Шелест пера. Зной
1 октября 2023 г., 11:02
Мертвое безмолвие опустилось на Дом Бурь — то была глухая, страшная и скорбная тишь. Все замерло, окутанное маревом жара и ужаса.
Чудовищная весть докатилась до столицы нынче утром: император Ишуу Хуан Андад оставил Шамаграат. Это уже не было «неудачей», это было начало бедствия. Четыре сотни копейщиков погибли. Умер почтенный муж из дома Рашнара. Умер почтенный муж из дома Маграш. Двое рода Первого Цветка, хозяин Вересковых Холмов и первый принц Аро, пропали, и неизвестно, среди мертвых или среди живых они ныне. Доложили гонцы, что город пылает — так велик огонь, что до сих пор он, верно, горит — в этот же миг горит, — и люди спасаются оттуда бегством, а в спины им летят камни. Неверные торжествуют.
Боги отвернулись от Благословенных Земель, и весь народ был все равно что одно дитя, брошенное родителями. Голос народа кричал и рыдал, но этот надрывно-безмолвный плач вяз в неизбежности. Утопал. Захлебывался, поглощённый удушливой тишиной. Ужасный полдень!
И солнце, это зловещее солнце, не дошедшее даже до половины небес, пекло безжалостно, разливая в густеющем воздухе мор. Мерцающий белый круг был что сама смерть — равнодушен. И он, уже конечно, провозглашал им погибель. Безразлично и неотвратимо. И никто не в силах сделать что-то с неотвратимостью.
Ииль Ван Андад молча открыл позолоченную клетку. Его канарейка заметалась и щебечущим бликом вспорхнула куда-то слишком высоко, под самый свод дворца. Там она замельтешила и звонко заголосила.
Он смотрел на птицу. Сейчас с ним не было совсем никого — весь двор рыдал в великой скорби. Принцу там появляться не стоило: незачем было всем напоминать об обманутой надежде, когда присутствие духа покидало женщин, детей и жрецов.
Птица почти выпорхнула наружу, но, видимо, она в чем-то запуталась — зацепилась за что-то в месте, где свод сливался со стеной. Она никак не могла оторваться и верещала. Беспощадное солнце могло очень быстро ее убить. Ииль Ван Андад, наблюдавший за этим, ничуть не изменился в лице: ни досады, ни сожаления, ни сострадания.
— Ну что же ты за глупая птица, — пробормотал он себе под нос.
Видимо, она и впрямь в чем-то запуталась. И нужно было умудриться!.. Она, видимо, никак не выживет без присмотра, если она даже здесь, в императорском чертоге, ухитрилась попасть в беду.
Конечно, принцу было достаточно сказать лишь слово, чтобы слуги помогли несчастному созданию. Для этого нужно было залезть на карниз, пройти несколько шагов вдоль стены и распутать ее. Но вот только это выглядело очень опасным, и человек, упав с такой высоты, непременно сильно пострадал или вовсе умер бы. И, как ни крути, клетку открыл именно он. И эту птицу подарили именно ему.
Ииль Ван поднялся по лестнице, снял с себя обувь и часть верхнего одеяния, вполне здраво рассудив, что случайный порыв ветра может сыграть дурную шутку. Легко подтянувшись, он вылез наружу и босиком пошёл по карнизу.
В лицо немедленно дохнуло сухим жаром.
Он чередовал шаги с вздохами и выдохами.
Раскалившийся камень был обжигающим.
Оказавшись рядом с птицей, Ииль Ван Андад понял, что его роста чуть-чуть не хватает, — он до неё не доставал. Она и правда запуталась в распустившейся веревке, к которой привязывались циновки, закрывающие проемы во время бурь.
Принц оглянулся назад, на расстояние, которое прошёл, потом бросил взгляд вниз. Высота была немалая: каменная статуя в саду казалась размером с небольшую статуэтку, стоящую в его комнате. Это была опасная нелепость.
Ииль Ван Андад приподнялся на носки — на самые кончики носков — и попытался зацепиться за край крыши. Ему пришлось повторить опасное резкое движение дважды или трижды, прежде чем ему удалось крепко ухватиться. Его тело было вытянуто в струну. Птицу ему предстояло распутать одной рукой, и та вовсе не помогала: она билась бешено, верещала, даже клевалась.
Его пальцы быстро стали затекать. Он поменял руки. Левая рука была чуть слабее правой, держала не так крепко, а правая, затёкшая от долгого напряжения и нахождения в одном положении, оказалась неловкой и непослушной.
Его босая перенапряженная нога соскользнула, сорвавшись с карниза. Мир дрогнул. Ииль Ван почти свалился, но ему удалось поймать потерянное равновесие и удержаться — он, переводя дыхание, замер в довольно нелепом положении с приподнятой рукой. Спустя пару мгновений ему удалось поставить ногу обратно на карниз.
