Once Upon a Time

Огонь не может убить дракона ©

Дейенерис Таргариен, «Игра Престолов»

Выжженная недавними похоронами очередного обладателя драконьей крови земля, повидавшая смертей больше, чем всякий мейстер королевства, тем утром вновь была притоптана не одним десятком сапог. Черные плащи из плотной ткани с бордовым и золотым убранством заполонили поле возле одного из утесов просторной гавани, создавая толпу, какой не видал тронный зал. Нико, служивший династии Таргариенов не первый год, готов был поклясться: Даже небо, непривычно темное, точно пасть Балериона, скорбело по тому, кто вот-вот превратится в пепел, что рассеят над морем. Безусловно, бастард винил во всем себя. Ведь судьбой ему уготовано было до конца дней убирать конюшни и запрягать вороных, если бы не запретное желание наследного принца. Если бы не эти голубые глаза, в которых в погожий день играли солнечные блики. Если бы не этот чарующий, неведомый ранее голос… — Нико. Обернувшись, парень увидел Алекса. Младший из кузенов возлюбленного разделял сердечные муки Нико, и оба об этом знали. Вероятно, выбери тот представшего теперь перед ним юношу, чьи серебристые короткие волосы, ледяной взгляд и стать мгновенно выдавали обладателя валирийской крови — остался бы безнаказанным и прямо сейчас распивал бы вино в покоях, наслаждаясь очередным нагим телом. Только сердце дракона выбрало иначе. — Тебе не стоило появляться здесь, — лисьи глаза, застланные пеленой неиспытанной боли, смотрели сквозь парня. Казалось, что вылупись тогда, много лет назад, из драконьего яйца, что преподнесли в колыбель новорожденного Алекса, огнедышащий зверь — и теперь он незамедлительно отдал бы ему смертоносную команду. «Дракарис». — Ты знаешь, я не мог не прийти. В последний раз. — На его месте должен быть ты. Все это понимают. Единственное, что способно уничтожить дом дракона — это сам дом. Наследник престола, не удержавшийся от прелюбодеяния с бывшим конюхом и обесчестивший корону. Пожалуй, такое было слишком даже для безумных и не признающих правил Таргариенов, которые сожгли бы гавань дотла, но не пошли бы против собственной воли. Слова, что так и не были произнесены в ответ, унесло ветром — тем же самым, какой развевал длинные серебряные пряди, вдруг застелившие собой взор Нико. И казалось, нет во всем королевстве ничего, кроме этих струящихся волос. Вдохнуть бы еще хоть раз их аромат, пропустить сквозь свои музыкальные пальцы, смотреть, как падают на них первые лучи утреннего солнца. Проснуться бы рядом еще хоть раз. Однако парень знает, что этому не суждено случиться. Ни завтра, никогда более, если не считать страшных мук, кои будут преследовать изгнанника со двора, главным наказанием которого останется валирийская кровь, пропитавшая все его существо. «Твой единственный шанс обладать кровью дракона — убить его». Поздно для сожалений. Поздно даже для прощания, которого так и не состоялось — точно знал, что накануне лишь Алексу было дозволено навестить державшегося в покоях под стражей принца. Это читалось в превосходстве, с коим тот оглядывался на Нико. В ненависти. В сдавливающей их обоих боли, которую не могли выразить. Что было тем вечером? Наверняка, говорили на валирийском. — Я люблю тебя. — А я люблю его, и теперь это погубит всех. Поздно. Караксес приземлился на утесе, вонзившись когтистыми лапами в скалу, свирепо оглядывая толпу и разгоняя пропитанный горем воздух массивными крыльями. Оба пропустили речи, что неминуемо были произнесены напоследок. О каком порядке можно думать, когда скованный цепями и помятый, но оттого не потерявший хваленой стати, на коленях стоял Йоэль. Казалось, все в тот миг потеряло для него смысл, словно само время остановилось, растягивая блаженный для одних и трагичный для других момент. Словно не существовало наскучившей самому блондину игры в престолы; любовников, затаивших дыхание; женщины, что несла на себе бремя их брака, покрывая грехи супруга — были только они вдвоем. Йоэль, бесстрашно взиравший в лицо верному другу, и Караксес, в зрачках которого читалась лишь непоколебимая верность хозяину. Верность, того погубившая. — Дракарис.