Не касайся

Риндо сам уже не понимает, в какой момент все вывернулось именно так. Он старательно прокручивает в голове события последних двух дней — раз за разом, будто видео на повторе. И кажется ему, что все складно и логично: вот он собирается с чувствами, вот откровенничает с Харучие и впервые просит его помощи. Вот с отчаянно колотящимся сердцем и не слушающимися пальцами, что так и тянутся к стрелочке выхода из чата, набирает для Майки простенькое сообщение, и они впервые разговаривают просто так, не по делу. А дело у них всегда одно — взаимоотношения Рана и Хару. Вот он забирает его и подвозит до ресторана, любуется, ведь нечасто видит этого сорванца в рубашке и пиджаке, ухаживает за ним, подливая вино, они болтают весь вечер. Вот катят обратно к его дому, вот Манджиро приглашает провести еще немного времени вместе, а Риндо, как влюбленный дурак, соглашается и поднимается в его логово, точно зная, что окажутся они там наедине. И вроде бы уже тогда должно было стать очевидным, к чему это приведет. Не то чтобы Хайтани не допускал такой вероятности… Но сейчас он чувствовал себя, как школьник, который решал уравнение, подсмотрев в решебнике ответ, и получил не то, что было нужно. Обычно на математике где-то теряется минус. Риндо минусов в сложившейся ситуации не видел, ведь Манджиро уже давно переместился на его колени, не прекращая целовать. И все же некоторое ощущение парадокса не покидало его: он желал Майки всем сердцем и чреслами, однако сейчас, когда мечта несется к своему исполнению, сам Рин готов притормозить. Сано чрезмерно напорист — настолько, что дышать получается лишь при коротких разрывах поцелуев, а мысли сбиваются в сплошное метельное месиво, в котором не видно дальше чужого носа, кончик которого то и дело трется о его щеку. Риндо ищет рычаг тормозов и находит его на талии Майки, крепко сжимая ее руками, пытаясь усмирить разбушевавшегося демона-да-точно-демона-лиса. И Манджиро поддается, послушно поднимается по чужому велению. И Хайтани — о, дьявол — наконец-то может вздохнуть. На языке послевкусие Майки и яблока, в руках — тепло его кожи, искаженное мятой хлопковой футболкой. У Риндо, от силы, секунд десять на подумать. Манджиро послушно приземляется рядом с ним, но не успевают их руки и разомкнуться, как он тащит Хайтани на себя, опускаясь спиной на постель и тем самым увеличивая тягу. Игривый зверек не собирается выпускать из своих лап добычу, но опасности отчего-то не ощущается. Густой мех маскирует когти. Рин поддается этому импульсу — выбора особо нет. Он падает сверху, опираясь руками по обе стороны от юноши, пока тот все еще сжимает лацканы его пиджака. Сано улыбается, его глаза лихорадочно блестят, и это видно даже в залегших тенях на лице. Риндо, пользуясь моментом, переносит вес тела на локоть и освобождает руку, после чего легко касается его щеки, чуть щекоча, поднимается пальцами вверх по виску, лбу, зарывается в волосы. Кажется, в его влечении к Манджиро слишком много нежного и трепетного — это и желание приголубить, обласкать и наблюдать, как он трется о протянутую руку. Риндо — если не поспешно говорить о таких вещах, — хочет его целиком полностью, не одну лишь бездушную оболочку этого молодого красивого тела, но и то, чем оно движимо. Рин готов к тому, чтобы взять на себя ответственность защиты и заботы об этом человеке, и даже забывает порой о том, что этот белокурый сатаненок умеет за себя постоять таким образом, что оппоненты оказываются плашмя на земле. Рин просто влюблен и жаждет близости с объектом обожания, даже если она пугает. Страх ошибиться — это главная причина риновых годовых молчаливых убиваний по Майки. Хайтани все еще прокручивал в голове неудачные опыты отношений, анализировал, но так и не понимал, насколько правильным был партнером. Что он ни делал — а отношения трещали по швам постоянно. Но теперь все должно быть иначе. Хайтани впервые действительно хочет, чтобы все получилось. Манджиро привлекает его не только лишь телесно, но и на каком-то