Сквозь время

      Раздражает этот тихий настойчивый стук в висок, которым отзываются настенные часы. Ясу уложилась на кухонном диванчике, до того твёрдом, что по ощущениям — ещё немного и появятся пролежни от уже второго часа лежания в неподвижности. Но было бы проще, было бы спокойнее, будь Баджи рядом. Тихое и настойчивое сопение множество лет назад сломанного носа умиротворяет лучше чая с ромашкой и усыпляют ещё круче, чем литр крепкого залпом. Только вот Ясу алкоголь давно не берёт, а Баджи куда-то умотал сразу после произошедшего на улице. Просто растворился в воздухе дымкой, а глаза эти бешеные, безумные, удивлённые до крайней степени, ещё долго жгли подкорок у Ясу, оставляя короткие ожоги, точно разряды статического электричества. Словно сама молния поселилась в черепушке, шаровая и безмерно опасная, непредсказуемая, и теперь бьётся о стенки черепной коробки, ставшей ей тюрьмой, и старается всеми силами найти выход из западни. Не выходит, только Ясу коротко вздрагивает то и дело, а потом тянется за отворот куртки Свастонов, что служит ей одеялом, накидкой и верхней одеждой сразу. Ясу смеётся, что она — как кофе «Три в одном», равно как хозяйка.       Ясу умеет сочетать в себе безропотную преданность тем, кем она действительно дорожит, сердобольную заботу медика в отделении, где смерть — обыденность, нежели частный случай, и суровую жестокость гопника, не воспитанного никем и ничем, кроме улиц. Даже Дракену не удавалось воспитывать никудышную сестрицу, потому что та снова и снова кивала, а потом шла и поступала так, как сама считала нужным.       Татуировки рукавами. Алкоголь литрами. Сигареты пачками. Боль до неудержу. Страсть до полной потери самой себя.       Ясу садится на своей импровизированной постели с усталым выдохом и полустоном, чтобы отереть лицо мозолистой ладонью и наощупь в едва нарушаемой фонарями улицы темноте отвинтить крышку от фляги и пить, пить, пить, пока на дне не останется, пока горло не сожжёт так, что закашляться оглушительно захочется и зажать нос, чтобы слизистую не попортить пошедшим через носоглотку алкоголем. Оглядывается — воровато, хочется закурить прямо в помещении, но Ясу даже на миг кажется это свинством по отношению к хозяевам дома, так что девушка только свешивает босые ноги вниз, с усилием натягивает берцы и и выскакивает в ночной холод. Ветра здесь нет, воздух стоит и колет кожу острыми мурашками, так что Ясу морщится немного, плечами дёргает, после чего выуживает последнюю сигарету из пачки, после смяв упаковку и бросив куда-то себе под ноги. Но на улице так темно, что практически ничего не видно, так что девушка лишь откашливается и ловит пламя зажигалки трясущейся в тонких побитых губах сигаретой. Сверкает в темноте непроглядной огоньком на кончике, выглядывая в воздухе застоявшемся и липком, как вихрятся завитки сигаретного дыма. Тот зависает на месте нерушимым облаком и словно бы сбегает от нерадивой хозяйки-курильщицы, устремляясь прочь тугой цельной фигурой.       Когда Баджи появляется рядом, Ясу не знает. Просто в какой-то момент девушка поворачивает голову в сторону и ловит взглядом чужой. Баджи стоит, подпираясь о стенку пыльную и крошащуюся, в точности повторяя позу самой Ясу, и сперва ей даже кажется, что она сошла с ума. Снова. — Зачем ты это сделала? Чего ты ко мне приебалась? Так поглумиться хочется, ведь раз сдох, то отпору не дам? — голос хрипит, а губы поджаты до тонкого пореза на белёсом полотне лица. Глаза — что две чёрных прорехи, да и рот не лучше. — Сделала… что? — прокашлявшись, выдыхает Ясу вместе с дымом. — Поцеловала нахуя? — и возникает перед ней, скрестив руки на груди столь воинственно, что, будь Баджи жив, Ясу бы пришлось готовиться к хорошей трёпке. — Это ни разу не смешно. — А я похожа на клоуна? Вроде как ржать не над чем, — почти устало возвещает она, откидывая голову назад, чтобы затылком упереться в