Сквозь время

Неделей ранее.

      Заходить к ней домой — странно. Дико почти. Баджи неловко мнётся у входа, ожидая, пока Ясу наконец разрешит войти, потому что та, как угорелая, бегает по дому с шваброй, проклиная весь мир и Баджи в частности. — Ты какого хуя так рано припёрся? Сказали чёрным по белому: подходить к четырём. Сейчас половина четвёртого! Лучше бы ты в другом таким правильным был, ебала я вашу пунктуальность в рот, молодой человек, — фырчит, а юноша скалится только, довольствуясь тем, что Ясу на него внимания не обращает, споласкивая тряпку в порядком помутневшей воде. Не изгибается специально, сильно сутулится (Баджи думает, что это следствие комплекса из-за высокого роста — всё же она была вровень с самим Кейске), однако россыпь бисера испарины на светлой коже и выглядывающие из-под длинных шорт (видимо, спизженных у брата) жилистые ноги, грудь в обтяжке тонкой майки на бретельках — будоражили сознание. Баджи всеми силами старался запомнить каждый сантиметр этой фигуры, каждый недочёт кожи и завиток татуировок, расцветивших тело. Спина — морская глубина с множеством её обитателей; руки — змеи и картины именитых художников, которые превращали их хозяйку в ходячую галерею; ноги — цветы и странные лесные духи, которые яркими пятнами рассыпались по тонкой коже, укрывая ту плотным слоем, будто одеждой. — Опоздал бы — всё равно разоралась. Тебе только дай повод в истерику впасть. Ёбаные бабы, блять, — пробурчал Баджи под нос, но Ясу всё равно его услышала, и в следующий миг в него полетела половая тряпка, мокрая и вся улепленная мусором и волосами. — Бабу в зеркале увидишь, а я — девушка. — Леди, нахуй. Знаем мы таких лядей. — Да хоть хуеди, только уважения побольше в голос. Желательно — падать в ноженьки. И тряпку отдай.       Она казалась необъяснимой: сперва сама бросает, потом забирает тряпку назад с руганью, не пропускает юношу внутрь, пока тот не наденет забавные тапки-лапы, оставшиеся от старенького истрёпанного кигуруми. Она казалась недосягаемой. И в этом была соблазнительность Ясу.       Прогняет Баджи на кухню, где заваривает в покрытом тёмными пятнами чайнике кислый каркаде, а сама забирается на стул с ногами и цедит выуженное из холодильника пиво. — Опережая твой вопрос: ещё есть, нет, не дам. Малолеток не спаиваю. По крайней мере не сегодня, — роняет она очевидное, хотя обнаглевший Баджи, если захотел бы — вырвал бутылку прямо у Ясу из рук, чтобы сделать глоток, но он пиво не любит, ему бы чаю послаще, ложки эдак четыре, и лапши полпачки, чтобы с Чифую разделить. Это для него — привычно, это для него — правильно. В ответ на выразительный взляд пристальный, она изгибает бровь. — Что?       «Ты красивая», — хочет сказать он.       «Давай подерёмся ещё раз, я без твоих касаний умираю», — хочет сказать он.       «Почему именно Шиничиро, почему не я?», — хочет сказать он.       «Я хочу быть рядом», — хочет сказать он. — Пошла ты нахуй, — говорит он надтреснутым в середине фразы голосом. Ясу улыбается, демонстрируя кривоватый ряд верхних зубов, она поднимается на ноги с тихим стоном и прикуривает от зажжённой конфорки, выпуская в воздух струи сизого дыма. — Чтоб меня мужик мой любил так, как я — сигареты, — полумечтательно выдыхает она, прикрывая глаза. А Баджи — может. Он готов превозносить Ясу, готов на руках носить, готов умирать и по ебалу получать хоть ежедневно за смущающие мысли-слова, но никогда этого не озвучит. На смех поднимут, потом долго — всю жизнь — стебать будут и напоминать об ошибке — очередной, — и никогда не поймут. — Стой, — вдруг восклицает Ясу, после чего ставит пиво на стол и скрывается в дверном проёме на долгие несколько секунд. Из соседних комнат слышится шум и ругань, а потом девушка оказывается на кухне с расчёской и набором резинок. И на кой они ей, если у Ясу волос — едва до плеч дотянутся? — Сейчас берёшь моё пиво, пьёшь сколько хочешь и заваливаешь ебальник. Не мешаешь. — Это ещё наху- э-э-э, ну уж нет, — догадавшись, что хочет Ясу, тянет он, отодвигаясь подальше. Но девушка только надвигается неизбежностью, и вот уже спустя несколько минут споров, Баджи сидит смурной и мрачный, цедит горький напиток, а она с весёлым присвистом заплетает ему косички. Старается, бурчит что-то под нос, то и дело дёргает за прядки, когда нужно наклонить или повернуть голову, пропуская между пальцев смоль. Порывается воткнуть ещё пару цветастых заколок, но «Я не пидор» и по пальцам вилкой грязной взятой со стола получает и угоманивается. — Эх, подлецу всё к лицу, — наконец мечтательно выдыхает она, разглядывая результат своих трудов. И Баджи получает в лоб, когда тянется распустить колоски волос, заплетённые неловко, как Ран учил, но очень старательно. То там, то тут из кос торчат в разные стороны вихры, однако всё равно Кейске теперь выглядит донельзя юным и почти очаровательным.       