физико-химическом уровне, по которому полярные стороны магнита тянутся друг к другу. Риндо всегда считал себя серьезным и закрытым человеком, который в качестве социума приемлет лишь своего брата. И ничего удивительного не видел в том, что его потянуло в сторону Сано, живого, активного, общительного. Разочаровавшаяся и вялая душа Хайтани подняла пожухлые листки к солнцу, только оно взошло на горизонте. Хайтани считал, что его чувства к этому парню так же естественны, как если бы они были героями какой-то печатной истории, — пусть даже и на второстепенных ролях за ранзу, — которым автор задумал романтическую линию и кучу поводов для сближения. Главный из которых — желание влюбиться и наслаждаться любовью. — Рин… — голос Манджиро — это ласковый полушепот. Его ладонь отвечает тем же действием — касается лица Хайтани, очерчивает лоб, мягкую щеку, скулу, линию подбородка, поднимается чуть выше, туда, где нос, и проводит от переносицы до самого кончика. — Какой же ты, блять, красивый… как модель. Кажется, я теперь понял, что такое знаменитое хайтаниевское обаяние! О, об этом легенды ходят в определенных кругах. Вот только нелюдимого и чурающегося любого общения Риндо они мало касаются обычно. Тем не менее сейчас он впервые за долгое время чувствует, что в нем есть что-то привлекательное. Ведь в томном взгляде Манджиро поблескивает восхищение, пока он поглаживает пальцем небольшой металлический гвоздик на правом крылышке носа Хайтани. Рин считал пирсинг детским визгом о своей якобы индивидуальности, и сделал его, по большей части, из желания быть ближе к Майки, понять его, если это возможно. И его поступок оценен по достоинству — Сано вновь приближается к его губам, но затем, лишь чуть мазнув, целует в щеку, в место прокола, в подбородок, и Рину не остается ничего, кроме как блаженно прикрыть глаза. — Ты же сам, черт возьми, чудо. И это правда. Риндо всегда любуется Манджиро — а зацепиться вниманием уж есть-то за что. Сейчас он неосознанно глядит на его аккуратный вздернутый нос, проколотый по современной моде — подковка септума через перегородку и колечко в крылышке. С той же стороны, что теперь у Хайтани. Затем он смотрит, как тот облизывает губы, и те влажно блестят. И точно знает, что спрятавшийся за ними острый на сарказм язычок тоже проколот. Более того, теперь Рин знает, как ощущается поцелуй с такой приколюшкой — оказывается, это не холодно, это ничуть не мешает наслаждаться друг другом. Манджиро весь необычный для него — хотя бы тем, что это лис, а не человек. И тем, что смог покорить его прокуренное и пропитое в одиночестве сердце. На разгон у них всего несколько минут, и вот поцелуи становятся глубже, мокрее, асфиксичнее. В них хочется забыться так, будто за пределами спальни нет уже ничего. В них хочется утолить всю скопившуюся за много лет телесную жажду, и поэтому Хайтани, будто высвобождая что-то давно закупоренное, без задних мыслей и стеснения трогает Манджиро. Именно так, как давно хочет: задирает футболку до самой груди, оглаживает бока, пока пальцы не натыкаются на резинку шорт. Кожа у Сано теплая, поразительно, будто он температурит. И в самом деле щеки и уши розоватые от вина. Рин, боковым зрением подметив эту милую деталь, тут же целует краешек уха. С губ Майки срывается вздох, слишком томный, слишком тихий, — и сразу ясно, что задета какая-то особенная зона. А Манджиро под ним податливый, мягкий. Он послушно изгибается, ведомый чужими руками, и будто как-то так невзначай прижимается ближе, да так настойчиво определенными местами, что тугой на намеки Хайтани все понимает. Тело у этого паренька диковинное для хулигана — худощавое, стройное, с мягким животом чуть впалой грудью. Риндо в жизни не поверил, что этот чахлик способен постоять за себя, если бы не понимал, что сила — это обязательное условие для лидера. А уж откуда она в таком теле — загадка. Но это неудивительно. Манджиро — тот еще ребус. Риндо, сам уже не понимал, кто кем командует, отвечает на его призывные действия, размашисто