер для взаимного удовлетворения. Сам не проконтролировал тот момент, когда предложил ему отношения, а Акаши отказал. Только потом, узнав, что же таится за вечно надменной улыбкой, Ран понял его. Санзу согласился встречаться только ради эксперимента. И только потом, узнав, что прячется под этим дорогим костюмом, понял, что это было самым правильным его решением. Хайтани же сознан для любви, он много лет растрачивал ее на младшего брата, пока тот не повзрослел и не встретил ту, чья любовь оказалась для него более желанной. Он любил жизнь и родной Роппонги, любил то, что делает, и то, ради чего существует. Человек, который любил любить, повстречал того, кто так сильно нуждался в этом. Так и родился союз Хайтани-Акаши. — Я люблю тебя, — выдыхает Ран в перерыве между поцелуями в шею и сладкими стонами Санзу. Харучие, как всегда, не воспринимает эту фразу всерьез, по-прежнему ища в ней ложь. И надеясь не найти. Юноша плотнее обвивает его торс ногами, притягивает ближе и ближе, пока Хайтани умело ласкает сразу оба их члена. Харучие поддается ему, но уже без изначальной плавности, им завладевает жажда, и утолить ее может лишь Ран. И он понимает, полностью разделяет ее, оттого и движения руки все более быстрые, оттого и колечко пальцев сильнее сжимается. Харучие во всей своей красе — наверняка ведь даже не понимает, насколько великолепен с подобного ракурса. Вот ему просто хорошо, а Хайтани вдвойне: заставить этого парня кончить — отдельное удовольствие. Рану уже многого не требуется, поэтому, после того, как ручка Акаши протискивается меж их разгоряченными телами, оргазм не заставляет себя ждать. Харучие отстает ненадолго, но поработать с ним все же приходится. Хайтани даже ладонью не шевелит — вошел его самостоятельный мальчик во вкус, сам бездумно тычется губами в его подбородок, сам двигает бедрами в своем собственном темпе, пока в потоке стонов не слышится имя Рана, пока не пачкает спермой его руку, пока не становится так приятно. Хайтани, откровенно говоря, любуется им — такие моменты, пока он разгорячен после секса, растрепан, с покрасневшими щеками и довольной-предовольной улыбкой, бесценны и бережно хранимы в его памяти. Санзу — это то, чем хочется заполнить все свое существование и не жалеть, что места ни для чего больше не осталось. Пусть всегда будет он, и именно такой — счастливый, любимый, тающий в его объятиях. Именно такой — невыносимый, сложный, язвительный и вздорный. Отчего же и таким его не любить? Сколько уже ссорились! А потом все равно, дуясь и не разговаривая, засыпали в обнимку — вместе все же теплее. Ран не переносит холод, Харучие натерпелся его слишком много. Достаточная же причина для того, чтобы оставить лед только лишь для напитков и развратных игр?