Падая к истоку

      Придворные дамы, раздевшие его, беззвучно удалились. Их головы были опущены в полупоклонах, и каким-то образом получалось, что они и принц, которого они обслуживали, друг на друга почти никогда не смотрели.       И тем не менее, только оставшись в одиночестве, Ииль Ван Андад ощутил облегчение. Возможно, дело было и в том, что ритуальное облачение много весило.       Так было положено. Каждый день, когда солнце поднималось, и каждый вечер, когда солнце отпускалось, император должен был вести служение богам в главном храме. Но, поскольку императора не было там, где должно было ему быть, принц исполнял его роль. Он не мог в полной мере осознать, что происходит и зачем. Он более всего следил, чтобы, взмахивая ритуальным жезлом, ненароком не запутаться в движении, не наступить на собственный рукав, не пропустить момент, когда должно воздеть руки вверх или пасть на колени перед статуей.       Действо было долгим и требовало немалых сил. Он очень уставал к моменту, когда ему позволялось отойти ко сну. И тем не менее, несколько десятков минут, когда дверь в его покой затворялась, но сознание ещё не покидало, были для него любимым и самым долгожданным временем в сутках. Именно тогда он чувствовал, что он живет: он ощущал собственную жизнь.       Он подошёл к окну, откуда изливалась душная ночная тьма, и попытался уловить дуновение сквозняка. Он вслушивался в звуки, представляя себе шелестящие деревья в саду. И он думал.       Нет, не то чтобы он не думал днём. Днём ему приходилось очень строго за собою смотреть, оберегаясь от наказаний. Но в ночной час оковы будто бы спадали. Он знал, что до завтра его никто не потревожит, никто на него не посмотрит, и думал свободно, позволяя мыслям и образам заполнять голову.       «Беда приходит за бедой, потому что Боги от нас отвернулись. Верните нам их милость».       Не всегда, но очень часто, когда вечерний ритуал заканчивался, шептались неодобрительно: не может возвратить милость богов молитва ребёнка. Ииль Ван Андад понимал, что все дело снова оказывалось в нём и что он всюду делает недостаточно.       Главный жрец ему выговаривал: в вашей молитве, Ваше Высочество, нет совершенно никакого сильного чувства, потому боги и не внемлют. Ииль Ван Андад всегда отвечал, что приложит больше старания. Императрица-мать кривилась: «Откуда же взяться сильному чувству в сердце трусливого мышонка?»       Один раз лишь он ей возразил. И что это с ним случилось в тот день?       Один раз он поднял на неё взгляд, долго посмотрел в её лицо, очень похожее на его собственное, но давно ставшее ему отвратительным. Как будто вдруг проснулся именно тот, кем он был несколько десятков минут, прежде чем заснуть, — он сам.       «Вы на сей раз меня напрасно ругаете, Ваше Величество, — вдруг сказал он. — Я нигде не запутался. Ничего дурного не сделал. Ежели что-нибудь не так, так укажите. Как же мне должно правильно чувство вложить?»       Ежели слишком много он думал о том, чтобы не забыть слов или движений, так это от того, что он не хотел, чтобы его били. Да разве кому-нибудь хочется быть битым? Но ему было сказано просить у богов — он просил. Он не знал, что значит «попросить с более сильным чувством».       И вот тогда-то он понял, что он, наверное, очень зол.       И мать посмотрела на него странно. Он так и не смог разобрать, что означал тот её долгий взгляд.

