Дневник степного кота Толбо

      Мой скромный дневник! За дворцовой суетою, играми с клубком и чтением стихов о цветущей сливе вместе с хозяйкой я совсем забыл посвятить тебя в самую первую свою тайну. В тайну, как я очутился у моей славной грустной Дэлбээ.       Я помню этот день так отчетливо, будто — да лишит меня Небесный Кот моих усов, если я вру!.. — все случилось прошлым солнцем. Пусть я, Толбо, был тогда еще младше, чем теперь, был слабым и глупым котенком, недавно лишившимся семьи, норы и вольного простора степей, я все запомнил. Хорошенько запомнил.       До того, как я очутился у хозяйки Дэлбээ, обо мне несколько солнц или, быть может, целую луну заботился человек, что спас мою маленькую, почти потухшую жизнь. Другие люди звали его Октай, говорили с ним почтительно и кланялись: как любой из нас, степных котов, почтительно кланялся бы сыну или дочери Небесного Кота. Он был кем-то важным здесь, в человеческом дворце, и потому не мог подолгу играть со мной. Мама всегда хвалила мой ум, а потому я знал, что Октай не будет моим человеком навсегда. Знал я и то, что он ни за что не отвезет меня обратно, не выкинет у опустевшей, пахнущей смертью норы: я привык, что мясо и молоко мне подают слуги, а все, на что можно надеяться в степи — зоркий глаз да быстрые лапы, острый коготь и острый клык. Нет, хороший охотник из меня бы уже не вышел, и очень скоро я отправился бы ко двору Небесного Кота… Октай понимал это так же хорошо, как и я.       Мой дорогой дневник, прости, я слишком увлекся. Не мог не рассказать об этом удивительном человеке. Исправляюсь!..       В один из дней Октай посадил меня в большую пузатую корзину. Все еще помню, какое беспокойство тогда охватило меня, как я упирался и, кажется, даже оцарапал Октаю руки… Небесный Кот, клянусь, я вправду не нарочно!..       Меня долго несли куда-то, а потом поставили, и я услышал над моей корзиной голоса: один был Октая, а вторым — очень грустным и тихим — говорила женщина… Нет, девушка, и очень молодая притом. Она не была дворцовой служанкой: я уже знал, как говорят слуги. Захотелось взглянуть на нее: голос мне понравился. Вдруг, вдруг это она?.. Мама всегда звала меня непоседливым и звала за дело… Чуть приподнявшись на лапах, я высунул голову из корзины, сперва сдвинув, а потом и уронив легкую плетеную крышку.       Девушка оказалась красивой и грустной. Носила темно-синее, словно густые сумерки, богатое платье, а голос ее шелестел, как ветер в ковылях. У нее оказалось бледное худое лицо, глубокие темные глаза и тонкие беспокойные руки. Она то и дело отводила взгляд в сторону, будто боялась Октая; изредка перекидывала тяжелую черную косу с одного плеча на другое… Я храбро выпрыгнул из корзины.       — Вот, — сказал, улыбнувшись, Октай, — смотри, какой он нетерпеливый, Дэлбээ. Сам решил выйти и поприветствовать тебя!..       Дэлбээ. Красивое имя!.. А она и вправду похожа на нежный лепесток, распустившийся по весне!.. Красивое имя для красивой хозяйки!..       — Нашел этого малыша на охоте. Мать погибла, другие котята — тоже… А он крепкий. Выжил!.. Я подумал: госпоже не хватает друга…       Я потерся об ее руку. Теплая, легкая, славная. Запрыгнул на девичьи колени. Удобные!.. Почувствовал, как за ушами погладили: ласково, осторожно. Зажмурился и заурчал, устроился удобнее: как будто всю жизнь только и лежал на этих коленях!..       — Как его зовут?.. — спросила грустная Дэлбээ.       — Отец-Солнце!.. — воскликнул Октай. — А имя-то ему я не придумал… Твой теперь зверь, как захочешь — так и зови. Только чтоб ему понравилось! Малыш — с характером!..       Она задумчиво провела большим пальцем по белому пятнышку на моем лбу.       — Толбо. Я буду звать его Толбо.       Хозяйка Дэлбээ прижала меня к груди — и расплакалась.