Вьен Ландре
29 января 2023 г., 16:48
— Эскур, — тихо и задумчиво произносит профессор Ландре, снимая очки. Язык и губы оказываются непривычны к этим звукам. Хочется оценить: как они их примут? Для этого остается лишь повторить, внимательно следя за собственными ощущениями. — Эскур.
Взгляд падает на набросок, закреплённый на стене. Тот почти лишён конкретных черт. Однако именно к нему профессор обращается со слабой улыбкой:
— Так вот, значит, как вас на самом-то деле звали, Ваше Величество? «Эскур», «Око Бушующего Шторма».
Уже вполне очевидно, что в Благословенных Землях «истинные» имена были чем-то сакральным, наделенным мистическим смыслом. Их использовали только для самых сокровенных молитв, для заговоров и для заклятий. Имя давало власть над существом. В повседневности, судя по всему, истинные имена заменяли на какие-то общие назывные слова.
— Да ещё и непросто так, — продолжает профессор, как будто ведя негромкую праздную беседу. — Гляньте-ка на прозвища наших государей… Да на любые прозвища. «Высокий», «Великий», «Прекрасная», вот и весь разговор. Скука смертная, верно? А у вас, в такую-то седую древность, целая наука с тем, кого и как называть. Правильно, Ваше Величество?
Например, «Ииль» означало всего лишь, что император был старшим сыном своего отца. Второй знак в имени, как, опять же, стало очевидно, почти всегда относился к титулу или статусу. Поэтому когда Эскур… ох, и почему на это имя, стоило произнести его хотя бы мысленно, все откликалось глубоким трепетным волнением?.. так вот, поэтому пока Эскур был наследным принцем, в текстах он был «Ииль Ван Андад», а после получения императорской власти — «Ииль Хуан Андад».
«Ну, по крайней мере то, что в конце — имя рода, это осталось неизменным, — легкие молочно-белые пальцы безотчетно выстукивают мелодию, и мелодия эта беспокойна. Зизи не раз и не два отмечала привычку. Вьен Ландре лишь диву ей даётся: и своей привычке, и Зизи. — Имя рода всегда присутствует».
Руку так и тянет к рисунку: то ли поправить, то ли ещё раз коснуться. Приятно ведь любое материальное воплощение мысли, не покидающей сознание. Оно связывает образ, рождённый фантазией, с реальностью. Это, разумеется, бледная радость, но и она воодушевляет. Как прикосновение к святыне наполняет внутренней силой.
«Андад были и боги, и люди одновременно».
Профессор поднимается и подходит к окну, где зарядил промозглый осенний дождь. Капли о чём-то шепчут. И, поигравшись собственным воображением, в шелесте да во вьющейся по стеклу воде можно представить себе если не ответы, то, по крайней мере, присутствие молчаливого сурового собеседника.
«Нет, всё-таки погода ужасная, — мелькает в голове. — Стоило Зизи взять извозчика. Но нет: «Хочу, профессор, прогуляться в одиночку»… какая мечтательница все-таки, моя дорогая Зизи».
— О, она славная, Ваше Величество, — мягко делится Вьен, будто беседуя с ненастьем за окном. — Зизи, то есть Тереза. У неё отзывчивое сердце и живой ум. Закончила университет, но ныне ей знаний мало. Стремится всё для себя растолковать, все причины и следствия… — и бледные губы трогает мимолётная улыбка.
Милая Зизи, которая не верит в магию, но уже понимает, как сложны вещи во всей их красоте и многообразии. О, она была бы очень удивлена, если бы ей откуда-то стало известно, что ведомо профессору, делящему с ней кофе и поиски рассыпавшихся по кусочкам древних воспоминаний. А сколько на самом деле осеней и вёсен насчитывает Вьен Ландре?.. Это Зизи уж точно изрядно удивило бы.
Строгое лицо, отражением смотрящее из полутьмы за окном, не старое и не молодое. Такого человека, пожалуй, оценили бы лет на сорок. Может, чуть больше или меньше. И это лицо, как будто вовсе не имеющее возраста, никак не лжёт. Оно просто не спорит с чужими впечатлениями.
Впрочем, что все эти осени и вёсны? Сами по себе они не объяснили ничего и не в их силах пролить свет на природу глубокой тоски. Безбрежной, глубокой тоски, ноющей, невыносимо мучительной.
Старым людям одно горько-сладкое утешение — воспоминания. Воспоминания о времени молодости, когда они ходили босиком по росистой траве, ели землянику, и кислый вкус расцветал под сминающими мякоть зубами; когда они щурились ещё зоркими глазами на солнечные блики; когда они любили, весело смеялись и замирали от восхищения перед красотой и неисчислимыми радостями мира. Воспоминания остаются в сердце. И они, пожилая дама в платье, вышедшем из моды десятки лет назад, да старичок, утирающий старым платком влажные от бесцветных старческих слёз веки, они знают наверняка, что они были живы, что чувства их были подлинными, что они когда-то были той тонконогой девочкой и тем конопатым мальчиком, любовавшимися вместе луной… и им можно, даже необходимо, утешаться этим. Они могут достать ларец, смахнуть с него пыль и перебирать бережно сложенные воспоминания: перевязанные поблекшими лентами письма, засушенные цветы, да даже портреты. И сердца их оживают, вновь наполняясь чувствами, а если не чувствами, так хотя бы нежной, тёплой ностальгией.