***

      В комнаты Эрши Нан Аро лился жемчужный свет полной луны, и многочисленные цветы купались в тусклом сиянии, распространяя сладкие запахи. Длинные сиреневые тени колыхались и перешёптывались на стенах. Казалось, словно здесь существует какой-то особенный мир, отделённый от всего опасного и суетного. Здесь всё было прохладным и легким.       На столе были расставлены фрукты и орехи. И от них тоже пахло вкусно. Особенно для человека, давно не евшего. — Угощайтесь, пожалуйста, — доброжелательно сказала Эрша Нан Аро, легким движением придвигая к принцу сладости.       Никогда не знавший Орхидею Аро или не живший при дворе мог посчитать ее жесты и тон весьма сдержанными, даже холодными. Но на самом дне её спокойных глаз мелькало нечто ласковое. — Благодарю, — тихо ответил Ииль Ван Андад.       На удивление, в нём не было скованности ребёнка, не привыкшего к доброте. Он казался довольно равнодушным. В его манерах была усвоенная с малых лет привычка держать себя господином даже с людьми намного его старше, и со стороны это можно было принять за надменность. Впрочем, надменность принцу была позволительна. Непозволительно было лишь оказаться обычным живым ребёнком, желающим ласки, отдыха и сладостей.       Последовав приглашению хозяйки покоев, Ииль Ван Андад взял с подноса виноград. Он понимал, что это непозволительно. Балуя человеческую плоть, постоянно идя у неё на поводу, нельзя было добиться, чтобы окрепла божественная сущность. «Могучий дух должен быть свободен от телесных оков». Во всяком случае именно поэтому драгоценного наследника за лишнюю сладость могли наказать не менее сурово, чем ребёнка из бедной семьи.       Но ему очень хотелось, как этого хочется всем детям. И здесь, рядом с Принцессой-Орхидей, ему не было страшно. Эрша Нан Аро внушала ему спокойствие, и он знал, что рядом с ней и впрямь можно съесть что-нибудь вкусное, не слишком волнуясь, насколько достойно это будет и как сильно его накажет императрица. Принцесса-Орхидея уже угощала его. И он убедился, что это не было очередным испытанием.       Эрша Нан Аро задержала на нем взгляд, и уголки ее губ чуть приподнялись. Лёгкая, почти не заметная улыбка ускользала в полумраке. Она беззвучно села напротив, расправила рукава и принялась разливать им чай. — Некоторые из этих цветов не из дворцового сада, — мягко заговорила она. — Но мне все равно не хватает их разнообразия. Не могу привыкнуть к тому, как мало цветов в столице. — Я прикажу главной придворной даме заняться этим, — ответил Ииль Ван Андад. — Если вы хотите, чтобы цветов было больше, пусть это исправят.       Уголки губ Принцессы-Орхидеи коротко дрогнули. — Не стоит, Ваше Высочество. Не в силах главной придворной дамы исправить это, — она взяла в руки глиняную пиалу, все ещё сдержанно улыбаясь. — Я просто скучаю по Дому Орхидей. Столица — величественный и прекрасный город, но в моем доме все иначе.       Ветер дохнул ночной прохладой, сквозняком пробежался по коже и чуть колыхнув расставленные всюду букеты. Ииль Ван смотрел на принцессу спокойно и чуть вопросительно. Она встретила его взгляд довольно ласково и, сделав глоток, неспешно начала рассказ: — Как вы знаете, история моего рода началась с того, как Тысячеликая Богиня Инная выпустила из рук волшебный цветок, Аро, Божественную Орхидею. Божественная Орхидея пала на землю, бесчисленные тысячи лепестков усеяли холмы на северо-востоке, после возродившись земными цветами, а из сердцевины воплотилась высшая сущность Аро: основатель нашего рода, Первый Цветок. Мы, потомки его детей, множество веков жили среди Вересковых Холмов. Мы привыкли к бескрайнему небу, отражающемуся в прозрачной воде, к тому, что стоит только удалиться от человеческих жилищ, и взгляду предстанут поля, окутанные лиловой дымкой вереска.       Принцесса была хорошим рассказчиком. Её речь лилась плавным потоком, легко увлекая за собой внимавшего ей ребёнке и рисуя перед ним захватывающие картины. История Аро была известна ему, но сейчас, в озаренном луной мраке, среди сладких запахов, в покоях Эрши Нан, все это воспринималось совершенно иначе. — Дом Орхидей сокрыт среди холмов, — мягко продолжала она. — Там неповторимые закаты и рассветы, Ваше Высочество, небосвод весь горит алым и сиреневым. Полёт облаков лёгок — они словно белый пух над головой. Пение птиц оглашает новый день. А в саду Дома Орхидей цветут тысячи цветов. И каждый, решительно каждый из них прекрасен по-своему.       