проходится ладонями по бедрам, ягодицам, отчего Майки прогибается, заставляя их тела прижаться одно к одному, и довольно фырчит, сплевывая запавшие на лицо волосы. Хайтани помогает ему с этим, заправляет мешающие прядки за уши, после чего снова целует: раковина, хрящик, выпирающая косточка челюсти и — наконец, — шея. Риндо всегда казалось, что поцелуи в эту зону особенно интимны, поэтому он проводит губами вдоль сонной артерии, упиваясь тем, как отчетливо здесь чувствуется сердцебиение, как здорово здесь пахнет невыветрившимся парфюмом. Майки прикрывает глаза и снова вздыхает — теперь уже громче и похоже на стон. Риндо не нравится, что он такой тихий. Неясно, все ли правильно он делает. — Рин, а как именно ты хочешь это сделать? — вдруг спрашивает юноша и тут же морщится, когда в качестве ответа получает обыкновенный поцелуй, который ни о чем ему не говорит. — Неважно, как, — хриплым шепотом все же выдает вошедший в раж Риндо, исцеловывая все части его лица и шеи, до которых только может дотянуться. — Лишь бы с тобой. — Классно. Значит, ты не против, если во время самого процесса мы будем в обратных позициях? — наверное, это единственное, что вообще могло остановить Риндо. Он отрывается от Майки, осоловело качая головой, как-то заочно соглашаясь, сам толком не понимая, на что. О чем речь, он понимает только в следующий момент, когда парень с облегчением улыбается и откидывается на подушки: — Слава черту! Я просто больше активить люблю. — Ладно, — пожимает плечами Риндо, пока внутри параллельно сжимается и нечто другое. На самом деле, предложение показалось ему чертовски неожиданным. В ночь их первой близости Майки без вопросов оказался снизу, там же он был и в мечтах Риндо. Он фантазировал о том, какой Сано ласковый и податливый под ним, как юноша прогибается, получая поцелуи то в шею, то в спину, как выстанывает его имя, сжимая в кулаках простынь. Хайтани никогда не думал, не грезил о том, чтобы самому когда-либо оказаться под кем-то. Мысль об этом не пугала и не напрягала — ее просто не существовало на просторах риндовского подсознания. А теперь она оказалась там, словно вирус, но никакие лейкоциты не спешили бороться с ним. Поддались, позволили отравить организм. Потому что Рин решает не останавливаться. Потому что любит Майки, а не секс. Потому что готов пойти на эту бессмысленную уступку. И так поцелуй за поцелуем, прикосновение за прикосновением — и цыганский фокус: Риндо сам не понимает, как оказывается без штанов. Все складывается естественно и само собой, потому что покорность в крови у лис не водится. Губы у Хайтани, горячие и чуть влажные, беспорядочно тычутся юноше в шею, щеки, лоб. И Манджиро послушен до поры до времени, пока животная натура не напоминает о себе. Теперь уже очередь Риндо податливо следовать за его руками, пока он плашмя не опускается на постель, а затылок не чувствует мягкую подушку. Сано не трогает его губы, отстраняется. И медленно расстегивает ему рубашку, ангельски улыбаясь, будто совершенно не понимая, как пошло это смотрится. Хайтани остается лишь расслабленно прикрыть глаза и скомкать пальцами покрывало, когда необычайное блаженство начинает постепенно согревать его тело. И — поразительно (но, впрочем, неудивительно), — это ощущение накатывает именно там, где его касаются губы Манджиро: шея, грудь, вниз по животу. И все смазано, спешно, будто точно зная, какой эффект вызовет даже мизер. Уверенности кому-то не занимать. А вот у Риндо она пошатнулась в одном аспекте — он не уверен, что ему когда-либо еще было так хорошо в постели с кем-то. Раньше секс для него был, скорее, средством коммуникации, познания социума и убеждения, что как все Рин не может, что претят ему близкие контакты с людьми. Но каждая минута, проведенная наедине с Манджиро, ставит под сомнения все его знания о самом себе. Потому что удовольствие вполне осознанное, не навязанное. Полы рубашки беспорядочно расходятся в стороны, бесстыдно обнажая витиеватую татуировку. Майки проходится по ней пальцами. Риндо