Once Upon a Time

Идея провести пару недель с отцом не вызывала у Алекса должного энтузиазма с самого начала. Конечно, в глубине души парень скучал, но предпочитал держаться на расстоянии. Выслушивать нотации о важности образования и музыке, давно отброшенной на задворки памяти, не тянуло. Потому первой эмоцией брюнета, когда машина матери затормозила у знакомого крыльца, а отец приветливо замахал рукой, стало презрение. За ним — тоска, ведь слишком давно его не было в этих стенах. В конце концов, нацепив маску безразличия, Алекс вышел из автомобиля, вдыхая соленой морской воздух. — Привет, Але. Как ты возмужал! С прошлой встречи отец почти не изменился: все та же россыпь морщин в уголках глаз, все те же отросшие с проседью волосы. Все то же стремление отвесить ему сомнительный комплимент. — Привет. Ага, — ежась, брюнет избежал неловких объятий, устремившись к порогу. — Я буду у себя. Алекс знал, что сейчас мать наверняка начнет жаловаться отцу на его успеваемость, на разбитые клавиши, которым место на помойке, на пирсинг по всему телу — его телу — и на то, что она звала «скверным подростковым характером». А ему, между прочим, уже стукнуло восемнадцать. Воспитатели из них так себе. Юноша думал об этом, отворяя скрипучую дверь в спальню, что по обыкновению отводилась ему, и вдыхая спертый воздух, полный пыли. Класс. Поборов приступ безудержного кашля, бросил рюкзак на старенькую кровать, а окно открыл настежь. О том, что время от времени здесь кто-то останавливается, говорили стопки исписанных листов со старыми черновиками повсюду, оставленные толстовки и потертые джинсы, а также пара плакатов с музыкальными группами на стене — их Маттсон развесил в прошлый раз, чтобы хоть немного вдохнуть жизнь в это место. Взгляд парня плавно перемещался по комнате, уделяя внимание каждой детали, точно он проверял: все ли на месте? Как будто ему это было важно. Впрочем, приятно знать, что фикус по-прежнему жив. Отец поливал, стало быть. — Здорово, Мик. Ты все зеленеешь. Кроме растений разговаривать ни с кем ему здесь не хотелось. Разве что. — Рилла! Сложно сказать, почему при разводе любимая собака Алекса осталась не с ним и матерью, но так казалось даже проще: всегда мог оправдаться, что едет навестить Риллу. С ней под боком пережить пару недель было вполне ему под силу. Собачонка радостно облизывала его, потявкивая, и впервые за долгое время парень искренне улыбался — ему рады. Вот уж по кому он скучал. — Вижу, ты уже устроился. Конечно, момент просто необходимо было прервать. Отец, пошаркивая тапками по половицам, остановился на пороге комнаты, с полуулыбкой глядя на встречу давних друзей. — Ты, наверное, проголодался с дороги. — Не особо. Знаешь, я бы вздремнул до ужина. — Конечно. Оставлю тебя. Отдыхай. Лишь когда дверь за отцом закрылась, а лестница на первый этаж характерно заскрипела, Алекс выдохнул. Справляться с заботой становилось все труднее. Почему так тяжело оставить его в покое?