Ненадолго между ними повисла тишина. Грёзы, рождённые рассказом Эрши Нан Аро, медленно отступали и рассеивались. Принцесса допила чай и отставила пиалу; Ииль Ван Андад сидел почти неподвижно. Принцесса-Орхидея описала свои родовые земли, словно воплощённую мечту, но это было сделано лишь потому, что она их беззаветно любила, и в них была вся её душа. — Зачем же вы здесь, чийше? — тихо спросил принц. — От Дома Орхидей гораздо ближе Багровая Твердь, великая крепость рода Первого Цветка. Многие Аро укрылись там. Там тоже безопасно. И вам бы не пришлось уезжать далеко от дома. — Как и многие, я здесь, чтобы в это непростое время защитить семью императора, — ее взгляд мимолетно задел следы ударов, оставленных императрицей, и она замолчала. Она хотела сказать «главное сокровище Благословенных земель», но для него эти слова уже давно были все равно что издевательство.       Ииль Ван вгляделся в её лицо. Эрша Нан всюду появлялась только с ярким макияжем, и было сложно представить, как выглядит её лицо без него. Хотя принцу было известно, что в роду Аро обучение мужчин и женщин не столь отлично, ему все равно было довольно странно слышать подобное от юной принцессы с лёгкой плавной походкой. При дворе было не так уж много дев-воительниц. И Эрша Нан на тех, что были, походила мало.       Принцесса-Орхидея слабо улыбнулась. — То, что ныне моё телесное воплощение в женской плоти, не даёт мне присоединиться к отцу и старшему брату, которые сражаются с неверными, следуя за вашим царственным отцом. Мы решили, что я буду рядом с императрицей и принцем. Но это не значит, что я слабее. Мне было доверено одно из трёх великих оружий рода: копье Отблеск Зари, — она выдержала паузу, после чего предложила. — Хотите, я покажу его вам? — Покажите, — коротко кивнул Ииль Ван Андад.       Эрша Нан Аро не стала звать никого из слуг. Она самостоятельно достала легендарное копье и, перекрутив его в руках с той же непринуждённой лёгкостью, с какой она недавно готовила чай, повернулась к принцу. Он приподнялся, рассматривая оружие со слабым интересом.       Отблеск Зари, сравнивая с прочим оружием того далекого времени, и впрямь можно было считать шедевром. Он был сделан очень изящно: длинное железное лезвие изгибалось, деревянную рукоять украшали многочисленные магические символы. — Красивое копье. У меня тоже есть фамильное оружие, — сказал принц. — Глас Бури. Но пока он мне не покорился.       Это словно заставило его вспомнить о жестоком обращении матери: что-то неуловимо поменялось в его выражении, и пальцы сжались чуть сильнее. Воспоминание было подобно внезапному пронзительному ветру. Принц отвел взгляд.       Эрша Нан заметила его реакцию. Казалось, что ей сделалось немного горько, хотя на её лице было лишь сдержанное спокойствие. Принцесса-Орхидея отложила копье и мягко взяла ладони принца в свои руки. Ее пальцы были сухими, тёплыми и жёсткими, и прикосновения по ощущению больше напоминали касания юноши, чем девушки. — И в этом ничего страшного, — уверенно сказала она. — Вам всего девять. Глас Бури — древний меч Андад, он наверняка ещё слишком тяжел для вашей руки. Да, он очень тяжел. Как же он должен вам покориться?       Ииль Ван Андад уставился на неё с некоторым непониманием. Он не привык к тому, чтобы люди дотрагивались до него просто так. Эрша Нан поняла причины его замешательства, но не разорвала прикосновения. — Вам это неприятно? — без требовательности, но серьёзно до некоторой строгости утончила она. — Нет, — чуть растерянно отозвался принц, глядя так же внимательно. Он словно стремился найти ответ на какой-то важный вопрос.       Ему всё казалось, что она непременно должна будет сказать что-нибудь про «славную историю императорского рода», про надежду на то, что он «не подведёт великих предков своих», что старания всегда окупаются результатом. Он ждал этого с мрачным смирением, питающим внутреннюю злость.       Ему надоело все это слушать. Примерно этими словами объяснялось, почему ему нельзя дёрнуться или попросить прекратить, когда мать била его хворостиной. Или когда учитель с бессердечной строгостью провозглашал: «Заново», в то время, как перед глазами наследника уже расплывались круги. Он действительно почти ненавидел все эти слова.       Однако Принцесса-Орхидея не стала говорить ничего подобного. Вместо этого она пару мгновений всматривалась в его глаза, а потом улыбнулась. Улыбка эта, более широкая, чем раньше, была чуть неуклюжа, даже непривлекательна, но светла: — Мне бы хотелось, чтобы однажды вы тоже увидели сад Дома Орхидей, Ваше Высочество. И вересковые поля. Надеюсь, однажды это случится. Когда ваш царственный отец вернётся с победой и снова воцарится мир.

