Мартышка и Кот

Маришка достаёт из кармана юбки коричневый бумажный кулёчек и неторопливо отгибает клапан. Тёплый арахисовый запах мешается с по-летнему раскалённым воздухом и заползает в нос, будоража и дразня. Маришка не спешит, аккуратно подцепляет двумя пальцами засахаренный орешек — липкий, божественно сладкий, с чуть подтаявшей глазурью. Кот сглатывает, кадык отчётливо дёргается вниз-вверх на тощей шее. Маришка пробует орех кончиком языка, блаженно жмурится. Наконец суёт орешек в рот, перекатывает за щекой, играет. Она знает, что Кот ел бы не так, и специально его дразнит, любуется. Кот не сводит с неё глаз, по нему видно, как он мысленно разгрызает с залихватским хрустом этот орешек, а следующий закидывает в рот, рисуясь. Вот только кулёк-то у Маришки! — Мартышка, делись! — наконец не выдерживает Кот. Маришка неторопливо раскусывает орешек, глотает, с улыбкой достаёт из кулька следующий. Кот тянется вперёд, считая орешек уже своим. Но Маришка повторяет фокус со слизыванием глазури, на этот раз ещё медленнее. Мартышка — обидное прозвище, зря Кот его никак не забудет. Раньше Маришка обижалась громко, ревела, топала ногами, дралась. Но Кота это только раззадоривало, и она перестала. Решила, если игнорировать, ему рано или поздно надоест. Пока не надоело. Маришка мусолит за щекой второй орешек и вспоминает, как Кот подбил её украсть банку грушевого варенья у дедушки. Варенье было свежесваренное, только-только из огромного медного таза. Оно остывало во дворе, разлитое по большим и маленьким банкам, мискам и плошкам, и пахло самым настоящим раем. Маришка вообще-то не ради Кота осмелилась, а из-за этого умопомрачительного запаха. Дедушка, разумеется, застукал маленькую воровку, схватил за шкирку, отнёс к ближайшей скамейке и прямо там — у всех на глазах! — отшлёпал. Маришка до сих пор помнит, как ёрзала и вырывалась, оказавшись у дедушки под мышкой и почти вверх ногами, как неудобно упиралось в рёбра его колено, когда он сел, так и держа её в охапке, как пахла сырой древесиной новенькая скамейка. Саму порку — ту почти не помнит, только жар от неё, будто бы боли и не было. А предательство Кота — было. Он же придумал, он подбил её! И он наблюдал из-за забора, как вертится под дедушкиной крепкой ладонью Маришкина стремительно краснеющая задница, он потом орал на всю улицу про Маришку — краснозадую мартышку. Этого Маришка ему никогда не простит. — Мариш, дай, — уговаривает Кот. Вот Кот — кличка вовсе не обидная. Вообще-то он Константин, Костя, Котька, но Кот — не по созвучию, а из-за кошачьего разреза зелёных глаз, из-за формы скул и подбородка, из-за бандитской своей грации. Маришке иногда обидно, что они с Котом — лучшие враги. Не были бы врагами — влюбилась бы. — Иди и возьми. Маришка рисуется, знает, что Кот кулёчек не отнимет. Не перемахнёт через калитку на глазах у дедушки, не осмелится. А жаль. Вот бы дедушка его так отшлёпал! Если Маришке тогда, всего в семь лет, было так стыдно, то что почувствует Кот, если с ним так обойдутся сейчас, когда ему двенадцать? Кот косится на вроде бы дремлющего на крылечке деда, лениво улыбается и заходит с другой стороны: — Что взамен хочешь? Маришка щурится. Думает, что бы попросить унизительного. Может, пусть Кот пройдётся на руках по улице? Да нет, это не унизительно, ему только в радость. А может, пусть крикнет во всю глотку, что любит Маришку? Нет, ни за что! Он-то, может, согласится, а потом сам же её и засмеёт. — Принеси мне правую калошу Болотихи, — говорит наконец Маришка. Кот хмурится, Маришка думает, что откажется. — И сколько орешков дашь? — спрашивает он. — Все, — без колебаний отвечает Маришка. — Тогда больше не ешь, смотри! Маришка убирает кулёк обратно в карман клетчатой юбки. Кот подмигивает и убегает, сверкая грязными пятками. Пока его нет, Маришка вся изводится. Ходит туда-сюда вдоль забора, привстаёт на цыпочки, вытягивает шею. Ей чудится, что Болотиха поймала Кота, затянула в своё логово и съела. Совсем измаявшись, Маришка влезает на забор и идёт по нему, раскинув руки и всматриваясь в запущенный сад Болотихи, самый краешек которого можно разглядеть за крышами домов. А вдруг она огрела Кота своим костылём? А вдруг затолкала его в печку и изжарила? — Уговор дороже денег! — кричит Кот, и Маришка едва не падает с забора. Она смотрит сверху вниз на задранную улыбающуюся физиономию, чувствует прилив счастья и только потом замечает прижатую к полосатой красно-белой тельняшке калошу. Правую. — Ну, заслужил я орехи? Кот галантно подаёт Маришке руку, помогая спуститься, а потом в шутливом поклоне преподносит калошу, и Маришка с радостным фырканьем суёт в неё босую ногу. — Марина, куда подевалась? — кричит со двора дедушка. Маришка выдёргивает ногу из калоши, суёт Коту кулёчек с орехами и ныряет в щель между штакетинами. Дедушка отправляет Маришку полоть грядки. Отвертеться не получается, и Маришка страдает, продираясь сквозь аккуратные рядочки. Сорняки повыдергай, морковку не задень, тяпкой