Сквозь время

      Когда кровь — горше смерти, когда гибель тяжелее стотонного груза на плечах, что сама на себя взваливаешь, не рассчитав сил, когда алкоголь — сладкая амброзия, священный нектар, приходит он. Духом, отголосоком, пустозглазой тенью, но является наконец после стольких молеб и прошений. — Ты, — говорит. — Расклеилась очень.       И ухмыляется.       Мертво совершенно.       А она — и правда. Сдалась, спасовала, потому что не было больше сил, потому что иного выхода отчаянно не видела. И потому что больно невыносимо от того голоса внутри, что вновь и вновь твердит: «Не спасла. Не сберегла мальчишку, хотя могла, могла же, чёрт тебя дери». — Ты кто? — дёргает она головой совершенно по-птичьи, и вихры волос на перья сходят, такие же склеенные, торчащие. Только вот вопрос тонет в сорванном смехе, в карканье вороньем замогильном и, кажется, в её уплывающем разуме. — Ясу-Ясу-Ясу, — цыкает он, но оказывается оборван. — Я запрещала тебе звать меня по имени! — Да, точно, — щелчок пальцев так громок, что глушит собой сорванный сухой всхлип и кашель — она давится алкоголем. — Уже не узнаёшь?       Волосы с лица убирает, демонстрируя и хитро-лукавую улыбочку, так ему присущую при жизни, и клыки эти чёртовы, что были не так давно окрашены в багрянец уродливый, и глаза игривые с искрами. Почти живой. Почти он. — Баджи… — вышёптывает девушка, поднимая голову с расфокусом в глазах. — Во-от, так уже веселее. А целуешься ты, кстати, так себе… — Заткнись! — она не выдерживает; собственное сумасшествие не укладывается в голове. Крик сходит в тихий шёпот. — Заткнись… Ты ведь… ведь умер, верно? Верно, я спрашиваю?! — Не ори ты так, я рядом сижу.       А она — не слышит. Ясу наплевать на то, что там Баджи говорит, она просто падает к нему в руки и проскальзывает мимо, задыхаясь собственной болью. — П-почему? — Потому что я мёртв, дорогуша, — совершенно спокойно разводит руками. — А, или ты о том, что я вернулся именно к тебе? Это ты спроси у него. Он сказат, что я тебе нужен. Именно я и именно тебе. — «Он»? — прищур в глазах, словно так будет проще увидеть его, словно так будет правильней, ведь именно так встречают призраков? — Позже встретитесь; все мы с ним встретимся. Если сдохнем раньше тебя, конечно. Почему-то цель у него такая — доконать тебя. Блядский… Ладно, не будем, — обрывает юноша сам себя и касается подрагивающими пальцами руки Ясу. Это прикосновение ощущается холодом и ветром ночным, ощущением спокойствия и нужности, словно так всегда и должно было быть. Только вот почему-то для осознания этого Баджи нужно было умереть. — Ты прости, что я без приглашения и не в тапках твоих идиотских — найти их оказалось ужасно сложно. Куда ты только прячешь это дерьмо? Но, знаешь, призрачная обувь не оставляет грязи. — Я сошла с ума, — только и бормочет Ясу, даже на Баджи не глядя, того игнорируя всеми силами. — Допилась и словила белку. Пиздец, докатилась ты, девочка…       Баджи только смеётся и подталкивать Ясу пытается, чтобы та поднялась, но ей его попытки — что слону дробина. Только холод и лёгкая щекотка. По итогу девушка снова принимает вертикальное положение и усаживается на диване, после чего с недоверием косится на недопитый алкоголь. Вот уже неделя, как она только и делает, что пьёт и дерётся — просто выходит ночью на улицу и ищет приключения на задницу, — а Дракен как-то заведомо не трогает сестру, будто бы зная, что той нужно время.       Оно нужно им всем. — Ну уж нет, дорогуша, я бы уж догадался, если бы был галюном. А так — не сказать, что из плоти и крови, — но в своём уме и при собственном мнении. Не беси меня, блять, я тебя не успокаивать пришёл. — Так нахуя ты тогда припёрся, чертила обоссанная? — а голос — голос убитый, сбитый, сорванный и содранный. Будто Ясу натужно выхаркивает каждый звук глубоко из разодранной глотки. — Узнаю Ясу! — довольно ухмыляется Баджи. — Я, если уж честно, сам не знаю, зачем пришёл. Наверное, проследить, чтобы ты не убилась здесь и не упилась. Просто прислали и всё, сказали приносить пользу обществу. Тем более, что ты — единственная, кто меня видит. Я уже и к Майки ходил, и к Чифую, и к братцу твоему — всем похуй. Только ты отреагировала, как и обещали. — Кто обещал? — снова цепляется за алкоголь, делая крупный глоток того. Если уж и ловить белку, то основательно. — Ну не могу я тебе сказать. Не сейчас. С меня клятву взяли, понимаешь? А призрак, раз поклялся — клятву должен исполнить. Это как вампиры, которые в дом не могут войти без приглашения. — Они тоже существуют?! — кажется, у Ясу всё же основательно едет крыша. Ответом ей становится смех. — Нет. Не уверен. Я не видел. Но вот токийских гулей нет — я проверял. — Только Чифую не говори, — с сухим привистом отзывается Ясу. Она, дитя, взращённое улицей, в сказки не верила, потому что не читала их в детстве. Для неё чудо — это когда после стычки с очередной группировкой нос хрустит чуть меньше, чем в прошлый раз, когда кости целы и зубы на месте.       