***

Прогуливаясь тем же вечером по пляжу, где развернулся небольшой базарчик с множеством браслетов, маек с цветастыми принтами и милкшейками, Алекс, раздобыв банку пива — парень, что продал ее, едва ли сам достиг совершеннолетия, а потому не задавал лишних вопросов и не просил удостоверение личности, — шел вдоль кромки воды, улыбаясь лишь уголками губ. Глаза мальчишки горели, отражая яркие ночные огни: в центре пляжа местные заводилы устроили файер-шоу, а колесо обозрения на набережной сияло всеми цветами радуги. Хотя бы на один вечер забыть, сбежать от собственных будней, погрузиться в шум толпы — все, чего отчаянно желал брюнет. Внимание рассеялось, а сознание приятно плыло от выпитого. Наутро голова будет гудеть, а отец прочтет нотации, от которых в ушах зазвенит лишь сильнее, но сейчас было плевать. До тонкого музыкального слуха Алекса доносилась едва слышимая за пляжным гамом мелодия и вместе с ней — высокий, разливающийся волной голос, и парень невольно шел на него. Он, может, с музыкой и закончил, но она с ним точно нет. Пройдя дальше по пляжу, юноша заметил костер, возле которого собралась небольшая группа зевак. В центре круга, у самого огня, сидел блондин лет двадцати двух на вид, чьи волосы были собраны в небрежный пучок. Босые ноги зарывались в песок, а пальцы высекали мелодию из старенькой гитары, обклеенной цветными стикерами. Запястья музыканта украшали фенечки и браслеты, а глаза, если Алексу не показалось, и вовсе были подведены. Выпендрежник, все понятно. Ему никогда не понять стремления портить лаконичный вид инструмента этими безобразными кусками виниловой пленки. Да и глаза он сам красил всего разок, протеста ради. Маттсон хотел было двинуться дальше, вот только голос блондина зачаровывал, действуя почти гипнотически — стало совсем неважно, о чем поет его обладатель, лишь бы не переставал, продолжая ловко карабкаться по нотам, перебирать мозолистыми пальцами струны. Брюнет подмечал каждую деталь, то, что неподвластно было подвыпившим прохожим, радостно хлопающим музыканту. И оттого образ блондина складывался в картинку, точно витражи, что ночами собирал из осколков стекла его отец. Хлебнув из банки, что стояла возле босых ног, так и норовя разлить содержимое по песку, блондин неловко улыбнулся овациям толпы, вновь скользнув по струнам. Он явно частенько выступал на публику, наслаждался вниманием толпы, но почему-то просто было представить, будто этот голос поет лишь для одного Алекса: Disconnected from the world again And no, the sun don't shine in the place I've been So why you keep acting like I don't exist? Yeah, feel like I'm ready to die, but I can't commit Песня, не раз доносившаяся на полной громкости из наушников самого парня, была личной, казалось, для них обоих. Он совсем не знал блондина, что закрывал глаза, когда поет, но чувствовал, что у них гораздо больше точек соприкосновения, чем кажется на первый взгляд. Бунтарь, бросивший классику, закрывшись от всего мира за выкрашенной челкой, и музыкант, игравший на улицах то тут, то там в поисках любви и признания. Стоило лишь подумать, как пристальный взгляд блондина уцепился за Алекса, проникая дальше, чем он привык пускать незнакомцев; будто тот его знал, знал, о чем мог думать случайный прохожий в толпе. Случайный ли? Защитные рефлекс сработали быстрее, чем успел опомниться: чуть презрительно хмыкнув, Алекс развернулся на все сто восемьдесят и намеренно побрел как можно дальше и от костра, и от музыки. Даже компания скейтеров и то казалась привлекательнее — максимально не близко ему, максимально безопасно. По игре в прятки от собственного «я» он был чемпионом. Брал титулы третий год подряд. Чтобы не бродить уж совсем бесцельно, Алекс выдержал немалую очередь в вагончик с хот-догами. Вот только стоило отойти от пухлого краснощекого продавца, что бодро обслуживал проголодавшихся зевак, как прямо по курсу нарисовался тот самый блондин — уже без гитары, но все еще без обуви. Не модно у них, что ли, кеды носить? Не найдя ничего лучше для приветствия, Алекс лишь буркнул «дай пройти», чем немало развеселил нового знакомого. Тот