Не касайся

Риндо сам не понял, в какой момент это произошло. С одной стороны, постепенно. Сначала между бесконечными отчетами перед глазами все чаще мелькали блондинистые кудри, и было это так реально, что и не понималось: это фантазия, или он, действительно, в кабинете не один? Потом он запомнил его запах — вишневый пар одноразки, мятная жвачка, жирный бальзам для губ на морозе преследовали Риндо дома, в офисе, в толпе. И опять же, как понять: это ли правда или же бред влюбленной фантазии? Хайтани часто искал его в толпе. И не всегда для этого ему требовалось наваждение. Не всегда периферическое зрение улавливало черную спину с золотой свастикой, не всегда краем уха слышался его звонкий голос. Парк вокруг храма Мусаши — Риндо взял привычку прогуливаться здесь, закрывая тату на шее водолазкой, надеясь не столкнуться с ребятами из Свастики и — одновременно, — желая этого. Как бы отреагировал Манджиро при случайной встрече: дружелюбно бы улыбнулся или неловко пожал плечами, спеша удивиться? Что бы он сделал, забреди Риндо на собрание его банды: тут же прогнал бы чужака или лишь подмигнул бы над головами подчиненных? — Он бы послал тебя нахер, — отвечает Харучие на его фантазийный и чисто теоретический вопрос, — как только сбор бы закончился. Ты че? Свастоны — это святое для него. Он не потерпит присутствия врага. Может, с Риндо-братом-Рана-который-парень-Харучие он дружит, но вот Риндо-руководитель-Бонтена ему явно не внушает симпатии. Хайтани только шипит в ответ и касается виска, будто там стрельнуло. Определенный факт, впрочем, действительно вызывал у него головную боль. Потому что это неразрешимый конфликт и откровенная (немного, впрочем, странная для него) вражда: Токийская свастика и Бонтен не ладят. Мало кто на все сто понимал суть этой неприязни, и попытки Риндо разузнать хоть эпизод этой истории упирались в одной железное и банальное: Курокава Изана, непосредственный лидер Бонтена, на дух не переносит Манджиро. Сложно было сказать, взаимны ли эти изанины чувства. Майки всегда соскакивал с этой темы, как не потерявший силу духа уж со сковородки. Только вот очень странно пялился на бонтеновские татуировки братьев, будто у него чесались зубы откусить их. Риндо порой и забывал, что они враги. Одна розоволосая бестия прочно объединяла их. — Похоже, придется выбирать: карьера или любовь… — Санзу складывает из пальцев сердечко, произносит это с таким наигранным драматизмом, что Хайтани хочется пронзить это «сердце» чем-то из столовых приборов. Только вот Ран за такие фокусы голову открутит даже родному брату. — Советую, первое. Работа хоть постоянная. — Да в жопу тебя, — нарочито медленно и угрожающе произносит Риндо и, пока тот уже ухмыльнулся, но еще не успел открыть рот для шутки, добавляет: — шваброй. Харучие закатывает глаза. С ним у Риндо отношения сложно-хорошие и проработанные — возлюбленный брата, приблудная часть семьи, нужно ладить. Рин не то чтобы не переносил Санзу на дух, это давно в прошлом. Скорее, просто не доверял — но это чисто братское. Были времена, когда младшего Хайтани передергивало от самого факта существования этого человека. Он знал о его незавидном прошлом, знал его характер и всей своей атеистической душой молился, чтобы Хару нашел себе другого драгоценного папика и оставил его брата в покое. Их общение не задалось как-то сразу же — просто Риндо заранее надыбал и прочитал досье, поэтому на совместный ужин ехал в состоянии глубокого скепсиса и предчувствия скандала. И он — скандал, — бахнул, как неисправный ядерный реактор, в котором опасен не столько сам взрыв, сколько вытекшее топливо. Просто оказалось, что Санзу за словом в карман не лезет: матерные у него всегда наготове. В общем, отношения Риндо с потенциальным будущим зятем не задались еще до знакомства. Но в то же время Хайтани не мог не отмечать то, как благоприятно эти отношения повлияли на них двоих — как сильно изменился его брат, впервые за долгое время почувствовав себя счастливым в отношениях, какие метаморфозы претерпел некогда диковатый и щерящийся по поводу и без