Once Upon a Time

Париж — единственный город в мире, где можно страдать, но не быть несчастным ©

Федор Достоевский

Воскресенье никогда не входило в число любимых дней недели Алекси. Будто бы давило, напоминая: уже завтра тебе вновь предстоит откладывать будильник каждые пять минут, соскребать исхудавшее бледное тело со скрипучей кровати мансарды на окраине города не позже семи двадцати утра, пить горелый и совсем несладкий кофе с засохшим вчерашним бутербродом, наспех укладывать иссиня-черные космы и через весь город спешить на работу. Пусть любимую, в музыкальном магазинчике со старинными виниловыми пластинками и первоклассной джазовой коллекцией, пусть приносящую сколько-нибудь сносный доход вкупе с подработкой и скромными хобби. Пусть так, но жизнь в сердце Франции давным-давно осточертела брюнету, и он бы бросил все и уехал первым же рейсом туда, где не бывал никогда, хоть в Вену, хоть в Стамбул — да не мог, покуда его собственное сердце бросило якорь здесь. Алекси действительно не любил воскресенья, но любил их свободу и безмятежность, любил наполнять этот день чередой хороших дел и маленьких поводов для улыбки. Не спеша прогуливаясь, дойти до любимого кафе возле Эйфелевой башни, но не ради вида на достопримечательность — здесь подавали его любимый горячий шоколад, здесь выпекались лучшие круассаны в городе, здесь каждое воскресенье работал, расположившись за дальним столиком, он. Йоэль. У Йоэля была своя группа, длинные светлые волосы и миллион поводов, чтобы бросить взгляд на мальчишку, что каждую неделю в одно и то же время заказывал миндальный круассан, вперив забитый взгляд в него самого. Этим сентябрьским днем все будто бы с самого начала шло не так, как должно. Парижское небо заполонили низкие плотные тучи, отчего оно походило на старое лоскутное покрывало, требовавшее стирки. Любимая куртка, без которой Каунисвеси скорее отправится обратно в Финляндию, чем в центр, требовала срочной химчистки. В конец расстаться с идеей выходить из дома вынуждало отражение в мутном зеркале ванной: оказавшись наедине с ним дольше, чем на семь минут по будням, Алекси вдруг заметил, что высушенные пряди совсем отрасли и распушились, а потому свисали с макушки, точно у домового. — Черт, — обессиленно выдохнул брюнет, опираясь руками в бортики треснувшей раковины. На такого, как он, Йоэль никогда не обратит внимания. Возле музыканта, что исправно каждый выходной проводил за написанием новой лирики на свежем воздухе в любимом кафе, то и дело крутились девушки. Те самые, которые будто бы сошли с обложки глянца — присаживались рядом, угощались ванильным латте за его счет, проводили длинными коготками по плечам и уходили, оставшись ни с чем. Все те же лица, но с жирной черной подводкой на веках можно было встретить в первых рядах на концертах группы блондина — Blind Channel. Сколько ночей кряду Алекси провел в сомнениях, терзая подушку, словно та была способна ответить на все его вопросы. Влюбиться в того, кто, вероятно, презрительно посмеется, узнав о его чувствах — ведь он наверняка не испытывает того же, проходясь влажной ладонью по оголенному бедру поклонницы за кулисами. Каунисвеси нередко позволял жарким фантазиям захватить воспаленный разум целиком и полностью. Вздымающаяся грудь Хокка, влажная, облаченная лишь в концертные кружева, что так и липнут. Спутанные волосы откинуты назад, дабы не мешать пронзать раздевающим взглядом очередную пташку, залетевшую на огонек. Ладонь небрежно проходится по бедру, чуть сжимая, задерживаясь дольше приличного. Язык по-хозяйски проникает в чужие губы… Ему не хватало смелости представлять рядом с ним себя. — Я не могу всю жизнь прятаться здесь, — сдался брюнет. До колик хотелось вновь увидеть Йоэля. Пусть и с очередной девицей. Вылив на волосы уйму средств для придания им хоть сколько-нибудь опрятного вида — в результате в отражении на Алекси смотрел юноша с длинными волнистыми волосами цвета воронова крыла, — парнишка отыскал в недрах шкафа, который лучше было бы не открывать, чтобы не оказаться заваленным грудой маек и помятых джинсов, совсем новую тельняшку в черно-белую полоску — то, что, как ему самому казалось, идеально подходило для прогулки по воскресным парижским улочкам. Без привычной кожаной куртки все еще не по себе, но не настолько, чтобы ютиться под одеялом в каморке, боясь высунуть нос на улицу. — Сойдет, — пролепетал отражению в зеркале и выскочил на улицу, заткнув уши одним из вышедших треков группы. Тех, где можно услышать родной голос, что с надрывом пропевает строчку за строчкой. Горячий шоколад, непременно с маршмэллоу — так вкуснее. Круассан — на этот раз с сыром и шоколадом. Излюбленный столик на одного на самом краю веранды, чтобы ветер от проезжающих мимо редких автомобилей приятно обдувал шею, развевая пряди волос. Хотелось выглядеть, будто бы на развороте одного из тех модных журналов, что устраивают фотосессии моделям на улочках Парижа. Может, будь и сам Алекси с этих страниц, то блондин обратил бы на него внимание? Однако тот уже обратил. Обратил