***

      На другой день Эрше Нан Аро преподнесли ещё три букета и драгоценную заколку — это был дар от принца-наследника.       Чийше Аро едва приподняла уголки губ. То, что украшение было выбрано ребёнком, не подлежало сомнениям. Оно было кричаще дорогим, но удивительным образом не подходило… совершенно ни к чему. Говоря откровенно, дар Его Высочества оказался попросту безвкусным.       «Не стоило ему этого делать, — подумала Принцесса-Орхидея, взяв руки деревянный ларец с драгоценностью и мягко проведя пальцами по резьбе. — Императрица не будет довольна моим влиянием на него. У неё непременно возникнет опасение, что я хочу привязать к себе Его Высочество, чтобы после пожинать плоды этой привязанности». — Передайте глубочайшую благодарность, — ровно ответила Принцесса-Орхидея. Мысленно перебирая все свои наряды, она все же не могла выбрать ни одного, с которым хоть немного уместно смотрелась бы эта несуразная вещица. — И мое приглашение на вечернюю прогулку, если у Его Высочества найдётся время и желание.       Доблестные воины Благословенных Земель гибли, пытаясь изгнать неверных. Гонцы приносили только дурные вести. Все ждали, когда же Андад явит свою мощь. Все ждали, что принц Ииль Ван станет тем самым чудом, что остановит кровопролитие.       Теперь, по прошествие нескольких мрачных месяцев, чуда уже не просто ждали — его безжалостно требовали. Чудо уже хотели выбить из принца хворостиной. Выморить голодом. Вымучать часами укрепления духа, совершенно в этом возрасте неуместного. Одним словом, желали как угодно, но достать чудо. Однако чуда не было. Был только ребёнок, чей взгляд сделался мертвенно отстранённым.       Если так продолжится, то Благословленные Земли, пожалуй, будут однажды переданы во власть живому трупу. — Ах, мы слишком дерзки, — сказала Эрша Нан Аро своей придворной даме. — Если боги пожелают явить нам свою милость, то они явят. А если они не желают, то как мы смеем от них требовать?       Она сложила руки и беззвучно произнесла молитву.       Вырвать для себя принца Ииля хотя бы на час и ни с кем не поссориться было весьма мудрёной задачей. Ему приходилось исполнять роль отца-императора во всех ритуалах, а в промежутках между этим толпа жрецов-наставников, каждый из которых почитал долгом разбудить безучастную дремлющую мощь, соревновалась между собой. Императрица была судьей и строгим надзирателем.       Эрше Нан Аро самой приходилось сыпать лестью и втихомолку преподносить подарки, чтобы «Повторим ещё раз» обратилось в «На сегодня достаточно, Ваше Высочество». Так Принцесса-Орхидея могла видеться с Иилем Ван Андадом хотя бы время от времени.       Сегодня им довелось встретиться в саду Дома Бурь. Эрша Нан Аро ждала принца у раскидистого дерева. Он пришёл уже после того, как в небе загорелась первая звезда, — после вечернего богослужения.       Вдвоём они прошли в беседку, куда по желанию Его Высочества придворные принесли золотую клетку с канарейкой. Птица принадлежала Иилю Вану, обладала громким голосом, но была на редкость бестолкова. — В прошлый раз я приказал ее выпустить, — сказал принц. Он смотрел, как канарейка тревожно скачет. — Отец мне упоминал, что птицам должно летать. Его императорские орлы кружат высоко. Но эта канарейка, едва её выпустили, врезалась во что-то. Ударилась. Почему эта птица такая глупая?       И тем не менее он был занят тем, что протягивал крупные виноградины сквозь прутья, терпеливо ожидая, найдётся ли у канарейки желание склевать их. Можно было вообразить, насколько ему хотелось самому их съесть. — И вы повелели наказать того, кто за ней смотрел? — спросила Эрша Нан Аро, наблюдая за принцем. — Нет. К чему? — он отвечал, не глядя на неё, и этот тихий голос звучал как будто откуда-то издалека.       Принц замолчал. Его бледное лицо почти не изменяло выражения. — Что ж, вы любите глупую птицу? — спросила Эрша Нан Аро. В ней не было ни капли требовательности, хотя взгляд казался строгим.       Принц задумался на мгновение, а потом покачал головой. — Но все-таки кормите ее сладким, — продолжила Принцесса-Орхидея. — Так ведь её мне подарили, — ответил Ииль Ван. — И не она же выбрала, чтобы мне подаренной быть. Пусть хоть хорошо ест, если летать ей не хватает ума.       