«Зачем я удержался?» — подумал он, и спустя мгновение сам удивился этой непонятной мысли. Если бы он не удержался, он был бы первым из рода Андада, кто умер из-за глупой канарейки. А если бы он даже не умер, а просто упал и переломал кости, то это было бы вдвойне нелепо. Позор. С сомнительной милостью богов, именно это, пожалуй, и было вероятнее всего: опозорить род в очередной раз.
Он подождал немного, чтобы ток крови в конечностях восстановился, и вернулся в неустойчивое положение.
Наконец — спустя не меньше, чем десяток минут — ему удалось освободить негодницу. Разумеется, та, размахивая крыльями, первым делом врезалась ему в лицо и хлестнула по глазам. Перья едва не набились ему в рот.
Ииль Ван так же, по карнизу, вернулся обратно, спрыгнул на пол и посмотрел далеко вперед, ища край выцветшего, иссушенного неба. Удивительно, но на сей раз с ним ничего не случилось.
Его взгляд не мог видеть мест, где его царственный отец сражался и проиграл. Сколько крови там, должно быть, пролилось. Сколько горя. К сожалению, у него было довольно бедное воображение: он не мог представить себе, что происходит в городе, оставленном императором, и тягостное чувство общей беды касалось его будто бы нехотя. Скорби не хватало, как не хватает дождя в знойной красной пустыне.
***
Получив ужасную весть, Бан Но Андад впервые ощутила, как к ней подкрадывается подлый и смертельно опасный враг, — страх. Страх не перед врагом, а перед собственным бессилием. Хотя невозможно спорить, что человеческие судьбы целиком во власти богов, недаром императорский род был сразу и богами, и людьми. Светлейшая Бан Но Андад была из тех, кто привык твердо держать в руках нить судьбы. Более того — сплетать эту нить самостоятельно. Как бы там ни было, она крепко задумалась о сложившемся положении. Она не сомкнула глаз на следующие сутки. «Как мог он!.. — в ярости думала она, без сна сжимая кулаки. — Как только мог он!.. Муж мой, господин мой!..» Впрочем, ярость эта не взвивалась до небес ревущим пламенем. Наверняка, единственная причина в том, что иначе было невозможно. Однако она была раздосадована и разочарована. Как всякая женщина, она желала бы видеть мужа величественным победителем, а не позорно пятящимся назад. А как правительница, думающая о последствиях для народа, она понимала, что утрачивает контроль над будущим людей, живущих за великой рекой. Через Шамграат в столицу и ее окрестности везли зерно. «Никак нельзя дальше их пустить, — понимала императрица. — Кто знает, сколько ещё будут в пути воины Эрра! Не слишком-то они торопятся, чтобы прийти нам на помощь. С самого начала знала, что никак нельзя им доверять! Гниль! Грязная гниль Эрра и все его потомки!» Гнев этот был несколько напрасен. В летнее время разливалась текущая с севера на юг река Акрахт: воинам Эрра в тяжелом боевом облачении было невозможно ее миновать, поэтому их подмоги стоило ожидать только к следующему лунному месяцу, не раньше. Надеясь умилостивить богов, императрица приказала принести им щедрые жертвы. — Человеческой крови просят боги, — сказали ей жрецы, хотя давно не приносили дети Андада человеческих жертв. — Сильно они разгневаны! Тогда Бан Но Андад велела слугам расспросить присланных императором гонцов и узнать, не дрогнули ли воины какого-то из знатных семейств. Слуги ей доложили, что ближе к концу битвы дрогнули мужи знатных семейств Даргхаль, Гратх и Лиарш: они не пожелали исполнить приказа императора стоять насмерть и развернулись, спасая своих людей. Императрица заколебалась, увязая в тяжелых размышлениях. Семейство Даргхаль ещё способно было принести пользу: с их земель тоже привозили богатые урожаи, тростник, мясо. Их отступление было куда разумнее превратить в средство против них самих. А вот от Гратх и Лиарш такой пользы не могло бы быть. Значит, стоит им преподнести жестокий урок, чтобы впредь никто не забыл, чем грозит неповиновение. Даже в страшный час, никто не должен помыслить о том, что у детей Андада недостаточно грозной мощи, чтобы покарать предательство и непослушание. Но в столице были только женщины и совсем юные дети. — Стало быть, кровью знатных девиц рода Гратх и Лиарш постараемся умилостивить богов, — решила она. — Если их отцы, братья и мужья не пожелали защитить императора, проливая кровь, так значит их девы искупят трусость. Муж и жена одно, весь род - одно. Она приказала знатным девам Гратх и Лиарш, которые, как и многие, были в столице, явиться ко двору. Эти два семейства она велела поставить в общей зале отдельно от всех. Заранее она никому не дала знать — только нескольким жрецам, с которыми