Ночь в комнате с мансардой

      II — Две любовницы и одна ванна

      Направившись к двери ванной, Фишль, невзначай выдернула из ряда книг на книжной полке один из романов, которым сейчас зачитывалась. Лениво зевнув, девушка толкнула дверь и прямо в этот момент под её ногами прожурчал бурлящий поток воды — Мона, вновь обращаясь из воды в человеческий облик, предстала перед ней посреди ванной. Постояв недолго в немом оцепенении, Фишль вздохнула и закрыла за собой дверь.              — Я ненавижу, когда ты так делаешь…это пугает.              — Хах! Тоже мне пугливая! — язвительно кинула Мона, начиная задирать свою футболку чтобы снять её и повергая этим Фишль в смущение.              — Эй-эй-эй? Ты чего?              — Ну и что ты там не видела? Принимать ванну вдвоем ведь экономнее. — и дернув вверх футболку, Мона предстала перед Фишль в неглиже.              У юной принцессы при виде её тела взволнованно застучало в груди. Идеально гладкая, белоснежная кожа Моны, в белой дымке горячего пара приобрела цвет поверхности молока. Грудь девушки-астролога под небольшим углом смотрела вниз, но эта лёгкая обвислость ничуть не делала её отталкивающей, а скорее наоборот — придавала ей какой-то возбуждающий шарм и особенность. Яркий свет светильников, отражаемый светлым кафелем ванной комнаты и всё тот же жаркий пар, придавал окружению атмосферу какого-то сладостного видения, словно всё окружение было сном. Простояв недолго, подавляя в душе бурлящее смущение, Фишль тоже начала, дрожа от волнения, раздеваться и вскоре встала вместе с Моной перед зеркалом так же в неглиже. Девушки без конца могут сравнивать свою фигуру с фигурой своей соперницы или, что бывает чаще — своей любовницы (хотя чаще всего это один и тот же человек), так же и сейчас. Мона и Фишль встали перед зеркалом, распуская хвостики своих волос и поглядывали на отражения друг друга, прикусывая губы. Тело Моны было более мягким — не упитанным, а именно мягким — от этого изгибы её фигуры казались более плавными и гладкими, и как я уже говорил — кожа напоминала гладкую поверхность молока, сосочки на её груди были такими, к каким хочется прильнуть губами — немного пухловатые и впуклые. У Фишль была более утончённая фигура, но от того более резкая; тонкие ножки имели упругость, но казались более стройными; более рельефный плоский животик и более глубокий изгиб талии; грудь её была чуть меньше чем у Моны, и сосочки смотрели прямо; в глубокие впадины на ключицах всегда падала тень, а утончённые руки и пальчики юной принцессы были натурным сокровищем для скульптора. Ягодицы Фишль были не такими выделяющимися, от того не так сильно отбрасывали тень на ляжки и казались меньше, но были очень упругими, ведь как-никак она всегда в движении и её тело находится в тонусе. Ягодицы Моны имели более грушевидный силуэт, гармонично сочетаясь с талией, конечно же были более мягкими и не такими упругими.              — Отъела себе… и потряхиваешь ею. — ядовито фыркнула Фишль, когда девушки синхронно повернулись к зеркалу спиной, глядя в свои отражения через плечо.              — Ваше величество, неужели ваше самолюбие колет зависть? Колит в то самое место, которого недостаёт.              — Пф! Много чести, мне ещё тебе завидовать! — в голосе Фишль вновь зазвенели те отголоски величественной принцессы. Она презрительно отвернулась от зеркала запрокинув подбородок, прикрыв глазик пальцами, — Человеческая оболочка лишь кокон для моей сомнамбулической души! Мышление людей слишком примитивно, чтобы осознать мою природу и узреть мой истинный облик! Это тело для меня ничто, лишь один из моих временных обличий…              — Ага, у тебя уже целлюлит.              — Где? — Фишль взволновано стрельнула взглядом через плечо и закономерно подверглась насмешке.              — А как же «Это тело для меня ничто»?              — Ах ты! Да я — принцесса Нирваны Ночи, Фишль фон Люфтшлосс Нарфидорт, твоя госпожа! Да как ты смеешь так пренебрежительн-…              — Тц! Ну всё, всё, тихо! — Мона приложила пальчик к разгорячённым губам Фишль и второй рукой сорвала с её глаза повязку.              — А-ай! Мой глаз! Мой глаз! Бренный свет этого мира ранит его, я ощущаю всю боль, что судьба низвергает на долю человечества! — жалобно пролепетала Фишль, хватаясь рукой за обнажённую часть лица.              — У тебя просто глаз к темноте привык, Эми…              — Нет! Как я и говорила! Познание простых смертных слишком далеко от понимания истиной природы их повелительницы! О, мой глаз!              «Какая же эта дура всё-таки тяжёлый человек…»              — Чёрт, как вспомню, что нужно отнести печатную машинку в ремонт, так сразу отпадает желание ко всему. — неожиданно вспомнила Мона опираясь локтем о кафельную стену,              — О, не утруждайся, астролог Мона! Я снизойду со звёздного неба Незримого Чертога к твоим житейским тяготам, не забыв походатайствовать у короля и королевы Нирваны Ночи выделить из моей необъятной казны для тебя пару золотых слитков!              — Что? То есть я закончу свою работу вовремя? — Мона радостно схватила Фишль за плечи, — Но одалживать деньги у твоих родителей…              — Твоя работа не приемлет отсрочек, астролог Мона! Я лично не позволю тебе лениться! Быть может и ты когда-то внесёшь свои коррективы во дворце Литературного Искусства, воздвигнутого перьями величайших писателей всех времён! Мраморные его стены возвёл Лев Толстой, позолоченные колоны Достоевского подпирают расписанные Акутагавой потолочные его своды, бронзовые латы рыцарей по стенам расставил Александр Дюма, а прекраснейшие витражи на окнах поставил Викто́р Гюго, во мрачных его подземельях жуют, грызут и рычат твари Лавкрафта и где-нибудь у чёрного выхода этого дворца авторы «Лета в пионерском галстуке» приставили своё помойное ведро. И ты впишешь своё имя в этот дворец Литературного Искусства!              — Эм…спасибо, Эми, но, если ты не забыла, я пишу простые новостные статьи в журнал.              Фишль презрительно фыркнула носом и отвернулась, скрестив руки,              — Я заблуждалась в тебе, Мона!              — Залезай лучше в ванну, вода стынет, пока ты источаешь своё красноречие.              Почти всё пространство ванной комнаты занимала большая белая ванна, в которой спокойно поместятся два человека. Воды в этой ванне было набрано достаточно, а на поверхности, источая нежный аромат, клубящимися холмами потрескивала белоснежная мыльная пена. Тонкий голосок Фишль сладостно дрогнул, когда она, пробравшись сквозь густую пену, погрузила свою белую ножку в горячую воду. Девушки опустились в воду едва не по ноздри, прижались одна к другой, как голубки возле тёплого дымохода холодным зимним утром.              — А-ах~, чертоги Неведомого Горизонта ниспослали нам блаженство пребывать в этом сладостном эликсире~ мне кажется, я становлюсь с этой ванной одним целым~ хочу провести здесь вечность~              — М-м-м~ и тело сразу расслабилось…хочется забыться: забыть всё! Этого чёртового редактора журнала, эту Лизу, которая ходит по библиотеке в одном белье…как же меня от них тошнит!              Фишль очень удобно расположилась, облокотившись спиной о «потёкшую» по бортику ванны Мону. Удовольствие от воды, в которую погружается уставший человек — а особенно уставшая девушка — не поддаётся описанию. Юную принцессу ничуть не смущало то, что она уложила свой затылок прямо между грудей Моны. Но всё же её сознание первым проклюнулось сквозь блаженную вуаль наслаждения и, запрокинув вверх голову, она подвергла Мону внезапной атаке. Скользнув вверх по её мокрому телу, был произведён бессовестнейший кусь губами за мочку уха. Это непредвиденное нападение выдернуло девушку-астролога из сладостного полудрёма. Поверхность воды колыхнулась, а пена затрещала, когда Фишль, опираясь руками на бортики ванны, повисла над раскрасневшимся лицом девушки-астролога.              — А теперь терпи горечь поражения, Мегистус Мона, и подчинись моей власти! Ты — моя верная фаворитка, так и предоставь же своей повелительнице вкусить сладостные плоды твоей страсти! — с этими словами Фишль нырнула лицом под мокрые волосы Моны и прильнула к её горячей шейке, сквозь нежную кожу которой, она губами ощутила, как быстро пульсирует кровь в венах её любовницы.              — Ах?! Как я погляжу, у тебя сегодня игривое настроение, Эми. Хочешь проверить моё терпение на стойкость? Я сегодня вдоволь натерпелась, посему, не обессудь, если я не выдержу и… Ах!              Претерпевая атаки губ на свою шею и ключицы, Мона нежно обхватила руками плечи юной принцессы, прельщая её, прижимая к себе, как бы говоря: «Хорошо, так и быть, продолжай! И хоть в душе я возмущена твоей пошлостью, но ты делаешь мне чертовски приятно!». Запрокинув вверх голову, девушка-астролог приглушала рвущиеся из груди стоны, прикусывая губы, скользя спиной по бортику ванны. Не устояв перед усладой, Фишль скользнула вниз, и нежно обхватывая пальчиками грудь Моны, впилась губами в одну из них, сделав это с бо́льшей интенсивностью чем было бы достаточно, чтобы девушка смогла подавить стон, вырвавшийся в этот момент.              — М-ма-а-ах!~ Развратница! М-м-м~              — Я не позволю тебе более скрываться от моего взора во тьме нашей комнаты! — осыпая поцелуями грудь и ключицы Моны сказала Фишль, — Жар, что шипит в твоей душе обжёг меня, и я не прощу тебе такой дерзости! Ты разожгла во мне пламя страсти, так и терпи же теперь!              Фишль обхватывала губами грудь Моны с прожорливостью упитанного грудного ребёнка, только в отличии от непорочного младенца, который сосёт молоко из груди матери являясь при этом священным воплощением целомудрия, Фишль ласкала грудь своей любовницы олицетворяя собой оплот разврата и пошлости. Она извивалась над ней, по её спине скатывались белоснежные клубки мыльной пены; юная принцесса то обхватывала руками талию девушки-астролога, то чертила линии своими ноготками по плечам и лопаткам. В этой небольшой ванной комнате смешалось всё — жалобные стоны Моны, блаженное мурчание Фишль, плеск воды и скрипящие звуки обнажённых тел, скользящих по гладкой поверхности ванны. И в какой-то момент, словно насытившись невидимым грудным молоком, юная принцесса подняла на девушку-астролога взгляд, полный пламени, сверкнувшего сквозь мокрые локоны её волос. Фишль скользнула вверх и обвив руки вокруг шеи своей любовницы, прильнула к её губам в горячем поцелуе. Пальцы Моны впились в талию девушки прижимая её к себе. Переплетаясь языками, девушки слились в том неописуемом поцелуе, которым упиваться могут только самые страстные любовницы — я сказал «любовницы», потому что женщина не может так целовать мужчину — этим пламенным поцелуем женщина может одарить только другую женщину, которую любит всем сердцем!              Пламя неудовлетворённой страсти всё ещё клокотало в душах героинь нашего рассказа. Но, словно перегревшись, они невербально пришли ко мнению, что нужно сделать перерыв. Локти Фишль подогнулись, и она скользнула щекой по груди Моны. Девушка-астролог ласково погладила юную принцессу по затылку после чего нежно прижалась губами к сладенькому плечику, окидывая взглядом её рельефную спину.              — Прекрасные веснушки~ — нежно шепнула Мона.              Фишль на некоторое время призадумалась над тем, что ей сказали, ведь веснушек у неё никаких не было, после чего жалобным голоском изрекла:              — Ах! Если бы это были веснушки!              Мона ещё раз нежно поцеловала её спину, точечно усыпанную тем красноватым подростковым бичом, которого молодые люди так стесняются и провела по ней рукой. Фишль волнительно задрожала от этого поглаживания. Девушка-астролог нежно скользнула руками по талии юной принцессы и с нежностью, с которой можно обнимать котёнка, прижала её к себе, увлекая в теплые объятия...