Харучие. Даже сегодняшняя их встреча началась с получасового рассказа о поездке в Париж и шутки, что это репетиция медового месяца. Риндо посмеялся. Нервно, ведь он давно уже понял, что то на то и выйдет. А уж радоваться за брата или сочувствовать — это вопрос времени. Нельзя было говорить об их дружбе с Харучие — Риндо считал, что сносного общения в их случае достаточно. Однако сейчас, когда ему потребовалась помощь, он без зазрения совести обратился к Санзу. Просто круг его близкого общения ограничивался лишь двумя людьми — этой розовой куколкой и братом. И если Ран, у которого за плечами десятки соблазненных обожателей, еще мог дать несколько советов по обольщению, то все они были бы пространными и общими, в то время как Манджиро явно относился к тому типу людей, что требует особого подхода. А Харучие знал все входы и подъезды к этому человеку. — Ну и кто из нас в жопе сейчас? — Харучие вздергивает бровь и, пристально глядя на собеседника, опускает подбородок на сцепленные ладони. — Это не я замахнулся на… — один палец поднимается вверх, указывая одновременно и на потолок, и на уровень сложности ситуации, — Майки. Впрочем, даже на разговор с ним Риндо решался долго. Раньше он не афишировал, что его привлекают парни, не говорил даже брату, и по сути Харучие — первый, перед кем он сделал каминг-аут. Но две главные загвоздки торчали в том, что понравился ему а) лучший друг Хару, б) парень на целых десять лет младше. Санзу, к счастью, не посмеялся над ним, умело скрыл удивление, за что Рин был ему благодарен как никогда. Он совершенно не понимал, что делать в своей ситуации. Поэтому сейчас он лишь смотрит на этого мальчишку, на его недоеденный чизкейк, на подарки брата, которым обвешаны его руки, на искрящиеся зеленые глаза и понимает, что наступил на те же грабли, что и Ран, — влюбился в малолетку. — Манджиро мне очень нравится. Поэтому мне бы хотелось, чтобы у нас что-то получилось. Харучие на это остается только вздохнуть и нажать на звоночек, чтобы позвать официанта. Рин пригласил — значит, он платит — значит, можно не мелочиться. Но каково удивление Хайтани, когда вместо очередного десерта тот заказывает саке. В три часа дня. Риндо не жалко, Риндо волнительно. Он ожидал шуточек про смену ориентации, и наверное, если бы Санзу воспринял их разговор играючи, ему было бы легче. Тогда бы казалось, что в его чувствах ничего странного нет, что все повседневно и банально, будто все будет просто, как в типичных советах по пикапу. Харучие воспринял новость так, будто у Рина не влюбленность, а рак третьей степени, и теперь нужно выбирать между эвтаназией и бесполезным лечением. И была в этом доля истины: он не мог ни назад, ни вперед, ни забить на свою симпатию, ни нырнуть в нее с головой. Алкоголь подают быстро, и Харучие немедля разливает саке по чашечкам, после чего подает одну Риндо. Наверное, выпить, и правда, стоит. Обоим: Хайтани впервые просит у кого-то помощи в вопросе отношений, а Санзу впервые приходится узнать, что на его лучшего друга положил глаз якудза. А уж выпить радостно или как на поминках — вопрос другой. — С Майки сложно, примерно как с покером при незнании мастей, — непривычная серьезность Харучие сильно выбивает его настроение из колеи, ведь Риндо редко видит его таким. — Манджиро тяжелый, но подъемный. Я дам тебе парочку советов для одного свидания, и если после него ты не передумаешь, то подскажу, что делать дальше. Они чокаются посудками. Выпивают. Риндо чувствует некоторое облегчение. Харучие морщится и промокает рот салфеткой. — Запоминай. Первый пункт будет самым главным: есть одна вещь, которую ни за что нельзя делать с Манджиро. — И что это? — Это… — Санзу заминается, пытаясь сформулировать свою мысль менее пафосно, но затем решает оставить как есть. Он поднимает глаза над смятой салфеткой, и от его хмурого взгляда Риндо становится особенно не по себе. — В общем, просто не люби его, и все будет хорошо. ___ Выпить, чокнувшись, — это вообще хорошая примета. Выпить — это в принципе замечательная идея, и Риндо рад, что она все же стукнула