бы хотел, чтобы языком. Хотел бы, что тот спустился еще ниже — ниже пупка, ниже косых мышц. Чтобы расстегнул его ремень и — о господи, — сделал минет. Просто его перевозбужденный мозг уже слабо соображает. Просто желание уже упирается в молнию брюк. Но Сано не спешит, движения его чуть осоловелые. И юноша даже зевает. — Ты не слишком пьян? — с подозрением спрашивает Риндо, удивляясь тому, что едва оттягивает голос, будто в горле застряла липкая ириска. — В самый раз. — будто окончательно прогоняя сон, Майки выпрямляется, разминает спину, прищурившись. Хайтани мечтает только о том, чтобы парень наконец-то скинул с себя всю одежду, чтобы единственной вещью, скрывающую наготу, стали его руки. — Приподними-ка поясницу. Риндо не успевает среагировать, и поэтому следующее действие и кажется ему фокусом: Манджиро одним рывком дергает его брюки, и те оказываются спущенными на уровень колен. А может, просто засматривается на его сосредоточенное лицо и сам не понимает, каким махинациям добровольно поддается. В любом случае штаны быстро и скоро оказываются на полу вместе с бельем, и только в этот момент в сознании Хайтани появляются проблески — ему смутно и стыдно. Он совершенно открытый и голый перед Манджиро, и это не может не смущать. Он взрослый тридцатилетний дяденька, и вроде бы уже должен перерасти момент, когда в постели еще что-то может смутить, — Риндо бы с радостью натер свои раскрасневшиеся щеки льдом до полного обморожения, лишь бы не выглядеть так глупо. Потому что смущали его многие вещи: возраст Манджиро, распределение позиций, выпитый алкоголь, спонтанность ситуации… Но Рин решает не ломаться и не отказывать Майки в близости при первой же возможности. Это же его лисенок, а ради него можно и яйца в кулак собрать — лишь бы не буквально. Просто момент слишком интимный, чтобы портить его. — Ри-и-и, ты такой интересный, когда без одежды, — Манджиро щелкает металлической штангой пирсинга о зубы, прикусывает кончик языка, что чертовски сексуально. Хайтани старается смотреть только в его лицо, ведь лишь так получается сохранить показушную смелость. — Серьезный и опасный якудза, а готов растаять от моих прикосновений. — Неправда, — усмехается Хайтани, совершенно не веря самому себе. Со стороны это выглядит как экзекуция, но на деле — тест на самообладание. Майки сардонически ухмыляется, когда его палец касается возбужденного члена Риндо, огладив влажную выемку уретры. И Хайтани уже не до смеха. Ему до прогиба в пояснице и напряженных желвак. — Знаешь, мне с нашей первой встречи было интересно, какой он у тебя. Считай, ты мне сделал подарок на наших новогодних посиделках. Я столько раз раздевал тебя взглядом, и наконец-то сделал это в жизни. — голова Сано медленно опускается вниз, но вот Хайтани наоборот подпирает свою подушкой, пытаясь не упустить ни момента. И не оказаться застигнутым врасплох. Волосы Майки щекочут бедро, его ухо слышит перегоняемую под кожей кровь, кончик его носа невзначай касается основания пениса, отчего Риндо готов взвыть. Но он только сильнее стискивает челюсти и старается принять вид лишь легкого блаженства. Потому что взрослые опытные дяди не сходят с ума от такой легкой стимуляции, как банальная дрочка. Видимо, ему еще расти и расти, потому что рука Манджиро доводит его до оргазма даже чересчур быстро. Или — наоборот, — поразительно медленно. Рин не знает, сколько они уже здесь и почему рассвет все еще не наступает. Время течет незаметно, но, по ощущениям, его так много, что даже в мыслях появляется опаска: что еще должно сегодня произойти? Хайтани знает ответ на этот вопрос, и потому ощущения такие острые, потому напряженные нервы закручиваются в пружины. И потому предвкушение застревает вязкой слюной в горле. Манджиро, все так же лежа на нем, вытирает руку краем простыни, после чего поднимает на него взгляд — и тогда его подбородок приятно надавливает на живот при каждом слове: — Готов зайти еще дальше? — Да, — спокойно кивает Хайтани, радуясь про себя просто тому, что