Когда Ясу в пару глотков приканчивает дешёвый виски, она думает, что готова будет напиваться вновь и вновь хоть каждый день, лишь бы вот так. Сидеть, улыбаться мертво и думать, что Баджи всё ещё жив, шутки свои глупые и сальные шутит, теребит листики какого-то давно сдохшего фикуса на подоконнике. Он поддевает ареолом светящимися в полумраке маленькой комнатушки пальцами засохший листик, и тот плавно, точно соцветие сакуры, пикирует вниз к груде расспыпавшейся из горшка земли на пол. Словно кто-то такой же настойчиво решивший напрочь извести хозяйку квартиры, каждую ночь по чайной ложечке подсыпает гранулы иссохшейся земли на пол и, сколько не маши веником, её меньше не станет. А Баджи на подоконнике ногами болтает, и будто буднично всё так и правильно, что кажется, что Кровавый Хеллоуин не был. И хочется, так хочется, что самой страшно становится, просто в волосы эти смоляные пальцами зарыться, ко рту в коростах сухих прижаться, но уже — поздно.       В какой-то момент Ясу просто рвёт прямо на пол, рядом с кучкой земли и одиноко торчащим из неё белёсым листочком. Девушка долго откашливается, сглатывая жидкую премерзкую слюну и пытаясь справиться с болью, с которой так охотно желудочный сок разъедает корочки свежих шрамов на губах. — Я тебя не спасла, — шёпотом, почти только губами одними, задыхаясь и погибая. Баджи переспрашивает, и она кричит: — Не спасла! Прости… Я должна была, должна, но…       А Ясу Такемичи поклялась жизнью своей защищать этого нерадивого тогда ещё не-мертвеца, обещание дала, но, видимо, призрак из неё дрянной, раз слово не сдержала. А кажется — изнутри мертвее многих трупов. — У тебя была своя задача, и с ней ты справилась великолепно, — и от похвалы этой, за всю жизнь первой, девушку снова выкручивает под ноги, как сырую половую тряпку.       Она бы убила Казутору, если б не оттащили. Она бы позволила Майки сделать это, даже присоединилась бы, с садистским удовольствием попинывая уже труп, валяющийся на пустыре, однако не смогла. Одной смерти было достаточно, а уж носить на себе бремя убийцы Ясу не пережила бы. Она и так себя убийцей считает, ведь не уберегла, не спасла этого мальчишку самонадеянного, позволила себя проткнуть единожды и насмерть, не дожала, не справилась. — Надо было качать твоё сердце сильнее, — полушёпот. — И сломала бы мне рёбра, вдоволь наглумившись над телом. Что бы тебе это дало? Сердце уже было не запустить, ты это, как никто другой понимаешь.       Терпение Баджи сейчас удивляет. Сидит себе спокойно, девушку утешает такую злючую и потерянную, которую ненавидел и желал всеми фибрами души.       Которую так красиво сломал, просто исчезнув. — Соберись, блять, дура, и одевайся уже, причём выйди такой, чтобы все кругом обосрались от того, какой ты можешь быть. Чтобы Тора ахуел. Твой брат и Такемичи уже подъезжают, сегодня последний день свидания с убийцей перед отправлением в исправительную колонию.       О, как спокойно он об этом говорит, словно жив вовсе, словно не было ничего и ничего не будет. Только жизнь — дальше, какая она есть, только улыбки и полусмешки, только довольные лица, разбитые в кровь. Баджи легко было принять свою смерть, особенно учитывая то, что её причиной был он сам, а вот Ясу будто бы сломалась, надлом внутри видно невооружённым глазом, и это пугает Кейске куда больше собственной судьбы.       Этот надлом появился после смерти Шиничиро и теперь с каждым днём лишь ширился, раздувался и претерпевал губительные изменения, а теперь и вовсе — Ясу держалась лишь на честном слове, которое дала брату, прежде чем забухать, как тварь.       Неужели я был тебе дорог так же, как Шиничиро?       Эта слепая любовь к Шину порой пугала даже саму Ясу, а сейчас та лишь притихла, притупилась и сменилась скорбью, слепой и всепоглощающей. И вот — снова что-то ломается внутри с таким оглушительным хрустом, что закладывает уши, и Ясу смотрит на юношу перед собой с непониманием.       Не пустив парней внутрь, она напяливает на себя форму свастонов и выходит прочь, чтобы показать, что ещё жива. В гонке по дороге, в которую по привычке Ясу ввязалась с братом, по обочине смятым пятном мелькает образ Баджи. Он улыбается.       Так, словно снова жив.       За всё свидание с Казуторой, она не роняет практически ни единого слова. Только отвечает единожды, что Баджи бы его простил (сказать об этом её буквально умоляет сам призрак), а потом, так и не дождавшись ответа, выходит на улицу прочь, потому что смотреть в глаза этому страдальцу не может, потому что тяжело это и смертельно для неё. Ясу ж выломает этот плексиглас между ними и в глотку Торе забьёт, потому что лишь ненависть слепая сейчас заставляет её жить.       На улице девушка дрожащими руками выуживает из пачки сигарету и очень долго на ночном ветру ловит огонёк зажигалки. — Я не вывезла, — признаётся перед Баджи, что прислоняется бедром к её мотаку, ещё горячему у движка, после долгой поездки. — Пора бы и смириться. — Ты когда-нибудь терял важных тебе людей, Баджи? Нет? Ну вот и заткнись, не беси меня попусту. Ты-то сдох, тебе переживать не о чем, а мне с этим жить.       Не простит никогда.       Но не Казутору.       Себя.