ему в голову перед свиданием. Трезвым Хайтани бы не вывез, а вот доза бурбона перед выходом из дома может облегчить любые страдания и терзания душевные. Чего только стоит эта тьма в обрамлении красивых ресниц — уж взгляд Манджиро Риндо ловил на себе постоянно и все никак понять не мог, ему льстит это или лишь вызывает тревогу. Вишневый дым окуривал, подслащая дыхание, но — вдох за вдохом, — и горло приторно сводит. Риндо вообще непривычный до неловкости. Но с Манджиро отчего-то все совершенно другое, отраженное в разбитом зеркале. Риндо всегда считал себя волком, диким, когтистым, с застывшей в оскале пастью и напряжением в мышцах, готовых к смертоносному выпаду. Сейчас он чувствует себя осиротевшим волчонком, оказавшимся запертым в клетке с бешеной лисицей. С бешеной, но уснувшей лисицей — и нужно ступать на крепкие половицы, чтобы не скрипеть, нужно тщательно подбирать слова и не уходить с шепота, не делать резких движений, пока она не раскрыла свои красные лихорадочно блестящие глаза и не вцепилась в его глотку. Риндо шумно вздыхает, и это — неожиданно, — все же привлекает внимание Манджиро. И он чувствует себя заранее проигравшим, потому что готов сам себе разорвать горло, не мучаясь болезненным ожиданием смерти. — Устал, Ри? Хочешь кофе или чая? — задавать этот вопрос, собственно, поздно. Они уже в квартирке Майки, а что еще делать в гостях, кроме как вежливо кивать и хвалить какую-то зеленую с ягодами отраву, когда хочется старой доброй водки. Молодежь любит наворочанные чаи. Риндо с тех пор, как его брат съехался со своей розовой пассией, совсем не хочется заходить к нему в гости. Точно напоят какой-то бурдой. — Или, может, закурить? Хайтани смотрит на него. И, вообще-то, не видит ничего угрожающего. Строго говоря, обычный пацан двадцати лет, белокурый, низкорослый, но довольно коренастый, с лисьими глазами, в темной радужке которых поблескивает та еще хитринка. Риндо отдаленно понимает, что ничего необычного в нем нет. Но все равно раз за разом продолжает дорисовывать в голове его портрет — и вот уже он готов растечься лужицей, когда волосы Майки случайно касаются его плеча, ведь кажется, что они шелково-мягкие, и вот уже ему не по себе, когда он ловит на себе его взгляд, в котором ни то усмешка, ни то привычная веселость, ни то такой водоворот, в какой хочется запрыгнуть с разбега и утонуть. — Не хочу. Спасибо. Сано просто кивает и закуривает сам — в этот раз обычную сигарету, а не электронную, и запах в комнате поднимается сладкий, яблочный. Манджиро, как оказалось, любитель пахучек всяких. И почему-то это понятно с первого взгляда. Хайтани познакомился с ним года полтора назад на семейном ужине: тогда их с Харучие отношения еще были катастрофичными, и тот привел с собой Майки, надеясь, что хотя бы при постороннем скандал не затеется. Риндо ждал чего угодно, но точно не того, что напротив него посадят это нечто с кольцом в носу и незакрывающимся ртом. От ругани это, конечно, не спасло вечер. Но зато свело его с лидером Токийской свастики, за что хотелось поблагодарить это счастливое совпадение. Потому что этот мальчишка стал единственной причиной, почему Риндо ушел в тот вечер из ресторана, улыбаясь. — Еще раз спасибо. Я очень люблю цветы. — Манджиро трогает пальчиком лепесток желтого ириса, поглаживает сердцевину. Конечно, Хайтани подарил ему букет — как и положено, пышный, дорогой, цветастый, такой, который влез только в трехлитровую банку. Майки сидит за столом, курит и, подперев щеку кулаком, безотрывно любуется подарком. И, матерь божья, улыбается. — Как думаешь, это эгоистично? Они ведь дорогие, но живут в вазе всего пару дней, а потом превращаются в компост. — Эта индустрия процветает. Во всех смыслах. — Риндо, пользуясь моментом, украдкой осматривается. Майки живет в небольшой съемной квартирке, где единственная жилая комнатушка — это и зал, и спальня, и гардеробная. Его поражает то, как все же это место обжито — плакаты, не совсем ровно прибитые полки со всякой всячиной. Сам он не видел смысла прирастать к дому, которому владельцем не