Сквозь время

      Потягивая шампанское, которое она, к слову, страшной ненавистью ненавидит, но которое трепетно умоляла купить Эма, она с улыбкой разглядывает подругу. Та веселится после смущённого преподношения ей подарка Дракеном, та всё пытается попасть Такемичи виноградинкой в рот и игрушки из рук не выпускает. Ясу кажется, что именно в такие моменты она ни о чём не жалеет.       Баджи сидит подле.       Он разглядывает Ясу исподлобья, хмурит густые брови и кажется таким забавным, что девушка, переводя взгляд и ловя его смущение, то и дело улыбается так загадочно, что Майки уже дважды подмечал это и лез с расспросами.       А что ему сказать, как оправдаться? Что она действительно рехнулась настолько, что видит и почти осязает его мёртвого друга? Что тот за такой краткий промежуток времени стал ей едва ли не ближе брата родного, что без этого оболтуса она уже не видит своей будничной жизни?       Не поверит ведь, посоветует к психиатру обратиться, а это так больно, так неправильно, что Ясу дуреет с этого, заливая в глотку ещё игристого.       Эма считает секунды до момента, когда ей официально исполнится семнадцать. — За ребёнка! — вдруг взрывается Ясу, не выдержав пристального напора Баджи, после чего вздымает в воздух свой бокал. Во рту хрустит зубное крошево. С улюлюканьем и весёлыми подкриками остальные гости так же поднимают бокалы, хотя гостей-то раз-два и обчёлся: Хината с братом и Такемичи, сама Ясу и Дракен, а так же Майки, что жрёт с наглым видом торт огромной ложкой прямо из центра, потому что «Эма разрешила, отъебитесь все дружно», и сестре подмигивает, как умеет. А умеет он аж никак, хотя Ясу долго учила этому мальчишку, но только разражалась смехом и легонько тыкала Манджиро в лоб, потому что тот корчил рожицы и не вывозил эмоционального давления Ясу. Она называла его балбесом потому что, она его обещала поколотить потому что, если дурить не кончит. А он — иначе и не умеет вовсе, ведь а зачем? Зачем, если и так хорошо, если Ясу смеётся в голос и всё на своих местах.       Тогда ещё живой Баджи в эти моменты скалил клыки в подобии агрессивной улыбки (иная у него отчего-то решительно не выходила) и подмигивал так, что у Ясу коленки подгибались. Она ни за что не признается, что сейчас многое, если не всё, отдала бы за то, чтобы эти счастливые домашние такие моменты повторились снова, чтобы она опять бранилась на Баджи за то, что тот борзеет и лезет, чтобы снова гнать на мальчишку просто по факту его существования, чтобы улыбаться ему исподволь, украдкой, потому что иначе не получается, ведь марку надо держать. Но Ясу уже много лет не злится на Баджи за то, что тот допустил. Ведь сто раз перепила за это, ведь тысячу раз поняла, что он по сути-то ничего не мог сделать. Но это бессилие злило ещё больше. — Мы там тако-о-ое видели, просто пиздец, — начинает Ясу и ещё несколько минут воспевает того самого игрушечного бобра, которого до сих пор страшно хочет к себе домой, но Баджи выдвинул ультиматум: либо он, либо это чудовище — так что приходится просто тихонько хотеть.       Медленно наступает Рождество.       Мёртвый для Ясу праздник, который последние несколько лет она отмечала либо с Дракеном наедине, либо с братьями Хайтани в пьяном угаре, который она решительно не понимает, но страшно любит уличные ярмарки, веселье друзей и украшения дешёвые на домах, как и столь же дешёвый, но торкающий алкоголь на столе. Денег на большее решительно не хватало.       Ясу косит внезапно. Секунду назад она глушила в одно лицо уже бессчётную бутылку, а в следующий миг поднимается на ноги и понимает, что сейчас очень резко ляжет. Благо, дед Майки и Эмы на ночной смене (Ясу успела попрощаться с ним весьма радушно ещё в полдень, когда тот, собрав себе контейнеры с едой на сутки, прощался с внуками), и вернётся лишь после полудня следующего дня, так что Ясу решает остаться у друзей на ночь, равно как и все остальные. Хинату приходится долго отпрашивать у родителей, но Ясу почему-то всегда доверяли чужие родители, так что всего лишь стоит сделать трезвый голос и несколько долгих минут кивать и угукать, подтверждая то, что Наото ляжет раньше двенадцати ночи, что Хину девушка утром до дома доведёт вместе с братом, что они там ну совсем-совсем не пьют и вообще уже укладываются спать. Почти.       