отошел чуть в сторону и, отсмеявшись, настойчиво побрел рядом с юношей. — Я — Йоэль. Видел тебя в толпе у костра. — Поешь неплохо. Правда, лажаешь наверху, — бессовестно врал в ответ; ничего тот не лажал, но и рассыпаться в комплиментах не было желания. — А ты умеешь заводить друзей, — еще сильнее рассмеялся Йоэль. — Похоже, что я кого-то ищу? — резко развернувшись, Алекс уставился на музыканта. — Похоже, что тебе одиноко, но ты не признаешься даже самому себе, — тихо вторил ему тот. — Вот еще. Как блондину удалось так быстро пробить защиту, что Алекс выстраивал вокруг себя годами? По глазам, что ли, читает? В следующий раз надо не забыть очки. — Репертуар у тебя классный, признаю. — Вот видишь, ты можешь быть милым, — похоже, что Йоэля искренне забавляло, как Алекс пытался играть в недотрогу. Выходил, скорее, насупившийся воробей. — Любишь брингов? — Люблю. Но не пою. — Зато разбираешься. Дай угадаю, — Йоэль окинул Алекса нарочито серьезным взглядом, чуть отступив назад. — Гитарист? Септум, крашеные волосы, майка Guns N' Roses. Ну, вылитый гитарист. — Я — никто. Не музыкант, — по коже Алекса пробежали мурашки: блондин застиг его врасплох расспросами о музыке и прошлом. — Играл когда-то на фортепиано, но больше классику. — О-ой, так ты у нас классический пример бунтаря! Все интереснее и интереснее. Чем дальше они уходили по пляжу, тем дальше заходил этот бессмысленный разговор. Алекс не дурачок, все понимал: чем-то его хмурый вид привлек блондина, раз тот увязался за ним. А еще понимал, что Йоэль тоже не дурачок, и слишком хорошо его читает. В его компании казалось на удивлении спокойно — не так, как с большинством остальных, — парня тянуло к этому несуразному и громкому, точно чайка, музыканту с приятно отдающим теплом в груди финским именем, но обсуждать свои проблемы он не спешил. И только Алекс собрался отвадить нового назойливого знакомого — хотя бы на этот вечер, ибо видит Бог, Йоэль не отвяжется так просто, — как тот вдруг запел: Can you hear the silence? Can you see the dark? Can you fix the broken? Can you feel, can you feel my heart? Это удар поддых. Если бы кто знал, сколько раз юноша включал трек по кругу, прячась от внешнего мира и его проблем за массивными наушниками. Музыкант явно подбирал нужный ключик к неприступному парню, и как бы ни хотелось сопротивляться, Алекс знал: ему нужен друг. Пусть хотя бы на пару недель, хотя бы такой, хотя бы здесь. Здорово, что Йоэль оказался талантливым парнем и любил те же группы, что и он сам — мог ведь оказаться футболистом, упаси Боже. И напряжение вдруг спало. Будто ежик, почуявший свое безопасное место, Алекс спрятал свои иголки — не полностью, но уже большой шаг вперед. Они с блондином еще долго бродили по опустевшему пляжу, разговаривая о музыке, кино, о жизни в целом, обо всем разом и ни о чем конкретно. Разошлись парни лишь далеко за полночь, не договариваясь наперед: оба подозревали, что эта встреча не последняя. Добравшись до кровати той ночью, юноша уснул далеко не сразу, еще долго прокручивая в мыслях образ нового знакомого.

***

Следующие несколько дней парни провели вместе. Алекс то и дело натыкался на Йоэля, который словно намеренно оказывался в тех же кафе, на той же скамейке в том же парке. Маттсон все чаще ловил себя на мысли: они будто знали друг друга всю жизнь, хотя по-настоящему парень не знал о новом знакомом ничего. Какая у него фамилия? Как он оказался здесь? Ответы на эти вопросы скрывались за потертыми старинными дверями двухэтажного дома, куда Йоэль привел парня как-то вечером. — Уже знакомишь с родителями? — неловко шутил Алекс, порываясь спрятать септум поглубже, ведь взрослые обычно реагировали на неформальную внешность парня со скепсисом. — Думаешь, мы еще не доросли до этого этапа? — смеясь, Йоэль пропустил Алекса в дом. Внутри казалось просторнее, чем снаружи. Высокие потолки с массивными люстрами, деревянная отделка, приглушенные бежевые оттенки и роскошный ковер в холле — семья блондина явно была не из бедных. — Вау. А по тебе не скажешь, что живешь во дворце, — заторможенно бормотал брюнет, разглядывая