являешься, привозить в него что-то памятное. На полках много розовых штучек и розовых фотографий — Хайтани про себя фыркает, ведь очевидно, кто припер сюда это. — Цветы специально выращивают для флористов. Их великое множество: что-то срывают, что-то сажают. Невозможно быть моралюгой до такой степени, чтобы оплакивать растения. Манджиро какое-то время рассматривает цветы, отложив курево в пепельницу и покрутив банку в руках. Риндо — какую-то стремную фигурку в виде мультяшной морской звезды в зеленых плавках. — Ри, — снова зовет он и вяло потирает лицо подушечками пальцев, — мы же можем говорить как взрослые? У нас сегодня будет секс? Просто если да, то давай сейчас, а то меня немножко в сон клонит после вина. Он выпил вроде немного, но сколько худосочной полторашке надо? Риндо принял гораздо больше, и у него ни в глазу уже. После того злосчастного семейного ужина они виделись часто, потому что Хару приводил его в гости, приглашал на вечеринки или в клуб, когда отправлялся туда с Раном и Рином. В такие моменты Риндо с Манджиро оставались вдвоем, потому что ранзу упархивали от них далеко и надолго. Хайтани-младший чувствовал себя нянькой, потому что за этим сорванцом глаз да глаз. И вскоре его близость ему полюбилась. Его голос, запах, тепло его ладошки в руки, его голова на плече, его сопение и пьяное подпевание какой-то попсе из магнитолы стали желанными и причинными — Риндо сам не понял, когда стал предлагать брату выпить вместе, в душе надеясь, что его розовое чудище притащит с собой Майки. И все же их сложно назвать друзьями. Скорее — людьми, которых держит друг подле друга один общий знакомый. Манджиро всегда был доброжелателен и с некоторой фамильярностью раскован, несмотря на неприязнь к Бонтену, и это сбивало с толку. Просто потому что он общительный и яркий в противовес вечно хмурому и отстраненному Риндо — если бы могли производить огонь, они бы были петардой и огнивом. И было все время непонятно, работает ли этот вселенский закон, по которому противоположности притягиваются. Сано мог часами болтать с ним о чем-то, пока Хайтани лишь молча кивает, впитывая в себя любую каплю информации об этом человеке (с житейской стороны, ведь досье уже давно нарыл и заучил), а потом даже не спросить, как дела. Сами по себе они не общались, и все их взаимодействия будто нарочно происходили под строгим надзором Рана и Хару. Риндо это огорчало — сам он не решался писать Майки, особенно с учетом того, что и тот тяги к этому не проявлял. Однако был все же один в их недодружбе момент, выходящий из ряда вон, который, впрочем, так же произошел не без помощи ранзу. Если вкратце, до того вечера Риндо и не думал о трех вещах — что у него будет секс с мужчиной, что у него будет секс с Манджиро, что у него будет секс в постели его брата. То была новогодняя ночь, которую справляли уже привычным квартетом. Было весело, алкогольно и шумно. Только вот часу в третьем ночи изрядно выпивший Ран начал канючить, что устал и больше не сдвинется с места — а пристроился он на коленках Харучие, которому ничего не оставалось, кроме как смириться со своим положением и подыскать более удобное положение для них двоих. Вечеринка была окончена не самым лучшим образом, потому что убирал в холодильник угощения и не до конца пустые бутыли Риндо, что был самым трезвым из всех, уже в сонной тишине и полумраке одних горящих гирлянд. Санзу вскоре отправился к возлюбленному в блаженное царство Морфея. Манджиро пропал куда-то еще в начале уборки и появился в дверях зала лишь тогда, когда Хайтани по доброте душевной попытался разбудить Харучие, которого, по скромным ортопедическим подсчетам, должно было скрючить к утру. Появился и, пьяно улыбаясь, поманил Риндо пальчиком. Такой просто жест, а у Хайтани напрочь сорвало крышу. Наверное, от радости, ведь тогда он понял, что Майки нравятся парни, и сам Риндо, наверняка, тоже. Они даже не заводили разговора об этом. Наутро Рин проснулся в пустой постели. Манджиро вел себя как ни в чем не бывало, отчего возникали вопросы насчет влияния спиртного на его