мастурбация неожиданным образом расслабила его тело. И заодно окончательно скомкала мысли. Риндо знает о сексе с мужчиной лишь из порнороликов и эротической литературы, и поэтому ему остается невдомек, зачем Манджиро хранит смазку в ванной. Это ведь неудобно — останавливаться в порыве страсти и бежать в другую комнату. Именно об этом он старается думать сейчас, когда уже два пальца Майки вовсю подготавливают его. Риндо ерзает на постели, выгибает спину, пытаясь ослабить давление внутри. И все ему ново, все удивительно… Первый палец скользнул легко, и поначалу ему показалось, что его опасения были напрасными, что все пройдет отлично. Но возникшее вскоре жжение вернуло настрой к исходнику. Манджиро каким-то образом замечает это и замедляется, взволнованно коснувшись щеки Рина. Но тот не чувствует в этом утешения, только неясно откуда взявшийся стыд, и потому заставляет юношу опуститься ниже, втягивая его в долгий поцелуй. А это уже более действенный анальгетик. Хайтани целует резко и напористо, не позволяя отстраниться. Манджиро хмурится, его свободная рука упирается в подушку, крепко ее сжимая. Второй палец входит тяжелее, сильнее растягивая анус. Дискомфорт становится более ощутимым, отчего Риндо почти что впивается парню в губы, дергает за ворот футболки, надеясь забыться в Майки и не думать, какие манипуляции проворачивает с ним партнер, что младше его на целых десять лет. Рин старается не думать ни о чем, что смущало его еще в начале вечера, не думать о том, что, вообще-то, не планировал сегодня заниматься сексом. Между ягодиц саднит сильнее — пальцев стало еще больше. Но это терпимо и даже быстро, потому что Майки вскоре решает остановиться. Если Риндо как-то и представлял себе секс именно в таком положении, то его ожидания не оправдались. Во время своего первого раза с Манджиро он старался быть медленным и осторожным — по мере возможности. Просто с этим мальчишкой сложно понять, в какой момент он поддается, а в какой полностью берет ситуацию в свои руки, и по итогу, даже будучи снизу, темп задавал именно он (а Рину остается только гадать, как это получилось). Ему казалось, что боли не избежать, а лишь только уменьшить ее. Поначалу давление, и правда, неприятное, но поразительно привычное, словно тело помнит и легко подстраивается. Майки дает время привыкнуть, но оно тянется мучительно медленно. Не из-за возбуждения, из-за невозможности смотреть на Майки. Потому что стыдно, потому что темно, потому что инородный предмет в заднице слишком мешает, и мышцы сами собой желают избавиться от него. Потому что смущает эта гиблая комнатушка, совершенно непривычная Хайтани обстановка, фотография на прикроватной тумбочке в черно-розовой рамке, откуда на него смотрят, улыбаясь, Майки и Хару. — Кстати, ты знал, что Курокава Изана мой старший брат? — неожиданно выдает Манджиро, удобнее опираясь локтем на подушку. Кажется, в риндовском топе неожиданных вещей в неподходящие моменты появляется претендент на первое место. От подобного открытия только хватить воздуха и нахмуриться, потому выдохнуть удается едва ли. — Правда? — Хайтани нервно усмехается, сейчас больше всего надеясь, что у него слуховые галлюцинации или n-ная степень глухоты. — Ты шутишь же? — Конечно! — смеется Майки, утыкаясь лбом в его плечо, как бы невзначай пресекая его попытку приподняться. И скрывая то, как выглядит честный лис. Потому что лучший способ сказать правду — это пошутить ею. — Такого и врагу не пожелаешь. Просто разряжаю обстановку, а то ты слишком напряжен, я не могу двигаться. Риндо шумно вздыхает. Наверное, будь он спиной к нему, не липни к коже пропотевшая рубашка и будь они открытее друг перед другом, то было бы легче. Майки гладит его плечо рукой, запечатляет на его шее поцелуи — он знает, что делать, он в привычной для себя обстановке. Риндо — морская рыбешка, которую бросили в аквариум. Но даже он понимает, что нужно адаптироваться — как минимум, себе же во благо расслабиться. — Я готов, — утверждает Риндо, невесомо проводя