между рядов можно, если осторожно, но в самих рядах всё равно рви голыми руками, хорошо ещё, если из сорняков одна лебеда с американкой, а если крапива? Солнце жарит, пот струится вперемешку с налипшей пылью. — Марина, что это за калоша? — спрашивает дедушка, и Маришка без задней мысли отвечает: — Кот принёс. Сорняки отдельно, морковка отдельно. Пить хочется. Маришка бежит к колодцу, вытягивает тяжёлое ведро и до ломоты в зубах пьёт холодную воду. По пыльной дороге ковыляет, согнувшись в три погибели, Болотиха, и её клюка тяжело бумкает о сухую землю с каждым шагом. Маришка толкает ведро обратно в колодец и мчится назад к грядкам. За спиной крутится, разматывая верёвку, колодезный ворот. — Потише там! — прикрикивает дедушка. Болотиха приближается, Маришка слышит стук клюки и жмурится, приседает низко-низко возле чахлых морковных хвостиков, пытаясь стать совсем невидимой. Клетчатая юбка посерела от пыли, Маришка лезет в карман и нащупывает несколько липких сахарных крошек. Зачем, ну зачем было придумывать эту штуку с калошей? Зачем было говорить дедушке, что это Кот? А сам-то Кот хорош, зачем оставил калошу у калитки! Ждать неминуемого нет сил, и Маришка несётся к покосившемуся деревянному домику, поскорее закрывается на крючок. В туалете темно и душно, под потолком ворчливо гудят осы. Дедушка каждый раз сбивает палкой их гнездо, а они не унывают, строятся снова. Маришка привстаёт на цыпочки, выглядывает в крошечное зашторенное окошко. Из-за кустов и деревьев ей почти не видно, как дедушка встаёт и идёт к калитке, из-за гула ос не слышно, о чём он говорит с Болотихой, но и так всё ясно. Маришка выходит из туалета минут через десять, убедившись, что Болотиха ушла, и долго-долго плещется у рукомойника, исподтишка оглядываясь на дедушку. Дедушка курит, уткнувшись в газету. На грядки Маришка не спешит, но и удрать со двора не решается. Бредёт к курятнику, смотрит на цыплят, шарит по кустам, выискивая яйца: несушки иногда перелетают через сетку, дедушка никак не соберётся подстричь им крылья. — Мариш, а сгоняй за хлебом, вечерний уже привезли, — говорит дедушка. Он никогда не пропускает хлебный грузовик, даже если читает газету. Шоссе идёт сразу за огородами, и дедушка безошибочно различает мотор грузовика. Маришка бежит в дом, хватает со стола авоську и деньги и мчится в магазин. Калоша лежит на сердце тяжёлым грузом, но Маришка не подаёт виду. По пути она встречает Кота. Тот задумчиво бредёт вдоль змеиных кустов, разглядывая клубящуюся под ногами пыль. Из кармана песочных шорт выглядывает смятый кулёк. Маришка не окликает его, а он не окликает её. На обратном пути, волоча тяжёлую авоську с надкусанным хлебом, Маришка снова видит Кота. Он вырезал из кустарника внушительных размеров прут и ощипывает с него листья. — Это тебе зачем? — не выдерживает Маришка. Ей хочется как-то зацепить Кота, поссориться, чтобы предательство перестало давить на сердце. — Борщевик бить буду, — отзывается Кот и делает пробный замах прутом. Маришка хочет сказать, что Кот староват для таких забав, но молчит. Ей самой одиннадцать, но она до сих пор тайком шьёт одежду своим куклам. — Орехи-то вкусные были? — спрашивает она. — Вкусные, — отвечает Кот, внимательно разглядывая прут. Маришке становится не по себе, она думает, как бы подлизаться, и наконец спрашивает, поворачивая хлеб уцелевшей горбушкой вперёд: — Хочешь куснуть? Кот качает головой и уходит, обречённо волоча за собой прут. Маришка бредёт домой. Авоська больно стукает по ноге. Дедушка даже не ругается привычно, увидев обгрызенный хлеб, и Маришке от этого становится ещё муторнее. Она пытается себя убедить, что Кот сам виноват, мог не соглашаться. В конце концов, это ему расплата за обидную кличку. Но кличка уже не кажется обидной, а вина Кота — очевидной. Маришка бродит из угла в угол, и наконец дедушка спрашивает: — Да что с тобой? — Дедушка, это я, — говорит вдруг Маришка. — Это я калошу взяла, а не Кот. Дедушка хмурится, и Маришка понимает, что Кота не спасла, а только сама подставилась. — А ну, дуй к нему! — говорит вдруг дедушка, и Маришка срывается с места. Кровь стучит в ушах. Только бы успеть! И неважно, что калошу всё-таки взял Кот, неважно, что дедушка потом накажет, только бы успеть! Маришка подлетает к дому Кота, рывком распахивает калитку, взбегает по ветхим ступенькам и барабанит в дверь. Открывает отец Кота. Он тоже жилистый, скуластый, зеленоглазый, но походит скорее на пирата: лицо жёсткое, щетинистое, загорелое, ещё и платок на голове завязан. — Здравствуйте, я пришла сказать… Маришка замолкает, бредёт взглядом по комнате за плечом Котова отца. Сначала замечает перекинутые через деревянный подлокотник старого кресла песочные шорты, потом — лежащий на столе сломанный прут и наконец — Кота. Он стоит, уткнувшись лбом в угол. Тельняшка задрана выше поясницы, но красные полосы продолжаются чуть не до самых колен. — Я пришла сказать, — твёрдо говорит Маришка, — что это я взяла калошу, Костя не виноват.