Ясу даже втыкает на него некоторое время, за которое у Баджи в голове проносится целый рой мух-мыслей. Они оседают на извилинах, жужжа назойливо и неприятно те самые слова, от которых юноша столь старательно силился избавиться. Некстати в голову врываются воспоминания, как Ясу, будучи ещё совсем юной четырнадцатилетней девчонкой сидела в гараже у Шиничиро, глядя на того такими восторженно-яркими глазами, вслушиваясь в каждое слово и пытаясь повторить за ним все действия на собственном едва работающем подержанном байке — подарке самой себе на день рождения, на который она старательно зарабатывала всё лето. Девочка пропадала в кафешке, подрабатывая официанткой, и часто приносила оттуда всякие остатки вкусностей, которые: — Слямзила, пока офик не видел. Угощайся, — и пододвигает пастельно-розовые моти юноше. Тот только тихо, почти беззвучно смеётся и подцепляет угощение измаранными в машинном масле пальцами. От Шиничиро всегда пахло им и слабым парфюмом, и этим запахом Ясу откровенно упивалась. Она даже после его смерти умудрилась выпросить у Майки баночку этих духов с синей жидкостью на самом дне и долгое время обрызгивала им подаренную ей Шиничиро майку (свою в тот день она нещадно усрала бензином и маслом, так что пришлось возвращаться в чужой одежде) и ревела, обнимая ту. Цеплялась крючковатыми пальцами, задыхалась, захлёбывалась слезами и воздухом, кричала в пустоту, глуша голос подушкой, и в такие моменты брат за стеной откровенно боялся, что Ясу что-нибудь с собой совершенно точно сделает.       Не сделала, не пошла следом, хотя соблазн был такой, что зубы сводило. Скулила только полузадушенно и утром вставала мёртвой совершенно, разбитой внутри и, умывшись ледяной водой, выходила в холл салона совершенно другим человеком. Только единожды Ясу показала, насколько ей тяжело, когда плакала над могилой своей первой чистой любви, когда готова была разрыть землю, сдирая ногти в кровь, чтобы лечь рядом, чтобы наконец быть вместе. И кричала — боги, как она кричала, — что Баджи страшно становилось и совершенно неуютно. Человек не мог так кричать. Живой — уж точно.       А, когда юноша коснулся её плеча в попытке утешить, то получил такой уничтожающий полный ненависти взгляд, что отшатнулся на несколько шагов назад. — Не смей даже дышать в мою сторону, ты, дрянь, — прошипела Ясу тогда, и он запомнил это на всю жизнь. Даже сейчас, разглядывая задорно смеющуюся Ясу, которая выуживала из полупустого холодильника новую бутылку пива, ведь предыдущую Баджи успешно прикончил, он мог различить в этом потухшем взгляде отголоски былой ненависти.       Даже смеялась она с мёртвыми глазами. Улыбалась будто через силу, вымученно, а от волос всё так же пахло парфюмом Шиничиро, словно тот флакончик был бесконечным и синяя жидкость никогда не достигала дна. — Сколько, говоришь, тебе лет? — как почувствовав настроение гостя, спросила Ясу, вырывая того из пучины самоедства. — Семнадцать, — высокомерно заявил Баджи, старательно отколупывая этикетку с пустой бутылки пива. — И что, как на личном? — Предлагаешь свою кардидатуру? — он кривит бровь, оскаливая острые клыки. Вдруг Ясу страшно стало интересно, каково целоваться с юношей с подобной особенностью; больно ли, добавляет ли это острого пламени в вены или, быть может, это до премерзкого неудобно. — Ни за что, — открестилась девушка, поднимая руки вверх в безоружном жесте отказа. — Любопытствую, кому же так не повезло. Или ты… из этих? — Ёбнулась? Никаких этих, блять, мы их пиздим на улицах, а ты предлагаешь мне стать заднеприводным и самоопиздюлиться удачно? Точно ёбнулась, — фырчит, ну точно кот. Ясу смеётся. — Я только предположила, надо же перебрать все варианты. Хотя, вы с Чифую так близки, мало ли что… — Я тебя щас ёбну, Ясу. — Во-первых, забудь моё имя и никогда его не произноси всуе и в высуе. Во-вторых, как ты меня ёбнешь с разбитой об голову бутылкой? — а весёлое выражение так и не сходит с лица. Она подтягивает к себе ногу, по-птичьи устраиваясь на стуле, и Баджи рвёт башню просто от вида голой острой коленки.       Чел, это пиздец. Либо недотрах, либо пора к психиатру. Или трахнуть психитра? План — капкан. Просто отпад.       