пальцами вдоль его позвоночника и при этом ужасно жалея, что тот не стянул футболку. Но даже через ткань тело у него горячее, приятное, желанное. Хайтани ненадолго прикрывает глаза и представляет, как бы все могло сложиться при иных обстоятельствах: с меньшим количеством алкоголя и большим — привязанности. Манджиро долго смотрит в его лицо, ища убеждения, пока он находит взглядом нечто более притягательное в трещинах на потолке. Юноша отстраняется, приподнимается, корректируя угол проникновения, и неспешно начинает фрикции. ___ После подобной ночки нормальному здоровому человеку требуется минимум половина суток сна. Риндо удается поспасть всего часа три-четыре. Как оказалось, крепкий сон после оргазма — это медицинский миф, ведь Хайтани провалялся с открытыми глазами, тупо рассматривая очертания мебели в темноте, долго, и от ворочаний спасла лишь теплая ручка Манджиро на его животе. Сано же уснул практически сразу же — прилег ему на плечо, тяжело дыша и довольно улыбаясь, начал рассказывать какую-то историю, вспомнившуюся ему ни с того ни с сего, да и затих. В чем была ее суть, Рин не понял, потому что сам витал в воспоминаниях десятиминутной давности, да и губы Майки были в такой близости к его коже, какая явно не располагает к внятной речи. А еще этот мальчишка оказался ранней пташкой. Неглубокий, прозрачный сон Риндо оказался нарушен грохотом чего-то металлического и не менее громкой бранью. Хайтани медленно открывает глаза и прислушивается, но тут же по затихшим звукам понимает, что бой с кухонной утварью Сано выиграл. Он пытается представить его в фартучке, но получается очень размыто из-за пока не проснувшейся головы. Осознание того, что на часах половина седьмого, падает на голову, прямо как тяжелый чугунок — или что там упало недавно. Риндо кажется, что он бы продал душу за возможность сдвинуть стрелку до десяти и успокоить заколотившееся при резком пробуждении сердце. Тогда бы он не мучил себя приличиями сна в чужом доме и задремал бы еще. Но попавшееся на глаза фотографичное лицо Харучие слишком наглядно напомнило ему, на птичьих или на человеческих он здесь правах. Мужчина тяжело поднимается на постели в попытках потянуться и понемногу начать приводить себя в чувства, тут же сталкиваясь с первым и самым неприятным последствием прошлой ночи. Между ягодиц саднит, и это понимание придает ему активности. Риндо отбрасывает одеяло в сторону и изучает простынь на наличие кровавых или, не дай черт, иных следов. Свежая чистота подстершихся геометрических узоров чуть успокаивает его, но тут же и одаривает грустным осознанием — ему постельное Манджиро дороже собственного здоровья. Утренний холод лижет кожу, это окончательно пробуждает. Хайтани с интересом смотрит по сторонам, и ему кажется, что в рассветном солнце эта спаленка выглядит еще более ветхой и старой. Отчетливее заметны пятна на обоях, трещины, паутина в высоких углах потолка, куда коротышка Сано сможет дотянуться лишь с помощью стремянки. Мебель видится уже не раритетной, а просто-напросто старой и пыльной. Кажется, время тут остановилось и застыло где-то в восьмидесятых годах. И только куча различных безделушек и плакатов напоминают о том, что здесь есть жизнь. Его брюки находятся не там, где оставались накануне — не на полу, а на подлокотнике кресла. Там же Риндо обнаруживает и остальную свою одежду, с каким-то теплом подмечая, что Манджиро аккуратно их прибрал, и одновременно надеясь, что тот не заглянет в спальню и не застанет его в злополучной рубашке — единственной вещи, которая осталась на его теле до утра. Хайтани, чуть хмурясь, спешно натягивает нижнее белье и брюки. И не придает значения тому, что впервые за долгое время просыпается без стояка. Мысли заняты более насущными вещами, и если вопрос о дальнейших действиях кажется ему туманным, то недавние события легко выстраиваются в голове, хоть Рин в определенный момент пытался оградиться от них. Сначала секс ему совершенно не нравился — чувство стыда и дискомфорт заставляли