Дневник Филина

Погожий денёк, солнышко.       Не буду скрывать, каждый из нас находится на службе. Да, мы такие, с лапками, но работаем. Все пятер-р-ро. В должности живого антистр-р-ресса. Это значит, что в любой момент тебя могут схватить под мышки, сунуть в переноску и увезти успокаивать хозяина. Порой хозяин так самодур-р-рствует, что устраивает стресс нам, присылая за нами абы кого.       Ничто не предвещало беды. Ребята кучками спали на хозяйском ложе. Я самозабвенно жрал пальму. Темнейший принимал солнечные ванны у панорамных окон, распластавшись на животе. Нежился в последнем летнем тепле... Собственно, об этом подробнее. Тёмик не просто так получил имя, у него даже пасть чёрная, но вот эти его солнечные ванны! Выгорает парень, под конец лета никакой он не Темнейший, а Обуревший в край. По жизни тоже, фу-фу!       А теперь истор-р-рия. Чилим мы дома, никого не трогаем, починяем при... Едим пальму, тут вламывается в хату парень с пер-р-реноской, и нам становится ясно, что кое-кому придётся ехать к хозяину для успокоения. Осталось выяснить, кому. Естественно, никто из нас не горит желанием выходить из зоны комфор-р-рта. Парень чуть не растягивается на паркете, ротозейничает на цветы, на бассейн посреди хором и хозяйское железо, потом чихает, шмыгает, утирает серьгу в носу и хрипит: — Тямнейший! Кыц-кыц-кыц!       Фу-фу, ну и голос, ну и манер-р-ры! Тёмик резко вспоминает, что он от рождения Мурзик, педалирует с солнечного луча и шхерится под кроватью. Туда же сигают остальные. А мне что, я-то Филин. Я сам по себе Филин, единственный и неповтор-р-римый. Незаметной тенью оказываюсь на шкафу для наград. Отсюда открывается великолепный вид на представление. Парень чешется, лезет смотреть фото, чихает, видит меня, вздрагивает. Ну и глаза! Пр-р-риятель, да у тебя аллергия! Машу хвостом интенсивнее, пусть помучается. — Ну прасци, кыца, — это он мне. — Хозяин туоехо друха хочет. Так бы я тебя узял, ты хороший. Не подскажешь, хде Тямнейший? — Да с р-р-радостью, — мыркаю, памятуя недавнюю распрю, — забир-р-рай. Кошачий понимаешь, ур-р-родец? — На что Тёмик шипит из-под кровати: — Гад!       Парень кошачьего не понимает, но лезет под кровать, где засели остальные. Ругается, стаскивает со стены портрет хозяйского предка и им выгоняет четверых трусов, дур-р-рень. Сравнивает. Бракует Темнейшего. Хватает ни в чём не повинного Бафомета. — Тямнейший! Тямнейший. Поехали к туоему бацьке, он за тобой прислал. — Пихает в переноску, а Бафик только и может, что ссыкливо вякать: — Не убивайте мняу, пожалуйста, я бёртенская шиншилла, мняу можно продать! — Он-то в этом толк знает, его хозяину как раз продали, или предали за большие деньги. До сих пор с доверием и самооценкой проблемы. И тут появляется сестра хозяина, бесцветная моль, о которой я рассказывать не люблю. Как и она нас! Вечно где-то пропадает, то лотки убрать забывает, то покормить. И веет от неё не как от хозяина, тёплой смертью, а ледяной жутью. Но тут она оказалась выше всяких похвал. Встряла в дверях. — А ну выпустил кота и лёг на пол лицом вниз! Если тебе жизнь дорога!       Звучало отлично. Аж я вздыбился и пустил искры по шерсти! А вторженец вот не проникся. Заорал, чихнул, проехал у сестры хозяина между ног, сиганул в окно и был таков. Она — за ним верхом на духе. Одур-р-реть! Когда всё стихло, Тёмик высунулся из-под кровати и мявкнул: — Жив! Цел! Манул! — а по мне бы лучше б его прибрали. Бафику таких потрясений только недоставало! Я молился Бастет, чтобы сестра хозяина отбила его у дурака, но та вернулась ни с чем, вся мокрая и злая.       Бафомета привёз хозяин. С рук не спускал весь вечер, знать, многое пережил мой бедный благородный др-р-руг. Он сидел у хозяина на коленях, как игрушечный, таращил свои круглые зелёные глаза и всё повторял со странным говором — от стресса, вероятно: — Насцу. У тапки насцу. Отомщу люто!       Хоть и неблагородное побуждение, но я его понимал. И Бафомет исполнил угрозу. Но это уже совсем другая история.