Падая к истоку

— Откуда же вы вообще взяли эту Орхидею? — бормочет Зизи.       Она думает, что вся эта странная история с писательством — новый виток увлеченности профессора. Теперь не только наблюдение, не только выдвижение предположений, но и как бы вживление самого себя в обстановку этих древних событий, чтобы прожить их собственным сердцем настолько вовлеченно, насколько это возможно.       Её рассеянное внимание то и дело цепляется за «вересковый взгляд», ненароком мелькнувшее в описании Эрши Нан Аро. Она едва сдерживается, чтобы не задать вопроса, но все-таки находит это излишним и беспардонным. Вряд ли возможно представить, как профессор стоит у зеркала и тщательно выбирает наиболее выразительный эпитет для описания собственных глаз.       Вьен лишь приподнимает уголки тонких губ: коротко и добродушно. — Семейство Аро вполне имело место быть, моя дорогая. Это влиятельный род, правивший где-то на северо-востоке предполагаемых Благословенных земель. Найти о них сведения не так уж сложно. Они, видимо, были близки с родом Андад ещё задолго до Ииля Хуана. Мне удалось проследить связь через некоторые предполагаемые династические браки. И принцесса Эрша Нан Аро и впрямь была… во всяком случае, она уже упоминалась на табличке, где описано решение о браке императорского племянника и девы Эрра. — Я запуталась, — со вздохом констатирует Зизи, чуть потерев отзывающиеся ломкой болью виски. — Вы свою героиню зовёте «принцессой», но в сущности… род Аро не королевский, правильно?       Все та же лёгкая улыбка ускользающе колеблется среди теней и отблесков. Белые пальцы вновь безотчётно принимаются стучать по краю стола, будто надеясь извлечь мелодию или и в самом деле извлекая её, но беззвучно. — Категории мышления были несколько иными, моя дорогая, — певуче произносит профессор. — Возможно, я в этом своём баловстве, которое слишком щедро будет назвать «сочинительством», апеллирую к понятиям, более нам близким, поскольку и моё рождение произошло не пять тысяч лет назад. В Благословенных землях, так скажем, грань реальности была совсем иной, нежели сейчас. Бог был и явлением, и человеком одновременно, и бог вполне мог жить в какой-то местности и править ею. И у каждого, как бы ныне сказали, «центра» свой бог почитался. Это не означало, что другие ложные, но первый — это, пожалуй, тот, кто здесь жил испокон веков, чьих храмов больше возведено, в честь кого традиционно проводятся обряды. И каждый правитель был своего рода «богом», хотя и сам этот термин, слишком уж всеобъемлющий отсылающийся к началу и концу всего, не слишком подходящий… Так или иначе, факт условной «божественности» давал особенный статус, который нам справедливее и понятнее сравнить с королевским.       Зизи тихо смеется, глядя на качающийся маятник. Ее всегда так занимали эти старинные часы с круглым, как луна, циферблатом! Быть может, и они тоже часть той «магии», что угодливо вьётся вокруг профессора Ландре? Мерный ход стрелки так причудливо и странно играется со временем, как будто и впрямь имея таинственную силу обратить течение истории вспять и дать им взглянуть на то, что было когда-то. — «Принцесса» просто симпатично звучит, да? — уточняет она. — Это бесспорно, — соглашается Вьен. Строгий голос не меняется, но Зизи понимает, что профессор смеется. — Про нашу главную героиню говорят «Эрша», потому как знак «ша» означает примерно «дочь великого рода потомков богов». Почти то же самое, что принцесса. А делать главными героинями принцесс — хороший тон, верно? — Вот здесь, — Зизи стучит пальцем по краю бумаги. — И отразите как-нибудь. Про статус. А то не вполне очевидно, как же ваша Орхидея с самого начала заговорила с императрицей столь дерзко, будто бы их можно поставить в один ряд, — она не взяла бы на себя дерзость рекомендовать, если бы её не попросили озвучивать «все возможные рекомендации». — Хорошо-хорошо, — благосклонно кивает Вьен. — В любом случае, те же Эрра сто раз были то в подданстве рода Андада, то не в их подданстве, то против них воевали, то воевали вместе с ними против кого-то, то бунтовали, то платили дань, но при этом их собственный титул никак не менялся. Они были полновластными властителями Чёрной долины. Так же и Аро — полновластные хозяева Вересковых Холмов. Они, впрочем, были довольно преданы императорской династии… насколько возможно судить нам.       Зизи смотрит на стену, где к закрепленному наброску добавился второй. Гораздо более легкий, изящный — все линии плавные, текучие. «Орхидея», стало быть… Занятно. Она никогда не замечала у профессора склонности к рисованию.       «И чем ещё меня удивят?» — в пустоту спрашивает она.       Стоит признать, что она вообще не слишком-то много знает о Вьен Ландре. Они познакомились несколько лет назад, на конференции, где Зизи, немного нервничая, готовилась выступать по предмету, чрезвычайно далекому от древних народов: по расстройствам сна. Это было ее первое личное исследование, и, готовясь вынести его на всеобщий суд, она переживала: у неё потели ладони и глупо пересыхали губы. Она думала лишь о том, чтобы не забыть случайно слова, но те упорно разбегались, катились от неё во все стороны, как рассыпавшийся бисер с порванной нитки. Взглянуть назад — она была такой маленькой и нелепой.       И вот её тогдашняя руководительница, имеющая ныне полное право обижаться, воскликнула: «Ох, Тереза, это же профессор Вьен Ландре!». И Тереза, собственно, посмотрела, отвлекаясь от бесконечно повторяемых слов доклада.       Лицо профессора Ландре выражало лишь рассеянную, но мало заинтересованную доброжелательность. Этот глубокий взгляд мимолетно скользнул к Зизи, и она вдруг ощутила, что впервые может коснуться… чего-то. Чего-то невыразимого.       Как будто она увидела поверхность глубокого моря, на дне которого покоились невыразимые тайны. Подлинная реальность вся была этим глубоким малахитово-лазурным морем — волны ее едва колыхали, и солнце играло мягкими бликами.       Она так и стояла, немного растерянная, невесть чем впечатленная, окончательно забывшая проклятый текст, смысл которого давно выцедился, а остатки стёрлись в кашу из заумных выражений.       Тереза Дюкре попросту ничего не знала. Совсем ничего.       Она и теперь ничего не знает. И про профессора тоже. Не знает, сколько Ландре лет. Не знает, была ли столица местом рождения этого человека. Признаться честно, Зизи не знает точно даже того, должна ли она говорить «месье Ландре» или «мадам Ландре». Для мужчины Вьен среднего роста, но для женщины, пожалуй, весьма высокого; Вьен по обыкновению является всюду в брючных костюмах, выбранных с отличным вкусом, но лицо — сухое, будто лишенное возраста — всегда гладкое. И голос где-то на самой грани звучания певучего мужского и низкого женского. Сначала Зизи было попросту стыдно спрашивать, а чем больше времени проходило, тем более неловко это было бы. В конце концов, «профессор» весьма удачно лишено окраски. — Ты сегодня как-то рассеяна, моя дорогая, — замечает Вьен, глядя на нее тем самым долгим взглядом, уводящим неизмеримо далеко. — Что-нибудь случилось?       Зизи поправляет белоснежный манжет. Маленькая перламутровая пуговица разболталась, едва держится. Нужно будет заняться этим. — Нет, ничего, — отвечает она. Она лжет, но только потому что сказать ей нечего.       Она мимолетно задевает языком трещину на губе.       «Ох, простите-простите, мадемуазель! — сказал Римонд Динэй два дня назад, помогая ей встать на ноги. — Вы не ушиблись?»       «Благодарю, — решительно ответила Зизи, встряхнув головой. Она рисковала потерять перо, приколотое к шляпке. — Благодарю, месье, я в порядке».       Он улыбнулся, и она не могла отделаться от впечатления, что его улыбка странная. И хотя он поймал её, спасая от возможной нелепой смерти на гранитных ступенях, она все никак не могла испытать к нему хоть немного признательности.       «Мои слова подействовали на вас подобным образом? — чуть виновато уточнил он. — На юге частенько так говорят, если небеса не радуют погодой: «Император возвращается». Никто сейчас и не скажет, откуда это пошло. Да, если подумать, то, пожалуй, звучит для непривычного уха жутковато…»       Зизи хотелось возразить, что она вовсе не столь впечатлительна. Ну что здесь жуткого? Просто удивительно совпало с темой, которую она обдумывала из-за бесед с Ландре. И из-за этого чуда с недавно найденными табличками.       Но Тереза ничего не ответила — промолчала, внимательно вглядываясь в мужчину, стоящего напротив. Без какого бы то ни было весомого основания, ей казалось, что она видит перед собой весьма реалистично выполненную театральную маску, точно повторяющую человеческие черты. А что за ней?..       Его касания оставили холод под её кожей.       «Благодарю, месье, — в третий раз повторила Зизи, надеясь тем самым спасти себя от внутреннего осуждения «неблагодарной» и «невежливой». — Вы очень любезно поддержали меня».       Он, будто понимая, что отчего-то ей неприятен, глянул весело.       «Ох, не стоит, вовсе не стоит такой благодарности, доктор Дюкре!» — с приглушённым смешком заметил он. — Ох, нет, — вдруг замечает профессор, рассеивая тяжелое, пахнущее дождем и сладковатыми мужскими духами воспоминание. И это мягкое слово, невесть к чему относящееся, причудливо скользит в воздухе, — лепесток, медленно падающий с цветущего дерева. И все тает вместе с этим плавным полётом.       Зизи неловко стучит стёршимся носком туфли по полу, надеясь разогнать кровь в затёкшей ступне. — Профессор, — наконец решительно произносит она: — Профессор, вы не знаете, где-нибудь на юге действительно говорят: «Император возвращается», имея в виду непогоду?       Вьен Ландре чуть-чуть хмурится, продолжая постукивать пальцами по столу, только ритм постукивания меняется — в нем мимолетно взвивается что-то резкое. — Честно говоря, впервые слышу, — задумчиво следует в ответ. — Мне неоднократно доводилось там бывать, у южного побережья, но подобного выражения не встречалось. Впрочем, мне всякий раз чудесным образом везло с погодой. Откуда ты взяла такой фразеологизм? Мне стоит начать беспокоиться, что твоё внимание похитит словесность?       Она улыбается, но на шутку никак не реагирует. — Я взяла это выражение от гостья с южного побережья, — говорит Зизи, как на духу, хотя она совсем не собиралась. Слова сами задрожали у рта, как будто минуя ту важную точку в голове, где неоформленная, ещё крепко слитая с чувством мысль переходит в, собственно, слово. — Мы с ним познакомились пару дней назад. Тем вечером он тоже направлялся в институт Бонте. Он коллекционер. Сказал, что приехал в столицу, потому что хочет найти хорошего реставратора для каких-то древних статуэток. И я обещала посодействовать в поиске. — А как же этот любящий необычные выражения гость представился? — уточняет вдруг Вьен, и что-то в этой формулировке звучит немного неправильно, ну или во всяком случае чудно. — Месье Римон Динэй. — Это имя прозвучало здесь так неуместно. — Презанятно, — замечает, будто себе, Вьен.       Ничего занятного.       Зизи испытывает нечто, похожее на зубную боль, от воспоминания о том, что сама согласилась на новую встречу. И как только это могло получиться?       Она хотела бы только никогда в жизни с ним не пересекаться. И тем не менее, почему-то она сказала: «Да-да, в среду мне будет удобно, месье. Надеюсь, я сумею оказаться полезной для вас».       И Римон Динэй засмеялся. Смех у него был странный, будто бы чуть приглушённый, — как сквозь несколько слоев ткани, перевязывающей рот. Он будто потешался над этим вежливым безволием, невесть чем вызванным.       А время — к трём. И сегодня эта проклятая среда. Они договорились на половину пятого.       «Ничего, — решительно говорит себе Тереза. — Я просто скажу, что никто из моих знакомых реставраторов не возьмётся за его статуэтки, у всех слишком много другой работы. И это будет правдой. Неизвестно, почему я не сказала этого сразу же. Ведь это было вполне очевидно». — Вы про Ииля… Эскура, — она меняет тему. И ощущает мимолётный непроизвольный холодок между рёбер: такой, что ей захотелось подобраться и опустить голову, как если бы она подходила к святыне, — про своего Эскура с нежностью пишете. Прямо жалеете, как будто все точно так, как вы рассказываете, и было. Снабжать тиранов грустной историей из детства… — …тоже хороший тон? — иронично заканчивает Вьен. И снимает очки: Зизи мимолётно видит в стеклышках своё отражение. А потом коротко вздыхает. — Да, я понимаю. Но разве этот избитый ход, обыгранный буквально каждым, кто брался за перо, не лишён логичного основания? Родители — исток, с которого все начинается. — Совсем не лишён. Но авторская нежность персонажа может изрядно испортить, — замечает Тереза.       Холодный порыв ветра бросается в окно, заставив стекло загудеть и задрожать.       Зизи смотрит на небо: оно всё — в густых серых разводах. Неужели снова собирается дождь?..       И проклятый зонт она снова оставила дома! Что же это такое? Ведь специально вечером его отыскала и оставила у выхода. И всё равно забыла! А самая беда в том, что она оставила не только свой, но и тот, что в прошлый раз ей одолжили. Как неловко. — Хорошо, хорошо, — Вьен с ней не спорит. Зизи вновь думает, что над ней… не смеются, нет, но посмеиваются. — Пусть испортит, значит.       Ветер снова бросается в окно, как хищная птица.       И откуда-то издалека доносится глухой, страшный раскат грома. Как будто чудовищный шторм готовится разразиться, поднимая со дна безбрежного моря прах давно ушедшего.