память. Риндо мечтал в это верить, тщетно отсрочивая момент смирения: для Майки та ночь не значила ничего. Тем не менее на нынешнюю встречу он согласился, точно зная, что это будет свидание. И остается только догадываться, насколько серьезно для него это слово. — Или ты из тех, кто на первом свидании ни-ни? Как бы… повышенной социальной ответственности человек? — Нам необязательно это делать. — отрезает Риндо, возможно, слишком сурово, отчего приходится прочистить горло и натянуто улыбнуться: — Лисенок, не хочу чтобы ты понял что-то неправильно. Я сводил тебя в ресторан не для благодарности в качестве твоего тела. Более того — я был бы рад повременить с этим, ведь ты сам знаешь, что любовник из меня… такой себе. Хотелось бы, чтобы наши с тобой отношения, если они все же сложатся, для начала достаточно окрепли. Да и да. Риндо зовет Манджиро лисенком уже давно. За этим не стоит никакой истории из разряда пет-плея. Просто Майки хитренький, светленький, юркий, и глаза у него с таким прищуром лисьим, всегда обещающим какой-то острый выпад. На клыки, коготки и язычок он резок мастерки, так, что временами хочется что-то из этого укоротить. Сано нравилось его прозвище, и вряд ли он задумывался, насколько оно ласковое по своей сути. Иное же «да» заключается в том, что свой первый секс с этим парнем Рин считает ужасным и может описать коротко и емко — пятерка неловких толчков. Искренне надеясь, что это было все же не так плохо, как сложилось в его представлении, и причина молчания Майки вовсе не в солидарности предпочтений. Хайтани чувствовал, что опозорился и впервые лет за двадцать своей жизни припомнил семантику слова «стыд». Вроде ведь мужчины категории «тридцать и далее» должны отлично трахаться, иметь богатый опыт и познания в этом. У Риндо было не так много партнерш вопреки устоявшему мнению, что Хайтани — любовники от черта. Этим грешил, скорее, Ран, но и тот как-то подозрительно оселся в последнее время, будто взаправду собрался замуж… Его младшего брата такая скудная сексуальная жизнь вполне устраивала, и за тем прятался глубочайший комплекс и кризис самоидентификации, разыгравшийся в нем в уже относительно позднем возрасте. Рин на четвертом десятке только начал осознавать себя. — Можно нескромный вопрос?.. — у Сано глазенки прямо горят в полутьме. Сигарета уже в пепельнице, и парень только удобнее устраивается на стуле, ноги поджимает, потягивает спину. И позу принимает совсем детскую — с руками на коленках. И что-то инфантильное в этом есть, и в самом деле: в его растрепанной гриве, в осоловевших после выпитого глазах, в его домашних коротких шортиках и футболке, что задирается при каждом движении рук, открывая плоский живот с металлической блестючкой в пупке. Хайтани сглатывает — выглядит этот пирсинг еще сексуальнее, чем его нахвалил Манджиро в одном из разговоров. И отказать он, конечно, не может, да и сути вопроса не слышит, поэтому на автомате кивает, даже не представляя, на что соглашается. — Прости, но как так получилось, что у тебя не было партнера? Ты же симпатичный, интересный, при деньгах… и тебе уже много лет. Тебя это не интересовало до какого-то момента? А взгляд-то бегает от зрительного контакта, прячется под потемневшими со временем прядками натурального блонда. Майки заметно хочет увести тему от той неудачной ночи, но при этом ему слишком интересно. Любопытство борется с осторожностью — настоящий лис. Хайтани усмехается так же, как заядлые курильщики, когда говорят о вреде сигарет. — Только мужского пола. Парни всегда привлекали меня, но во времена моей юности это было довольно… проблемно. Не так, как сейчас. Мы с братом выросли в чисто пацанской хулиганской среде, где это, ну… не поощрялось, мягко говоря. Не то чтобы меня когда-либо ебало чье-то мнение, но отпечаток какой-то отрицательный наложился в подсознании. Я пробовал отношения с девушками, но это был плохой опыт, к которому я не хотел и не хочу возвращаться. Я разочаровался в отношениях, и потому как-то обходил эту сторону жизни. Я не жалуюсь, сейчас даже рад, потому что иногда оглядываюсь