Достоевский

      Они вваливаются в квартиру, перед этим еле-еле поднявшись по лестнице и пережив все девять кругов ада по несколько раз. Промокшие до последней нитки и в наполненных водой ботинках протаскиваются в коридор, не боясь запачкать пол (Достоевский ненавидит грязь в любом ее проявлении), и замирают в сантиметрах друг от друга с такими выражениями лиц, будто бы видятся первый раз в жизни, а не были знакомы с начальной школы.       Молчат так пару секунд, не отрывая друг от друга взглядов и пытаясь отдышаться после марафона за последним троллейбусом по километровым лужам. Всматриваются, стараются сохранить эту тишину на как можно долгий промежуток времени, но сдается Гоголь — улыбается привычно для себя широко и хрипловато смеётся. Кое-кто, кажется, завтра сляжет с простудой.       — Федь, извиняй, — опускает руки на плечи Достоевского и смеётся без стеснения, — Я хотел зонтик взять, но подумал, что тащить его через весь Питер как-то не особо круто.       — Я уже смирился с тем, что ты балбесина, — Федя говорит беззлобно, с тенью лёгкой улыбки, — В следующий раз не буду на тебя надеяться и сам возьму.       Достоевский освобождается из импровизированных гоголевских объятий и стягивает грязную обувь, борясь с желанием закинуть несчастные ботинки в стирку — такой вот он брезгливый парнишка. Эстеты грязь не приветствуют, а Федор все ещё причисляет себя к их обществу.       — Ты долго тут топтаться будешь? — Федя смотрит и говорит как-то даже слишком для себя сурово, — Разувайся, Коль.       — Я скучал, кстати, — Гоголь пожимает плечами и стаскивает ботинки, оставляет их стоять посередь прихожей (даже не на коврике!) и вновь улыбается, — Ты — нет, судя по всему?       Достоевский, выдохнув, опускает голову и потирает пальцами виски. Последние пару дней голова ужасно раскалывалась, не воспринимая всерьез ни одно обезболивающее. Он перетрудился. А ещё он чуть не сорвался на Николая. На ровном месте.       — Прости, — Гоголь только сейчас замечает гигантские мешки под глазами, — Я вымотался. Из меня высосали всю радость.       Николай заразительно смеётся. Он своими простотой и лёгкостью во всем вдыхает желание жить дальше. Он наверняка не догадывается об этом, но настроение Достоевского повышается всякий раз, когда Гоголь вот так вот стоит весь сырой и продрогший, смеётся над чем-то и смотрит тепло-тепло, словно только одним взглядом отогревая от морозных осенних улиц.       — Ну как? Выкопал этого своего Михаила Александровича? Как его там..? Романов?       Почему-то они до сих пор не снимают верхнюю одежду, не включают свет, а так и стоят в прихожей, будто действительно первый раз видятся и с непривычки понять не могут, что и в каком порядке делать дальше. Ребячество.       — Ха, нет. Откуда ему взяться на Ладоге? — напряжение постепенно спадает — Гоголь замечает это по тому, как плавно и медленно Достоевский приближается на парочку мизерных сантиметров, но даже такое расстояние для узкой прихожей — невероятное достижение, — Выкапывали там мелочи какие-то… Кхм, не думаю, что есть смысл говорить об этом.       Гоголь вновь пожимает плечами — его дело. Не хочет рассказывать — не надо. Самое главное, что этот несчастный студентишка истфака наконец-то дома, а не роется в песке и земле в поисках чего-то невероятного и необузданного. Целую неделю никаких признаков жизни не подавал. Безобразие.       И вот он — здесь. Стоит, смотрит перед собой и все ещё не может отдышаться после нескольких минут беготни и пешего подъёма на девятый этаж. Коле сразу как-то спокойнее стало, когда Достоевского на Сенатской встретил, ибо скучал очень и беспокоился не меньше о том, что разойдутся случайно где-нибудь, и уедет Федя к себе домой, а с ним встретится дай бог на следующей неделе. Гоголь добровольцем в Хатико не записывался.       — Ёлки-палки! — Достоевский аж вздрагивает от резкого выкрика, — Ты ж замерз, да? Тебе, может, чаю? Или кофе? Или…       — Эй, — хватает за руку, пытаясь либо успокоить, либо заставить замолчать и не бесить лишний раз, — Спокойствие, Коль, — расстёгивает гоголевскую куртку, меняя недавний гнев на милость, — Не надо никуда мчаться со всех ног.       Так привычно бледные пальцы смотрятся на жёлтой куртке, на такого же цвета свитере под ней, в целом рядом с Колей. Достоевский спокойно снимает верхнюю одежду с Гоголя, сохраняя тишину, из-за чего обстановка кажется ещё более уютной, чем если бы Коля шутил свои местами идиотские шутки, а Федя закатывал глаза и игнорировал.       У Коли каждый такой раз сердце из грудной клетки наружу рвется, давление подлетает, руки немножко трясутся, но он терпеливо стоит и смотрит в серо-фиолетовые глаза, молясь всем богам мира, чтобы Федя уже хоть что-нибудь сказал, потому что сам он слов не находит. Сам он делает вид, будто не задыхается от восхищения и ударившего в мозг счастья, что вот такой вот молодой человек соизволил с ним встречаться.       — Я тоже скучал, — Федор говорит тихо, практически шепотом, дабы обстановку не нарушить, но хоть какую-то ясность внести, а то это все рискует стать дурацкой молчанкой, — Но ещё и чуть не сдох от усталости по дороге.       Гоголь медленно выхватывает свою куртку из рук Достоевского и бросает ее на пол, параллельно улавливая косые взгляды Феди и уже предполагая, что именно он сейчас думает. Федя простит ему такую выходку — шмотье можно и постирать. А Коля смотрит с вызовом и в следующее мгновение чуть от смеха не лопается где-то в мыслях из-за того, что Достоевский резко отпрянул с ужасом в глазах и свое пальтишко на крючок повесил, как и полагается.       Чистоплотная душа, божечки.       — Нам как будто по пятнадцать, — не утаивает обрывка своих мыслей Коля, видя, что Федя весь идиотизм данной ситуации тоже понимает и позволяет себе смешок, — А не по двадцать, черт возьми.       — Да, забавно.       Коля вжимается в стену и аж побаивается сквозь нее провалиться, когда Достоевский подходит чересчур вплотную, нарушая свои любимые личные границы без спроса и предупреждения. Одно движение — Гоголь поклясться готов, что кислород ему перекрыли.       Особенное место в гоголевском слабом сердечке занимали прикосновения Достоевского. То, как он опускал ладонь на щеку, прикрывал глаза и целовал, мгновенно утягивая куда-то за собой — бесценно и неописуемо. Как и сейчас. Как и всегда.       Федя целует как-то даже слишком хорошо, вот уже из года в год вышибая у Гоголя землю из-под ног и кислород из лёгких. Он обнимает за талию, прижимает к стене ещё сильнее, чем было до этого, и Гоголь всерьез задумывается о синяках на спине, которые не могут не появиться к утру от таких выпадов.