Баджи облизывается, как самый голодный в мире человек и прячет взгляд в кружке наикислейшего дешёвого каркаде. Морщится, но пьёт, потому что пиво кончилось давно и даже в голову не дало, не принесло долгожданного расслабления, а просто жгло кончик языка горечью. Ясу же многозначительно, будто знала абсолютно всё улыбалась, отпивая из тёмной бутылки алкоголь неизвестной фирмы, потому что этикетку она, как и Баджи, по привычке давно оторвала. На её месте теперь белели следы тонкой оставшейся бумаги, потемневшей от выступившей на стекле влаги. — У самой-то ёбырь есть? — будто невзначай уронил Баджи, хотя ему жизненно необходимо было знать правду. Есть ли кто-нибудь, заменивший ей Шиничиро или у юноши есть хоть минимальный шанс? — Ёбыри-то есть, а вот мужика нет. Да и какой мне мужик? Мне нужен тот, который по столу ударит и такой: «Как я сказал, так и будет», а пока попадаются только те, кого я могу с одного удара переебать наглухо. — А ёбыри? — А что они? Хуйня с членом, призванная только иногда для здоровья трахать. Ну, если сильно повезёт — веник мне какой-нибудь притаранят или холодильник забьют. Так, мелочи, — пожимает она плечами, а потом срывается с места — от неожиданного звонка в дверь даже вздрагивает, тут же подрываясь на ноги, чтобы открыть, что-то по пути вереща про любимого брата.       На пороге уже топчатся Майки, Чифую, Мицуя, Такемичи, которого все по неизвестной Ясу причине зовут Такемучи, и, конечно, Дракен, на чьей шее девушка моментально повисает. Пытается поцеловать в щёку, но получает щелбаном по лбу и сразу же успокаивается. Брат она любит страшно; ещё бы — вместе одни едва ли не с самого рождения. Вместе получали пиздюлей на улицах, вместе выдворяли назойливых и бестактных клиентов из «дома», вместе зарабатывали на жизнь, и только в последние несколько лет оказались разлучены. И то Ясу приезжала всякий раз, как выпадала возможность, либо забирала Кена к себе в общагу, где на него моментально вешались молоденькие будущие медсестрички. Восхищались увитыми венами сексуальными руками, ростом, хрипотцой голоса. Ясу же, нарочито смущая брата, отвечала на это, что, если бы не родственные узы, она бы давно с ним переспала. — Такаши! — восклицает Ясу и с одной шеи перевешивается на другую, словно не видела юношу на собственном посвящении в Свастоны. Там им и правда некогда было поговорить толком, а после сестру забрал Дракен, чтобы всю ночь болтать без умолку, а поутру завезти на работу. Проследить, что Ясу больше никто за этот вечер не выебет. — Ух, как ты подрос, — треплет она юношу по голове. — Настоящий мужчина. Спасибо за форму, кстати, премного признательна. Сидит бомбически! Золотые у тебя руки… — Ты тоже изменилась, — смущённо бормочет Мицуя. -… жаль только, что из задницы растут. — А, нет, всё по-старому. Баджи, ну ты и красотка! — обращает он внимание на друга и Чифую моментально заходится буквально гомерическим хохотом, складываясь пополам. Баджи вскипает быстро, обещая навтыкать друзьям, но те только лишь улыбаются, продолжая нахваливать его внешний вид, сравнивая с девчонкой. — А мне кажется, ему идёт, — почти бурчит Ясу, но всё равно с довольным лицом, после чего хватает со стола пиво и скользит в гостиную-спальню, в которой так старательно прибиралась всё утро, чтобы создать образ хотя бы немного пригодного для жизни места. Выгребала бутылки из-под пива и коробки с протухшей пиццей, контейнеры с пристывшей к бортам лапшой, грязь, просыпавшуюся из растений на подоконнике и пыль, покрывшую всю мебель толстым слоем. Расчихалась, разматерилась, но при помощи полироли и множества моментально испачкавшихся тряпок всё же навела чистоту. Только полы домыть не успела — Баджи заявился раньше, чем следовало; пришлось поторапливаться, поэтому в некоторых местах пол всё ещё немного прилипал к ногам.       Девушка рассадила гостей на ковре, на котором были раскидано множество подушек, а кто-то всё же уселся на сложенный впервые за множество времени диван, а сама хозяйка направилась на кухню. Поставила греться заново наполненный чайник и выудила из холодильника полную с горкой тарелку немного подсохших онигири с тунцом. Слеплены они были криво и косо, форму держали плохо, потому были плотно обёрнуты нори, однако вкус от этого не страдал. Голодные подростки практически моментально смели половину всей кучки и теперь с довольным видом пожёвывали угощение. На антресолях между рисом и просыпавшимся сахаром дожидалось своего часа дешёвое, но вкусное печенье и плитка шоколада, которой точно не хватит на всех. — Вкусно? — как-то обеспокоенно и почти неловко поинтересовалась не умеющая готовить Ясу. — Жрать можно, — кивнули хором Баджи и Дракен. Однояйцевые, блять, близнецы. — А ты чего не ешь? — кивнул Такемичи на тарелку. — Жду, обосрётесь вы или нет.       Парень моментально замолчал и жевать стал менее активно. Но не прекратил — бессмертие ему было к лицу. Ясу не переставала улыбаться, чувствуя себя наконец на своём месте.