На часах почти восемь вечера, и Баджи ржёт в голос, за что получает суровый взгляд, а, когда Ясу уходит курить на улицу, увязывается за ней. — Тебя шатает, — подмечает он, когда Ясу прислоняется спиной к фасаду дома, не слушая, но слыша доносящиеся из окна голоса друзей. Девушка выпускает струю дыма в сторону призрака, наблюдая за тем, как тот вихрится в его полупрозрачном образе. — Мне заебись. Наконец-то, — весьма ровно отзывается Ясу.       Я тебя на трезвую решительно не вывожу. — А продолжишь ебать мне голову — куплю бобра и поставлю на подоконник.       Баджи делает какое-то совершенно страшное лицо и отшатывается в сторону, театрально прижав к груди руку в деланном испуге. — Ты не посмеешь.       Ясу только улыбается многозначительно, кивает и мычит что-то неясное. Довольное. Ей сейчас бы сюда ещё Рана с Риндо и счастью не было бы предела. Вся семья в сборе. Даже без Мицуи, без Чифую, без Шиничиро.       Особенно без Шиничиро.       Ясу решительно запуталась, и от этого ей плохо. Словно головокружение, но в мыслях, что разбегаются по всей черепушке, точно испуганные жучки, на которых лупой светит злой ребёнок, мечтая испепелить муравейник. Оставь её кто всемогущий перед выбором: Баджи или Шин — она бы остановилась на первом. Ни секунды не думая, оборвав на полуслове, не дав договорить, потому что так трепетно ждёт этого всемогущего дельца, что едва ли не во снах видит того самого Него, что прислал к Ясу призрака. Он ведь должен быть всесилен, так ведь?       Не зря же перед ним так Баджи трепещет?       Ясу добивает сигарету в три глубоких тяжки, после его топчет ту носком ботинка, глубоко вдавливая в ещё зелёную траву. Солнце жарит, несмотря на уже зимний месяц, только ветер пронизывает до костей, и Ясу ёжится, поводя плечами. Она думает, как счастлив был бы Майки, узнай он, что всё ещё может поговорить с лучшим другом, что может ему улыбнуться и получить улыбку в ответ. Что тот простил и не хотел бы, чтобы тьма, накрывшая Майки с головой, убила Казутору. Баджи берёг бы его, он с удовольствием разделил бы с Чифую его лапшу, ещё раз бы с удовольствием подрался с Ясу и, может быть, даже получил бы заслуженно по роже за украденный поцелуй, полученный так поздно и невовремя. А Баджи бы и смелости набрался, чтобы это сделать, запутанный и испуганный сам собой и решительностью своей глупой, он, как делает это каждую ночь, пока Ясу спит, провёл бы тонко подушечками пальцев по её лицу и улыбнулся. Воровато, лукаво и очень-очень нежно. Как не умел раньше. Вис бы дальше подле неё, замирая в предвкушении, пока Ясу не поморщится во сне от мнимого холода призрачных пальцев, пока не удивился, проснувшись, что щека холодная и от слёз ворованных чуть мокрая, как и подушка отсыревшая, как камень уже твёрдая от старости и, наверное, каких-нибудь клопов. — Не смотри на меня так, — просит она, разглядывая не потухший огонёк на конце сигареты, вдавленной в землю и траву. Голос глух и тих. — Как? — спустя смертельно долгую паузу наконец спрашивает Баджи, боясь, что она поднимет глаза. — Как ты смотришь. Я уже ничего не могу тебе дать.       Приговором бьёт по лицу. Напоминанием горьким, что горше любого алкоголя, спирта даже, выпитого из крышки Ясу на посвящении в медики после сдачи диплома. Баджи не видел, но в одну из оглушительно тихих ночей слышал от самой Ясу, когда ту отчего-то прорвало на откровения. Она со смехом рассказывала о жизни в общаге и тараканах до того борзых, что не чурались и света солнечного, о первой татуировке и первой выкуренной сигарете.       