книжные полки до самого потолка. — Я тусуюсь здесь всего пару месяцев, так что сильно не обольщайся. Это дом семьи, мне самому такие хоромы не по карману, — Йоэль направился в сторону лестницы наверх. — Пошли, покажу кое-что. Тот внезапно взял Алекса за руку, увлекая за собой. Оба на миг замерли — химия между ними искрилась, вызывая короткое замыкание. Неловко сглотнув, Маттсон шагнул вперед, скрывая румянец за распущенными прядями волос. Не хватало еще, чтобы блондин подумал чего-нибудь не то и сбежал от него. Йоэль привел парня на чердак — по крайней мере, ни на что больше третий этаж дома не походил. Потаенный во мраке, он был полон пыльных коробок, словно те не разобрали после переезда, старых вещей и игрушек. Внимание же Алекса сразу привлекло фортепиано, расположившееся в самом центре. Руки зачесались. Как долго юноша не касался инструмента? Уже и сам не вспомнит — достаточно, чтобы здесь и сейчас, на пыльном чердаке чужого дома вдруг ощутить, как соскучился. В конце концов, об этом никто не узнает… Музыкальные пальцы сами опустились на клавиши, словно никогда не переставали играть. Будто плывя по черно-белой ряби инструмента, Алекс задевал струны где-то в сердце старенького фортепиано. Вместе с тем задевали они и что-то внутри блондина, который завороженно смотрел на парня, слегка поджавшего губы и прикрывшего веки — Алекс полностью отдавался музыке, совсем как и сам Йоэль. Покачивая головой в такт струящейся в пространстве мелодии, так что сухая челка спадала на глаза, парнишка, казалось, и вовсе позабыл о блондине, ненавистном городке и родителях, что сюда его привезли. Йоэлю и ранее доводилось слышать классику, но эта незатейливая мелодия была особенной. Застыв в моменте, он наблюдал, как парнишка извлекал из скрипучего инструмента настоящее волшебство, прикрыв глаза. Солнечный свет едва проникал на чердак сквозь почти полностью закрытое окно, лишь освещая детали, которые сами по себе ни за что бы не привлекли внимания: старую и давно высохшую палитру с кистью неподалеку, валявшиеся в углу; катушки с пленкой, точно когда-то родители крутили здесь мелодрамы, прижимаясь друг к другу; в конце концов, то, как лучи послеполуденного светила игрались в волосах юноши, переливаясь бликами. Хотелось застыть в этом моменте навсегда, и чтобы вокруг — никого, кроме брюнета и мелодии, что рвалась наружу. Словно очнувшись ото сна, Алекс вдруг прервался — залился краской и глухо захлопнул крышку инструмента, разрушая момент. Боясь спугнуть и в то же время не находя, что сказать, Йоэль спросил первое, что вертелось на языке после услышанного: — Почему ты забросил музыку? Алекс, то, как ты играешь… — Обычно. Я играю обычно. — Если это по-твоему «обычно», то мне стоит бросить мечты о группе и пойти в колледж. Тяжко вздохнув, Алекс опустился на пол и отвел взгляд: — Развод родителей дался мне нелегко, знаешь. Я хотел лишь защитить того ребенка, которым был, а музыка… ранила, — наигранно заинтересованно рассматривая старые балки под крышей, рассказывал Алекс. — Она слишком напоминала о детстве и стала первым другом, которого я потерял. — Но Алекс, ты… — блондин не в силах был подобрать слова, которые бы не спугнули открывшегося ему парня, — …играешь так, что все вокруг перестает иметь смысл. Поверь, я знаю в этом толк. — Ты правда так думаешь? — резко взглянув ему в глаза, спросил брюнет. — Я думаю, — опускаясь рядом и едва касаясь большим пальцем щеки мальчишки, нежно поглаживая ее, прошептал блондин, — что ты рожден для этого. Вместо всех слов благодарности и невысказанной нежности Алекс накрыл обветренные тонкие губы Йоэля своими бархатными, по вкусу отдающими колой. Но прежде, чем блондин успел понять, что к чему, и ответить, Маттсон отстранился. Резко подскочив на ноги, буркнул нечто вроде «мне пора домой» и стремительно выбежал — с чердака, из дома и, кажется, что и вовсе из этой реальности. Тем вечером Алекс громко хлопнул дверью своей комнаты, вызвав недовольство отца, колотившего в этот старый кусок древесины, и перепугав Риллу, что подскочила на покрывале. — Какого черты ты опять все испортил? Зачем?