абстрагироваться, глядя в потолок и прокручивая перед глазами что-то отвлеченное. Но затем Манджиро сделал что-то такое… как-то сменил угол, что тело Хайтани будто ударило разрядом тока. В один момент стало так хорошо, что недавние проблемы отошли на задний план. Осталось только удовольствие, пульсирующее где-то внизу живота и распространяющееся оттуда по мышцам, заставляющее плотнее вцепиться в плечи Сано и стиснуть зубы, заглушая стон, свести плотнее бедра, чтобы расстояние между их телами оставалось минимальным. Кажется, Рин тогда даже набрался смелости взглянуть на его лицо, но удалось ему увидеть лишь сжатые в ниточку губы. Манджиро не смотрел на него, а лишь сосредоточенно делал свое дело, время от времени шумно втягивая воздух через сжатые зубы, когда толчок получался особенно глубоким. Риндо в какой-то момент начал ориентироваться лишь на свои ощущения, которые настойчиво и резво подталкивали его к логичному завершению. До этой ночи Рину казалось, что анальный оргазм — это еще одна сказка. Для рефлексии, впрочем, нужно время, которого сейчас нет. Риндо всего в два шага, — такая уж маленькая квартира, — оказывается на кухне, где обнаруживается Майки, стоя, размешивающий чай той стороной ложки, за которую люди обычно держатся руками. Но лисам можно все. Даже сжигать что-то, судя по запаху и маскирующему казус раскрытому настежь окну. — С добрым утром. Я тут пытался приготовить для тебя что-то, но, как оказалось, для этого нужны не только продукты, но и руки из правильно места. Это все моя ебанутая привычка не есть с утра, клянусь! — Манджиро виновато улыбается и пожимает плечами, после чего отхлебывает из кружки, не сводя с гостя глаз. — На самом деле, хорошо, что ты проснулся. Мне скоро нужно уходить. На нем форма Свастики. — Ничего страшного, я тоже не завтракаю. Спасибо, — кивает Рин, все так же стоя в дверях. — Утра, Манджиро. Кухонька здесь совсем маленькая — худенький юркий Манджиро легко развернется, а вот двоим уже тесно, никак не разминуться в этом узком промежутке между столом и тумбочками. У Риндо, привыкшего к огромным офисам и просторным квартирам, складывается ощущение, что он попал в кукольный домик. И посудка здесь подходящая — розовый чайничек, две чашки, тарелки, и все будто пластмассовое, будто из детского набора. — Харучие выбирал? Я про посуду. Ты явно не любитель этого цвета. — А, это… — Сано внимательно рассматривает свою кружку, прищурившись и подняв на свет, будто забыв, как она выглядит. — Это все осталось с тех пор, как мы встречались. Ты разве не видел ванную? Хару тут ко всему руку приложил. Он произносит это с легкой улыбкой. У Риндо в горле встает колючий ком. Эта тема никогда не поднималась. Наверное, по той причине, что все очевидно: они знают друг друга досконально, обнимаются крепко, общаются близко, переглядываются и шушукаются часто. Чаще, чем просто друзья. Ближе, чем просто друзья. Майки порой выдает об Акаши что-то настолько постельное, что остается лишь гадать, насколько тот доверяет ему. И Харучие порой шутит так интимно, при этом так щурясь на Майки, что остается только задаваться вопросом, есть ли что-то, что бы тот не мог знать о нем. Их связь всегда казалась Рину особенной, сложной, но крепкой, вынуждающей завидовать Харучие до побеления костяшек кулаков и злой ревности. И вот вопрос: почему же Хару просил не любить Майки? Хайтани добрым считает то утро, которое начинается, как минимум, в восемь. Из дома они выходят ровно на час раньше, словно подстраиваясь под чье-то расписание. Риндо смотрит по сторонам и понимает: халупа Майки идеально подходит к окружающему дом дворику, просторному, но с пустыми клумбами, некошеной травой и узкими дорожками. В свете фонарей это местечко вчера выглядело очаровательно и загадочно… Темнота спрячет любые изъяны. Сейчас Хайтани кажется, что весь этот комплекс с трехэтажками построен для таких маленьких мальчиков и девочек, как Манджиро. Риндо и сам не великан, но повернув голову, всегда видит его макушку, и это кажется ему