каменную кладку. — Я отдавала долг. — Ты его уже отдала в карете Скорой помощи. Тебе так нравится надо мной издеваться? — Мне кажется, что это именно ты надо мной издеваешься, Баджи, — она не смотрит в глаза, но не потому что боится, а оттого, что не желает видеть там то, на что рассчитывает. И больше от усталости, само собой, потому что эти эмоциональные качели Ясу откровенно доебали. — Принеси, подай, пойди нахуй, не мешай. Ты когда-нибудь определишься с тем, чего от меня желаешь? — Свободы я хочу. Свободы, — почти молит Баджи, однако глаза так стреляют искрами, что Ясу страшно загореться.       Только вот есть ли смысл опасаться, когда ты давно сгорела, девочка? Прятаться поздно, ты выгорела до костяного остова и тлеешь, тлеешь, тлеешь. И вода не поможет, лишь бензин да спирт, чтобы заново пламенем зайтись, разгореться, точно факел, а не сигаретным угольком сиять. Ясу осветила бы собой путь этому призраку нерадивому путь до самого Рая, однако тот ведь гордый, он пойдёт в Преисподнюю. Глупый, глупый мальчишка. — Тогда уходи, — а голос мёртвый совершенно. Ясу предавали бесчисленное количество раз, но так — никогда. Словно бы она нарочно держала Баджи в железных тисках подле себя, сковала незримыми путами и теперь водит мальчишку за собой, точно собачонку на привязи. Только вот ей бы тоже свободного воздуха хоть глоток, потому что петля эта на шее душит, так душит, что до хрипов и слёз в уголках глаз, до полнейшей беспомощности и крика, вырванного прямо из стиснутой глотки. — Не могу. — Ты не хочешь, — парирует, точно самую непреложную истину, потому что Ясу сама не хотела бы, чтобы он уходил.       Останься. Молю. Я без тебя — мертва.       Баджи машет головой, мечтая поцеловать Ясу вновь. Словно бы это боль заглушило бы, сделало проще и легче всё, что теперь роится вокруг Баджи, что не отпускает и лишь больнее и горше делает с каждой секундой. — И я — не хочу, — одними только губами. На них — табак и кровь из обкусанной плоти вздувшейся от травмы, на них — вся жизнь, вся правда. — Почему-то. Останешься до Рождества?       Баджи улыбается. Баджи кивает. Баджи никогда не был настолько живым.       На кухне от Ясу пахнет табаком и холодом, о чём её осведомляет брат, вышедший сделать пару глотков воды. — И чего ты так тупо лыбишься? — сразу летит следом, на что Ясу лишь отмахивается и ложится обратно на свою импровизированную кровать, забыв даже снять куртку. Баджи валится рядом на пол и долго-долго смотрит Ясу в глаза так странно и блестяще, что девушке хочется улыбаться.       Она не перестаёт даже во сне.       Дни до Рождества летят одним слитным моментом. На работе она получает по шее и премию в счёт праздников и конца года, потом долго сидит с Чифую на площадке, на сборе Свастонов, просто у себя дома, потому что так ей кажется, что она делает услугу Баджи, ведь он так стремится хоть однажды вновь встретиться с лучшим другом, но отчаянно не может отойти от Ясу ни на шаг. После того поцелуя и его пропажи на добрых шесть часов, парень больше не рискует отходить от Ясу, если только не его личный всевышний не призывает к себе на секретную призрачную аудиенцию, что случается довольно редко, но крайне метко. Обычно, когда Баджи уходит, ждать его приходится едва ли не сутки. Чифую кажется задумчивым и измученным, постоянно куда-то срывается с Такемичи, а этого слезливого мальчишку Ясу любит не особо, потому за парнями не увязывается. Играет в карты с девчонками из борделя, разглядывая фотографии на стене брата.       