Сердце Вьен Ландре — старое. Оно тоже всё в пыли. Но в том самом заветном ларце у Вьен: что там? Глиняные таблички?.. Давно истлевшие императорские одеяния?
Вьен оборачивается и, прищурившись, снова смотрит на Ииля Хуан Андада, на Эскура, сквозь стекла очков. Это ведь было так давно — так давно, что само по себе уже не отличалось от сказки. Сотни сотен, тысячи лет назад. И чем же это отличается от тоски творца по собственному творению, ещё не обретшему жизнь?
И разве какие-то изыскания могут дать ответ, каков был этот владыка, чью память было решено предать забвению, чьего лица не сохранили ни камень, ни глина? Нет, вовсе нет. Лишь новый простор для размышлений, сомнений и оценок.
«Однако кто-то оставил эти таблички, — Вьен поправляет очки. — Кто-то так хотел сохранить память, Ваше Величество, и почему-то мне представляется, что именно о вас и о вашей судьбе. Кто-то оставил нам столько осколков этой удивительной истории, — тихий вздох вырывается из груди. — Так значит, ваша светлейшая матушка жаждала вашего появления на свет?».
Кончик пальца касается воздуха над символами имени императрицы-матери.
«Сражаться буду, как львица».
Так странно. Лишь внутренний холод и отторжение разливаются внутри при одной мысли о ней. Вьен долго смотрит на линии, и они с удивительной лёгкостью оживают словами и понятиями, наполняются смыслом, как будто с самого рождения известны.
Разве мать, потерявшая двоих детей, не должна была беззаветно любить долгожданного сына?
«Вовсе не сына она любила. Свою мысль о сыне. Как и всякое дитя Владыки Шторма, в гневе она была безмерно жестока. А когда ребёнок оказался ребёнком, а не только лишь её мыслью, воплотившейся плотью и кровью, гнев её и боль были бесконечны».
Внутренний голос, оживающий в моменты увлеченности, пробуждается ото сна. Он-то как раз и идет из самой глубины сердца. Вьен достаточно лет, чтобы знать: этому голосу нужно верить. Но стоило ли судить о жизни древних богов… вот так, упрощая? О, рассуждать о различных затруднениях с родителями — это весьма в духе Зизи, когда та принимается оценивать характер того или иного человека!
«Но ведь они же и люди».
И почему-то душу наполняет сочувствие и сожаление, когда хочет рассудить про Эскура.
Вьен несколько минут подряд, выстукивая по столу, пытается понять: а каков же источник этих эмоций? Концентрируясь на них, Вьен вновь тянется к бумаге. Штрих за штрихом, является новый образ.
Закончив, Вьен смотрит с лукавым вниманием: любопытно, что вышло из этого порыва. Уже вполне понятно, кого случилось нарисовать.
— Вот и ты явила себя мне, — чуть заинтересовано произносит Вьен, разглядывая новый рисунок. — Орхидея Аро. А я давно знаю вас, моя дорогая.
В этот раз силуэт полон изящества: в наклоне головы, в выхваченных вольной мыслью деталях причёски, в складках ткани тяжелого наряда. Она сидела, величественная и спокойная, почти прекрасная, но, как и император Ииль, лишённая лица.
Набросок занимает место рядом с первым. Это кажется очень правильным: то, как они выглядят столь близко. Орхидея Аро и император Ииль Андад.
Время идёт к десяти. Лекция в исследовательском институте Бонте давно должна была закончиться, доктор Тереза Дюкре давно должна была вернуться домой. А Вьен Ландре всё так же в своём кабинете, поднимается, лишь чтобы пройтись туда-сюда, протирает очки и вздыхает, глядя на изображения двух теней прошлого, а после возвращаясь к табличкам.
Ближе к полуночи вдруг приходит идея.
Если это тоска по фантазии, то почему бы не выпустить фантазию? Не дать ей обрасти словами? Записать всё так, как… могло бы быть? Как подсказывает внутреннее чувство?
«Пусть это будет лишь моё осмысление, — размышляет профессор. — Не страшно. Это гораздо лучше, чем ничего. Это моя роль в сохранении… нет, не памяти. По большому счёту никому и дела нет до этой седой древности. Я не собираюсь писать ни для кого урок: пусть каждый сам ищет уроки, которые ему угодны, их предостаточно и в современной действительности, и в менее отдалённых от нас исторических событиях. А это — мой путь к тому, что для меня важно. Мой способ глубже с этим соприкоснуться и что-то в себе разобрать. Да, я запишу эту историю. Такой, какова она для меня».
Да. Смелое намерение с любой стороны прекрасно. Вьен решает заняться этим немедленно.
Перо, едва поспевая за мыслью, скользит по бумаге, и чужие жизни, боль, правда и эхо далекого прошлого раздаются в его тихом скрипе.