милым и забавным. И таким любимым. — Майки, я хотел бы тебе сказать… — Риндо бережно касается, опускает руку на его плечо, разворачивая Сано лицом к себе. Манджиро, явно вырванный из каких-то своих мыслей, поднимает глаза и по-детски щурится на солнце, отчего кажется Хайтани еще более очаровательным, чем вчера. Риндо хочет надолго остаться в этой возможности любоваться своим лисом, пока он именно такой, как тот мечтал: домашний, утренний, еще пахнущий зубной пастой. Хочется сказать так много, но мужчина решает ограничиться чем-то коротким и важным, чем-то, что начнет плести ниточку их отношений. Но времени на подбор правильных слов у него не остается. Непроизнесенное признание тонет в нарастающем реве мотоциклетного мотора. Хайтани удивленно поворачивается в сторону дорожки, желая узнать, кто же готов лишиться прав за езду в неположенном месте. Однако одного взгляда на байкера хватает, чтобы понять: плевал он на любые штрафы и правила. Мотоцикл останавливается неподалеку от подъезда — расстояние приличное, но рассмотреть друг друга удается спроста. И Риндо отчетливо видит черную форму с золотой свастикой на широких могучих плечах, заплетенные сзади белокурые волосы и витиеватое тату на бритом виске. Парень — или даже мужчина, выглядит он росло, — слезает с байка и терпеливо пристраивается около него. — Это за мной. Придурок, весь дом перебудил… — Майки ловко выворачивается из-под его руки. И без него в поле зрения остается только мокрая от росы трава и блестящие плиты под ногами. Риндо пытается поймать его за плечо, за складку одежды, но вовремя спохватывается. Понимает бессмысленность. Но Манджиро чувствует этот порыв и через несколько шагов останавливается, лучезарно улыбаясь напоследок: — Хорошего дня! Риндо молча кивает, так и не найдясь с ответом. Рука безвольно опускается вдоль туловища, пока Майки стремительно отдаляется от него, и вместе с тем падает настроение Хайтани. Вот он приближается к товарищу, останавливается, скрестив за спиной руки. Вот они переговариваются о чем-то, оборачиваются в его сторону на пару секунд. Наверное, дылде интересно, кто это такой. Хайтани, наверное, был бы готов дорого заплатить за возможность услышать ответ. Или за возможность в один миг ослепнуть. Наверное, у него в какой-то степени это получается, потому что произошедшее далее не сразу отпечатывается в его голове осознанием, хоть глаза и видят каждое их движение. Байкер наклоняется ближе к Майки и, опустив крепкое ручище на плечо парня, притягивает того к себе, явно вовлекая в крепкий поцелуй. Все, что происходит за этим, Риндо как-то упускает: Манджиро быстро оглядывается на него с непонятным выражением лица, неосознанно ухватившись за чужой воротник, быстро пристраивается на сидение, и они вместе укатывают, пролетев мимо Хайтани и явно разбудив тех сонь, которые не проснулись после первого заезда. Ему требуется несколько минут на выход из ступора и растерянности. Риндо оглядывается по сторонам в поисках лавочки, понимая, что в положении стоя теряет ориентацию в пространстве. Таковой не находится, поэтому он просто приваливается спиной к подъездной двери, сам не зная, что испытывает в этот момент. Потому что чувствовать совершенно не хотелось, отсроченная реакция протрезвила сонный ум и заставила задуматься об одном человеке… Харучие долго не мог довериться Рану. Принимал как должное его подарки, игнорировал его «люблю», явно не собираясь задерживаться подле этого человека. Акаши — это же как дворовый кот, которого однажды ранили, отчего он скачет на своих трех лапах от любой протянутой руки. Просто Хару пережил один травмирующий опыт отношений, после чего потерял веру в людей в целом, мечась между враждебными ему субъектами в поисках минутной ласки и спасения от одиночества. Риндо узнал об этом от Рана. И в тот момент воспринял это как стратегически важную информацию, которая помогла бы ему мигом избавиться от Харучие. Потому что есть на свете всего одна вещь, которую Хару не простит даже Рану. И это измена.