Только вот в само Рождество, когда Ясу, пересмеиваясь с Баджи, пытается освоить такоячницу, купленную на базаре за бесценок, чтобы весёлой решившей собраться у неё компании преподнести на стол хоть что-то съедобное на стол, телефон принимается разрываться назойливой трелью. — Возьми телефон, Дракен звонит, — тычет пальцев Баджи, пока девушка пытается ровно палочками перевернуть кушанье, стараясь сделать шарики хоть немного пригодными в пищу хотя бы на вид. — Да заебал. Сейчас опять на трубе на час повиснет, я ебала. Занята — не видишь? — А вдруг это что-то важное? Слышала, что нашим Драконы ёбла бьют? — Конечно слышала, Майки на последнем собрании всем голову изъёбал с этим. Я трепетно жду стычки с ними, как и Кенчин, так что едва ли там что-то важное. — Уже второй пропущенный, — кивает. Громко и неприлично чертыхаясь, Ясу вырубает газ на грязной плите под такоячницей, после чего вытирает муку с рук прямо о домашние штаны и наконец берёт в руки телефон. — Если это не конец света, то я тебя ёбну, братан, — полушипит Ясу в трубку. В ответ девушке летит адрес. — Бегом. Нашим пизда, тут Драконов человек пятьдесят, а то и больше, а в самой церкви Майки мажут рожей по полу.       И она срывается. Не говорит ни слова, только кивает и сбрасывает трубку, чтобы сменить одежду прямо на бегу и в процессе поиска ключей от байка. На расспросы Баджи не отвечает, только рычит многозначительно и отмахивается, как от назойливой мухи, а потом вырывается под темноту декабрьского вечера. Тактические перчатки даже выуживает из ящичка байка под бензобаком, но надевает уже тогда, когда мотоцикл срывается с места.       Ей бы выпить, но она только скалится в ответ Баджи, чей образ то и дело мелькает на обочине, а драйв и кураж заходятся внутри, разливаясь адреналином по венам и вынуждая сердце в предвкушении колотиться так, что ещё чуть сильней — и больно. Ясу на дорогу почти не смотрит, байк роняет почти, стоит приехать, и в драку врывается с ноги. — Я, — звенит через гул крови в ухе голос Баджи. — Обожаю твои драки. — Приходи, и тебе ебло начищу. Это я могу, это я всегда, — выдыхает Ясу рвано между ударами, чтобы спустя какое-то мгновение стиснуть в окровавленный насквозь перчатках чужую глотку и откинуть от себя ударом ноги противника. — Эй, и это — великие Чёрные Драконы? Девчонка и то бьёт сильней!       Подначивает, а они рычат и скалятся, нападают, но не могут нанести ни единого толкового удара, только мажут по коже, стёсывая ожогами верхний слой, не попадают, косят и падают замертво, не находя в себе сил и решимости подняться против Ясу вновь. Кто-то сбегает прочь, опасаясь Дракена и его сестры, которые что-то вроде местной легенды, и Ясу лишь с улыбкой подходит к брату, который мажет по лицу последнему противнику.       И наконец обнаруживает вдалеке Кисаки. Тот жмётся, мнётся и вроде бы хочет дать стрекача, чтобы не получить за компанию, и у Ясу всё сходится, как элементарные дважды два. Этот чёрт натравил такую огромную толпу, столько сильных по словам бойцов на двоих всего лишь человек, и пускай Ясу толком не сознаёт, что происходит в дверях храма, но крики слышит отменные. Рвётся внутрь, но Дракен сестру останавливает рукой и тихим: — Сами справятся. Мы свою задачу выполнили. Там Майки, он парней в обиду не даст, а, если совсем худо будет, то тогда уж мы поймём, когда нужно ворваться в драку. Правда, против лидера Драконов — Шибы Тайджю — мы едва ли сумеем выстоять дольше пары минут. — Похуй мне, — рычит Ясу, после чего всё же отрывается от брата и сходит на бег. Догоняет Тетту уже тогда, когда тот седлает байк, и срывает с того очки рывком. — Ах ты блядина… Убила бы, но и этого будет мало. А ну-ка встал, щас тебе мордочку рихтовать будем.       Она успевает нанести слишком мало ударов, прежде чем получает по хребту арматурой от Ханмы, отчего падает. Последний в охапку сгребает напарника и уматывает на байке, газуя так, что его и сама смерть не догонит. Ясу некоторое время кашляет ещё на земле, а в голове вертится тихий сбитый шёпот, слетевший с губ Кисаки, когда девушка чуть не сломала тому очки о его же нос крепким ударом и в лицо. — Пизда тебе, Ясу. Я не забуду.       