назад, вспоминаю нравившихся мне людей и осознаю, что… нахер их всех. Наверное, не особо мне это и нужно было. Неправда. Каждому человеку, если он не из объектофилов, нужен человек, а тепло и ласка — это естественное подсознательное желание. Хайтани сформировался на установке, что парень обязательно должен любить девчонку, иначе он педик, заднеприводный, и нужно бы его хорошенько вздрючить за углом бара. Риндо не говорил о своем влечении даже брату. Нет, он не боялся осуждения — нечего ожидать от чужих людей то, что сам выливаешь на себя регулярно. Неопределенность, неправильность и бешеная жажда романтической любви тяготили, ведь сливались в ядовитый сплав. И дурашливый мозг юного Рина не придумал ничего лучше, кроме как избегать щекотливых мыслей. — Но вот Ран уже почти два года встречается с Харучие, и это стало хорошим примером для меня. Почему-то я смотрю на них, и мне легче думать обо всех этих вещах. В конце концов, брат счастлив, и это для меня главное. Но и самому тоже хочется чего-то такого… Поэтому я решил в следующий раз не сопротивляться и попробовать с человеком, который мне понравится. Вуаля! — Риндо обводит ладонью в воздухе фигурку Манджиро и улыбается уже естественнее, более по желанию. — На самом деле, я из-за своей ебанутой подростковой херни много лет думал, что мне нравятся и мужчины, и женщины. Но со вторыми у меня как-то никогда не получалось ни в общении, ни в сексе, отчего я ставил крест на отношениях в принципе. И только теперь я понимаю, в чем причина. Просто я гей. И он выдыхает. Сказать это оказывается проще, чем он думал долгое время. С языка будто спадает тяжелая цепь, и Манджиро первый, кто слышит, как Риндо говорит о своей ориентации так прямолинейно. Хайтани чувствует некоторый трепет: это ведь его лисенок, он первый во всем, и отчего-то именно его хочется посвятить в такую интимность. У Майки мина заинтересованная: бровки вверх, и губы так поджаты, что Риндо хочется их поцеловать. Вообще близость Манджиро всегда действует на него гипнотически — кажется, если бы он лишился всех органов чувств, то все равно бы ощущал этого человека мурашками на коже и танцем фибр души. Наверное, так реагирует тело человека на объект влюбленности. — Это звучит… грустно, — выдает после недолгого раздумия Сано, с пьяной сонливостью потирая висок пальцами. — Но я рад, что теперь ты не ограничиваешь себя и двигаешься дальше. Но насколько далеко ты готов зайти? — В смысле? — не понял Хайтани. — До финиша. Я мало что смыслю в отношениях, но готов попробовать и, если нужно, научиться. Манджиро внимательно на него глядит, и черт его знает, что он видит в темноте своим животным зрением. Это ощущается, скорее, физически, чем понятийно, но вот его движения заметны уже отчетливо. Майки слегка подшатывается, когда выталкивает из-за стола стул, когда, опираясь об него же, медленно подходит к кровати, где сидит его гость. Мебели в комнатушке ведь слишком мало даже для одного жильца. Шаге на третьем координация его, казалось бы, подводит, и Риндо торопится схватить парня за плечо, как его рука оказывается оттолкнутой. Майки упирается рукой в его колено, но вместо того, чтобы выпрямиться в полный рост, опускается лишь сильнее, пока не оседает на пол так, что оказывается у Риндо между ног, а его щека не касается жесткого внутреннего шва штанины. — Ты чего это, хитрый лис? — У меня от твоего «лисенка» хвостик дыбом встает, — ровным полушепотом выдает Майки и хищно поднимает уголок губ, пока его сжатая ладонь медленно тянется к лицу Хайтани, пока указательный палец распрямляется и описывает в воздухе уж слишком знакомый жест, которому Риндо не в силах сопротивляться. Пальцы Майки не когтистые, они нежно зарываются в волосы на затылке, толкают его голову вниз, и Хайтани смотрит лишь на его улыбку, проверяет, нет ли там опасных острых клыков. Но наверное, если бы они и обнаружились, это уже бы его не остановило. Риндо рывком преодолевает это мизерное расстояние между ними и, зафиксировав снизу его подбородок коленом, чуть приподняв, впивается в губы Манджиро.