А Баджи сидел и мечтал, чтобы эта ночь никогда не кончилась. — Я бы, — говорила она. — Зашила вот здесь, — И просила Баджи задрать футболку, старательно прикусывая губы, чтобы не глазеть. Погружала пальцы в эфемерный шёлк его тела, дышала через раз и глаза её блестели в темноте, освещаемой лишь фарами проезжающих мимо машин. — И здесь. Ты пробил себе лёгкое, но это не сложная операция. Я просто не успела помочь. Не успела… — Хватит корить себя, — едва дыша, молил Баджи, уложив свою руку на её. Кожа Ясу покрывалась мурашками, но так она чувствовала себя живой. В груди что-то отчаянно горело и билось, и Ясу решительно отказывалась соображать, что на самом деле это сердце. — Хотела бы, но не могу. Не умею так. Слишком просто всё для тебя, — и хмурит светлые брови, на солнце выцветшие давно и даже краске не поддающиеся. Наверное, у них с Кеном разные отцы или матери, но этого Ясу никогда не узнает, да и не то, чтобы сильно хочет этого. Ей и без этого Дракена нет ближе, а после этого из ниоткуда взявшегося известия хуже не станет уж точно, потому что у них по сути никого, кроме друг друга-то и нет и не будет, наверное, уже. — М-да уж, медика из тебя не вытравить. Ты каждую смерть пациентов так переживаешь? — и голову на бок клонит, точно кот какой-то. — Но ты не был моим пациентом, — срывается в хрип, в боль, и кажется, что Ясу сама вот-вот почит. Всей жизни на волоске. — И хорошо. Мне бы, знаешь, правильнее было бы умереть, — на что Ясу разражается долгим криком со скрипом зубов, что Баджи не смел так распоряжаться своей жизнью, даже если она действительно его. Что не должен был бросать всех вот так просто и очень-очень больно, что он эгоист и идиот. И Баджи только сидит и улыбается, как самый последний. Смотрит и смотрит, потому что понимает, что нужен. Наконец хоть кому-то. Наконец — и именно ей. — Заткни рот, блять, — наконец выговаривает он своё привычное, но какое-то совсем задушенное, потерянное и полунежное. Такое непривычное, что хочется уши заткнуть, чтобы не слышать. — Сделал и сделал. Значит, так нужно было, вот и всё.       И по имени не зовёт, хотя хочет, так хочет, что дурно становится и зубы зудят. Но обещал же, обещал так глупо и опрометчиво, потому что опасался, что, если не так — то вообще никак. Что Ясу больше к нему вообще не подойдёт. — А я тут кое-чему научился. Смотри, — и по-настоящему тычет пальцем в грудь Ясу, скрытую тонкой тканью борцовки домашней, что висит на ней мешком со слишком длинными лямками. Девушка сперва охает удивлённо, долго очень соображает, что произошло, а потом млеет, молясь, чтобы это тёплое прикосновение никогда не проходило. От него горячие импульсы по всему телу расходятся, от него жить хочется и сердце так заполошно бьётся, что становится страшно, как бы не загналось совсем и не остановилось окончательно, не выдержав. У Ясу на плечах мурашки, а на губах — тлеющая улыбка.       На дне Рождения у Эмы, на Ясу маска медицинская, призванная скрыть прибитую в драке губу, но девушку рассекретили быстро, так что это смысла не имело, и теперь чёрная прелая ткань находится на подбородке, спущенная с губ. — Тогда и ты так на меня не смотри, — отзывается Баджи, не пряча глаз, кажется, впервые за весь разговор. Зрачки — огромные, как море, что топит в себе не менее тёмную радужку. В такие глаза хочется смотреть. — Будто это ты меня убила. — Ненавижу тебя, — одними губами, и Баджи, не расслышав, гнёт бровь. — Что?       А Ясу не повторяет. Она оттесняет Баджи к стене, параллельно натягивая на лицо маску. На вдохе тянется за парнем, умирая постепенно, потому что сердце уже, кажется, перестаёт биться совсем. Ясу делает рывок вперёд и чувствует смазанные губы Баджи, который то сосредоточиться пытается, то потеряться. Ясу проваливается губами в туман, но тычется уверенно, дышит в маску, что нагревается от её дыхания, а потом повторяет вновь, чтобы закрепить результат. Утыкается, а в голове — белый шум. Лишь собственное сбитое дыхание и горький выдох Баджи, когда тот вперёд подаётся и пытается сконцентрироваться, чтобы Ясу не въебалась по инерции лицом в стену за его спиной. Её губы — чертовски горячие, в то время как его ощущаются льдом. Таким же твёрдым и полувлажным даже через ткань маски.       Когда Ясу отстраняется, то ещё долго пытался отдышаться, но выходит дрянно. Баджи молчит. Баджи смотрит. Баджи нечем дышать. — Расслышал? А теперь пошли в дом, пока никто не вышел.