А Ясу на это и надеется. Пускай помнит, пускай ненавидит, ведь Ясу и сама не забудет никогда. Она предателей ненавидит, она не боится мести, особенно тех, кто значительно её самой слабее. — Я же говорил, что он гандон хитрый, — раздаётся над ухом, и Ясу даже вздрагивает коротко от неожиданности, готовая нанести новый удар, но кулак проходит сквозь призрачную плоть. — Тише, тише, валькирия. Это я. — Ч-чёрт, Баджи, когда ты уже разучишься появляться так бесшумно? — шипит девушка, после чего отрывисто смеётся и расслабляется наконец.       Это Рождество — волшебство, как оно есть. Это Рождество — магия и улыбки, это счастье, которое хочется заточить в баночку, потому что уже дома Ясу латает мальчишек, изводя все пластыри на бедолагу-Такемичи, параллельно попивая виски. Они едят косые неаппетитные такояки, мальчишки попивают безалкогольное пиво, а Хината с Эмой — апельсиновый сок, в который Ясу периодически пытается подлить виски, но получает от брата по шее. Она украдкой подносит руки ещё в заскорузлых от крови перчатках под воду, долго разглядывая ржавые разводы, которые стекают с ткани. Сбитые в синяках костяшки ноют под холодной до боли водой, но это лишь отрезвляет и немного оживляет.       Звонок в дверь обескураживает. — Я открою, — выкрикивает Ясу в воцарившуюся тишину, и выскакивает на улицу, даже руки не утерев от воды. По ту сторону двери её чуть поодаль от входа дожидаются два байка, на которых восседают два до боли знакомых образа, которых Ясу сшибает с ног под тихий подписк. — Братцы, — выдыхает она в макушку Рану, который что-то хохочет и гладит подругу по волосам. — С Рождеством, сестрюн, — и кажется, что не было никаких разногласий, что не было этих лет оглушающей тишины и боли, что всё всегда было вот так. Тихо, спокойно и по-родному близко. Они были так Ясу нужны, так необходимы, что у неё в груди что-то рвётся с места, болит и трепещет. Но всему приходит конец. — Ладно, отлипай давай. Держи.       В его руках — пакетик с уймой наклеек и ягермейстером, на который Ясу никогда не хватало денег, но который она всегда мечтала попробовать. Девушка, едва сдерживая слёзы благодарной радости, снова стискивает мальчишек в объятьях, стараясь совладать с порывом поцеловать каждого хотя бы в щёку. Когда она отлипает, то видит на щеках Риндо сорванный тусклый румянец, укрывший скулы и уши. — Спасибо, мелкие. Зайдёте? У меня такояки и вискарь, — хвалится девушка, однако парни машут головами. — Мы не особо ладим со Свастонами, — на реплику Рана Ясу остаётся лишь пожать плечами, зная, какой упёртый этот парень, так что она только свинчивает крышку с ягеря и тянет сперва ему, а потом и Риндо. — Тогда попробуем вместе. Давайте, прямо здесь, ничего страшного от пары глотков не будет, — и они повинуются. Ясу не знает, что в окно за ней наблюдает Баджи, придирчиво кивая головой из стороны в сторону. Он братьев Хайтани не любит, не доверяет им, но старается молчать на эту тему, зная, насколько она болезненная для Ясу. Братья делают по глотку из бутылки, после чего их примеру следует и Ясу. — Ну и хуйня же, — со смехом морщится она, но бутылку забирает всё равно. — Но, раз вы всё же решили потратиться на это, я буду тренировать силу воли — не хочу, но выпью.       А смех у Рана снова такой же надломанный и искусственный, как раньше, и это Ясу боль причиняет своей неправильностью, это снова грубо и так хочется обнять, что Ясу с силой стискивает желваки. — Ладно, — неловко бормочет Риндо, оправляя причёску назад. — Нам пора. Повеселись там. — Я вас из ментовки забирать больше не буду, так что будьте осторожны. — В одном обезьяннике посидим, не очкуй, — заверяет Ран и предпринимает попытку улыбнуться, которая проваливается едва ли не моментально. Когда же ты уже научишься делать это так, чтобы дети в округе не плакали? Когда же ты вспомнишь, как Ясу учила, как смеялся рядом с ней грудным, тёплым смехом?       Уже — никогда. — И ещё. Будь осторожна. Зреет нечто плохое, и вы — вы все — главная мишень.