внимание на парнишку, вот уже как минимум месяца четыре появляющегося здесь — на удивление — в один день с ним. Обратил внимание на робкие взгляды, что тот бросал на него издалека. Обратил его и на изменения, приковывавшие теперь взгляд. — Хэй, — высоковатый голос, парой минут ранее игравший в наушниках, вдруг раздался так близко, что щекотал ухо. Алекси едва не выплюнул остатки круассана, когда обернулся: — Я Йоэль, мы виделись… видимся здесь регулярно, не заметил? Знаете, как бывает в кинематографе, когда Земля на миг перестает вращаться, а все вокруг тебя замирает, и на целую милю — лишь этот голос и эта улыбка, что обращена лишь к тебе? Алекси отдал бы душу, дабы испытать нечто похожее, но вместо этого брюнет лишь сильнее закашлялся, едва не подпрыгнув от неожиданности. Заметил. Он заметил его. Сегодня точно все шло не так, как привычно. — Ты в порядке? Вот, полегчает, — по-доброму усмехаясь, Хокка приземлился на стул рядом с Каунисвеси, протягивая тому его же собственный горячий шоколад. — С-спасибо, — возымев вновь способность дышать, говорить и — почти — здраво реагировать, испуганно протянул Алекси. Если бы парень мог краснеть, непременно стал бы бордовым от пяток до кончиков ушей — пронесло. Вместо этого постарался призвать остатки самообладания, какие не улетучились с появлением его. — Я — Алекси. — Приятно встретить частичку родной Финляндии на просторах такой красивой, но такой чужой страны, не находишь? — Да, пожалуй, — жадно прихлебывая шоколад, все еще пораженно отвечал тот. Он столько дней и ночей мечтал об этом моменте, но теперь пребывал в ужасе, стараясь выглядеть как можно менее глупо. — Знаешь, ты изменился, — словно оценивая парня, Йоэль прошелся по нему взглядом. — Волосы, да и вообще… Тебе идет. Вновь не ожидав такого поворота событий, Каунисвеси с трудом допил свой шоколад, чтобы тот, последовав примеру выпечки, не поспешил выйти наружу — второго позора на сегодня мальчишка точно не вынесет. Кажется, если бы Земля разверзлась под ним прямо сейчас и оттуда потекла бы горячая лава, заливая все под собой, то он и то удивился бы меньше. Чем сейчас, когда причина бабочек в его животе сидела напротив, дружелюбно улыбаясь и заявляя, что ему «идет». Идет. — Правда? С-спасибо, — парню хотелось отвесить самому себе оплеуху за заикание на таких простых, черт возьми, фразах. — Не думал, что ты замечал. — Теперь заметил. Из-под ног уходила почва, стоило лишь Хокка посмотреть на брюнета вот так. С фирменным прищуром голубых, точно ясное парижское небо, глаз, с… интересом? — Ты ведь в группе поешь, да? Я слышал пару ваших старых треков, — попытался тот перевести тему, не признавая в себе главного фаната Blind Channel в этом городе. — Да, меня наверняка выдали поклонницы, то и дело умоляющие об автографах… — Вовсе нет, я просто работаю в одном из музыкальных магазинчиков здесь неподалеку, слышал ваш диск, — беззаботно рассмеялся Алекси, должно быть, впервые с появления Хокка. Попытки того состроить из себя крутую рок-звезду и правда казались забавными — ведь он совсем не такой. — Что ж, тогда я бы зашел к вам на днях, — поднялся блондин, явно не намереваясь и дальше смущать парня, — номерок оставишь? Набрав в смартфоне музыканта номер своего мобильного, Каунисвеси уставился тому в спину, что вальяжной походкой удалялась прочь от кафе, от него самого, от этого кажущегося вечностью мгновения. Конечно, он догадывался, что тот не позвонит — и не зайдет, — но даже этот сиюминутный разговор, пусть ради забавы самого Хокка, отпечатается в сердце мальчишки на долгие, как он уверен, годы. На этот — точно. Возвращался домой тем вечером парень в совсем ином, нежели утром, настроении. Воодушевление не покидало его, а потому хотелось гулять, взмывая вверх кучи сухих, точно кто-то рассыпал не один десяток пачек чипсов, листья — отныне Париж не будет казаться ему суровым и чужим городом. Больше не будет, ведь самому романтичному, как пишут в дурацких путеводителях, месту в мире удалось растопить еще одно сердце. Да и кто знает, вдруг Йоэль все же наберет заветные несколько цифр?

***

Расставляя по полкам пластинки, что так и манили поставить их в проигрыватель, дабы заполнить пространство магазинчика чарующими звуками джаза, Алекси не замечал ничего и никого вокруг. Не было надобности: на кассе остался напарник, что всегда обслужит небрежно или намеренно зашедшего прохожего. Порой они заглядывали, лишь бы спрятаться от проливного дождя, и скупали все, на что падал глаз, в другие времена — не брали ничего, приходя за конкретным альбомом. Третьи обещали зайти после обеда, но опаздывали, вынуждая переживать. «Вновь не зайдет», — как раз и думал про себя брюнет, сортируя пластинки одну за другой. В том был весь Йоэль — на прошлой неделе толковал про ужин, но виновато притащился к нему с пакетиком из Макдональдса в начале первого, теперь же обещал заглянуть туда, откуда когда-то все началось, но позабыл. Из тягучих, точно смола, мыслей Каунисвеси вырвали ладони, вдруг приземлившиеся на плечи: — Привет, малыш.