Эрша Нан Аро поколебалась мгновение, а потом вытянула руку и медленным жестом погладила его по голове. Он не смутился, вместо этого уставившись на неё не менее внимательно, чем она на него недавно. Придворные дамы ждали у входа в беседку, и надвигающаяся темнота сокрыла этот жест от чужих глаз. — Ваше Высочество, вы злы? — вдруг спросила Принцесса-Орхидея.       Принц промолчал. И тогда Эрша Нан Аро ответила вместо него: — Нет, мой милый принц, вы совсем не злы, — и она осторожно погладила снова. — А императрица — она зла? — уже совсем тихо продолжила Орхидея. — Её Величество, светлейшая императрица, безмерно мудра, — принц начал было очередную заученную фразу. Были вопросы, на которые он должен был непременно давать только правильные ответы.       Она не остановила его, но почему-то он замолчал. Почти на минуту повисла тишина: слышно было, как стрекотали цикады. Эрша Нан Аро посмотрела на звёзды, думая, что извечный свет изливает на землю Тысячеликая Инная, чтобы направить путников одинокими ночами и озарить все человеческие помыслы. — А вы меня любите, чийше Аро? — вдруг спросил Ииль Ван Андад. — Моё сердце вам принадлежит, — ответила Эрша Нан Аро.       Она не лгала. В её душе глубокая почтительная любовь к богам тесно сплеталась с преданностью императорской семье. На этой любви и преданности стоял священный порядок жизни. Эрша Нан Аро и впрямь любила детей Андада, но принца Ииля — особенно. Она не ждала, пока он явит чудо. Пусть даже её отец и старший брат сражались, она знала, что они сражаются во имя своей собственной любви к священному порядку, и если богам будет угодно пожелать победы им, то они вернутся с победой. — А вы на меня злы? — продолжал спрашивать принц. Птица тревожно метнулась и отрывисто вскрикнула. — Почему бы мне вдруг быть злой на вас?       Пальцы у него разжались, и виноградина упала, покатившись им под ноги. — На меня все злы. Я не прилагаю достаточно усердия, — ровно сказал он. — Ведь Андад лишил меня своей милости за слабость духа. — Ох, мой принц, — только и произнесла Эрша Нан Аро. Она покачала головой, что было не так-то просто выполнить с несколькими массивными украшениями. — Вы не совершали преступления, что могло бы лишить вас милости Андада. Если дар ваш спит, значит не настало ещё время. А я безмерно вас люблю, и я вас не меньше любила бы, даже не благослави вас Андад столь великой силой. — Но любовь всегда означает, что меня должно бить? — Нет, любовь совсем не это означает, мой принц. Совсем не это.       Он спохватился и замолчал, понимая, что говорит слишком много.       Нет, должно быть, за ним все-таки было какое-то преступление пред богами. Поэтому и молитвы его не возвращали милости, поэтому и дар его спал.       Принцесса-Орхидея, погладив его по голове, оставила руку у его плеча. Несмотря на то, что никто, кроме императрицы, не посмел бы обращаться с принцем хотя бы небрежно, движения Эрши Нан Аро сейчас ощущались намного легче и аккуратнее, чем у придворных дам с мягкими нежными руками.       И это было так приятно.       Так получилось, что в его жизни не осталось почти никаких приятных вещей. Недолгие минуты свободы перед сном — единственное, что дарило ему радость.       Рождённый среди кричащего богатства, Ииль Андад не привык считать его чем-то особенным. Золотые тарелки, дорогие ткани и благовония не составляли для него счастья, которое наверняка могли бы составить для того, у кого было с чем сравнить. Источников счастья у него попросту не было.       Принц посмотрел на Принцессу-Орхидею, и, хотя выражение его застыло неподвижной маской, впервые что-то живое вспыхнуло вдруг в его взгляде. — Чийше Аро, я очень устал, — произнес принц едва слышно. «Устал» давно было строго запрещённым словом. Но всё-таки сорвалось с его губ, это просящее о чём-то, пугающее слово. — Все говорят, что должно потомку Андада быть сильным. Но я не сильный. И что же мне теперь делать?.. Слабым только умереть должно, нет для них места?       Эрша Нан Аро же впервые ощутила собственное бессилие, обрушившееся на неё раскатом мучительного холода.