***

Вторая — и последняя — неделя таких сумбурных, внеплановых и царапающих мозг каникул даже не прошла, скорее, тянулась, как та зачерствевшая жевательная резинка, которую пытаешься отскрести от стола. Кажется, этот на вид тихий прибрежный городок со всей силы пытался отскрести самого Алекса. Долгих шесть дней юноша засыпал с рассветом, когда голова становилась невообразимой тяжелой, а тело отказывало; просыпался, лишь когда отец тарабанил в дверь с такой силой, что вот-вот и выбьет ко всем чертям; заваривал черный кофе, давился подгоревшей яичницей и отправлялся бродить по пляжу, не забыв Риллу. Ближе к ночи Алекс прокрадывался в комнатушку, где стояло старенькое фортепиано отца — и играл. Играл, играл, пока отвыкшие пальцы не начинали болеть. Тем вечером, на старом чердаке, Йоэль точно освободил его, и брюнет вдруг понял: вовсе необязательно отказываться от всего, что было ему дорого; в результат парень лишь потерял себя на долгие годы. И теперь открывал заново. Последний день он провел с отцом. Их отношения потихоньку начали налаживаться к самому концу поездки, и воскресным вечером парень искренне наслаждался их семейным ужином, вспоминая смешные истории из детства. Малыш, которого он так оберегал глубоко внутри, наконец был спокоен и счастлив. На закате Алекс выбрался на пляж в последний раз. Оставляя босые следы на песке, он не спеша прогуливался вдоль кромки воды, как вдруг чья-то тяжелая ладонь опустилась ему на плечо. — Нашел. Растрепанный от теплого ветра и чуть запыхавшийся Йоэль в одним пляжных шортах стоял перед ним, переводя дух. — Встретил твоего отца на площади. Он сказал, ты завтра уезжаешь. Целуешь, а потом исчезаешь, даже не попрощавшись? Да ты ловелас, Алекс Маттсон. — Йоэль, не… — Нет уж, ты меня выслушаешь. Не для того я неделю тебя искал. — Я не просил меня искать! — мечты о тихом вечере и спокойном отъезде домой были похоронены под слоем песка. — Какого черта ты убежал? Что случилось? — Что случилось? Ты издеваешься надо мной? Я поцеловал тебя, Йоэль, — ткнув пальцем с облупившимся черным лаком для ногтей в грудь блондину, начал Алекс. — Тебя! Да ты ж наверное ни одной юбки не пропускаешь. Рассмеявшись собственной глупости, юноша развел руки в стороны, ловя морской бриз. Да, тогда он повел себя как настоящий идиот, и говорить об этом теперь совсем не хотелось. — В конце концов, мы больше никогда не встретимся, так что… — Ты мне нравишься. Йоэль смотрел ему в глаза и выглядел как никогда серьезным. Пожалуй, в его признании были даже отчаянные нотки — понимал, что если не скажет сейчас, то уже никогда. В одном Алекс прав: больше они могут не увидеться. — Ты что? — Я — ничего. А вот ты морозишься зря. Ты понравился мне еще тогда, у костра. Стал бы я иначе проводить с тобой столько времени? — Йоэль, — обреченно выдохнул брюнет, утыкаясь лбом в обнаженное плечо музыканта. — У нас все равно нет ни шанса. — И снова твой непробиваемый оптимизм, — рассмеялся Йоэль, обнимая парня. — Я приезжаю сюда, когда все надоедает. А сам давно переехал в город побольше. — Так мы… — Живем в соседних кварталах. Я навел справки, пока ты прятался, глупыш. Подмигнув, Йоэль наконец сделал то, о чем так мечтал последние дни — поцеловал Алекса. Нежно, не торопясь, будто запечатлевая в памяти каждый момент. И этот поцелуй точно не станет для них последним.