советовалась до поздней ночи. Ей все казалось, что где-то она ошибается, чего-то очень важного не понимает, а боги — как раз потому, что она никак не поймет, — все более и более на нее гневаются. Но ведь она все была готова отдать, если нужно было заплатить цену. Она ничего не боялась: ни битвы, ни боли, ни смерти. Она была готова защищать священный порядок. Так чего же они от нее хотели? Почему вдруг столько бедствий? О суровом приговоре императрица провозгласила на следующий же день: тогда, когда после утренних обрядов в храме все собирались в главном зале. Ей представлялись вполне очевидными и справедливыми вещи, о которых она говорила. От благородных дев все тут же стали отступать прочь, осуждая трусость мужчин их родов, ведь, будучи вдалеке от битв, весьма легко осудить трусов и предателей. Они были растеряны: они еще не получили вестей от своих семей и не знали о провинности. Да и не просили боги кровавых жертв, уже давно не просили. — Значит, никто не возражает? — грозно спросила Бан Но Андад. — Это справедливое решение? Все склонили головы, принимая высочайшую волю. За преступлением следует кара — это то, на чем стоит порядок. Поддержание порядка требует жертв и суровости. — Нет, — вдруг сказал Ииль Ван Андад, не поднимая глаз. — Нет, это несправедливо. Откуда же выскочила вдруг эта внезапная мысль о несправедливости?.. Орхидеи Аро в тот день не было в зале. Среди тех, чьи судьбы оказались окутаны мраком неопределённости, оказались ее отец и старший брат. Узнав об этом, она попросила о недолгом уединении, и к ее просьбе отнеслись с уважением. Поэтому она сейчас не явилась, и никто не посчитал это оскорблением. Тем не менее, именно ее смутный призрак мелькнул в словах Ииля. Учить принца милосердию было опасно, да и как же научишь милосердию такое уставшее сердце? Она не делала этого хоть сколько-нибудь целенаправлено. Но она говорила с ним о своих взглядах на справедливость, которая в ее глазах была несколько более милосердной. Была и другая причина этих внезапных слов. Увы, дело было не в тонкости натуры юного принца, а скорее даже наоборот. Когда человек касается мыслями божестветвенного устройства, о котором шла речь при объяснении необходимости кровавой жертвы, его помыслы устремляются к высоким и сложным категориям. Для принца Ииля эти категории были попросту слишком уж сложными: выматывающее служение чужим ожиданиям крало у него все силы, и все мысли его постоянно были прикованы к вещам очень земным, потому что уж их-то он мог хоть как-то проконтролировать. В итоге, его мир был прост и тесно ограничен. Мужчины, которые, спасаясь, развернули людей, были далеко. А женщины, которые должны были умереть, были здесь. То, что случилось далеко и без их участия, не могло быть их выбором. Он-то уж точно знал, что не могло, просто потому что, будь это его выбор, он бы давным-давно явил это непонятное ему таинственное «чудо» и война, происходящая где-то далеко, остановилась бы. А если эта жертва — просто искупление, то почему они должны искупить то, на что не было их сил повлиять? Конечно, они могли усерднее молиться за своих мужей, но в таком случае, если супруга и супруг есть одно, было не меньше оснований приносить в жертву богам саму императрицу — ведь ее-то супруг проиграл сражение и оставил город. Выходит, выбор пал на этих женщин, только потому что императрица решила, на кого он падет? «Нет, это правда несправедливо», — убедился он про себя. Он был совершенно уверен, ровно как и в своём праве заявить оценку: при всех многочисленных упреках, они никак не мог бы умалить значимости собственного голоса и мнения. Слишком часто перед ним падали ниц. Однако, это было странно. И ощущалось странно. Ведь, если говорить честно, он нисколько не боялся разбиться, стоя на носках на краю узкого карниза. Он был уже так далеко, что даже мать, этот чудовищный идол, стала для него наконец скорее просто омерзительна, чем очень страшна. Ему казалось, что он почти ничего не боится. И все же его горло было будто бы сковано льдом или обвито терном, когда он возразил решению императрицы. — Что сказал принц? — переспросила Бан Но Андад. Она вовсе забыла о его молчаливом присутствии, не видя в нем средства разрешения возникающих бед. — Что это несправедливо, — ровно повторил Ииль Ван Андад, вскидывая тяжелый мертвый взгляд. — И я это запрещаю. — Ты запрещаешь? — Я запрещаю. И он тоже чувствовал себя в полном праве, говоря то, что он говорил. Да, все в этом было очень странно! Каков может быть ребенок, растущий одновременно с мыслью, что он — властитель судеб по одному праву рождения, имеющий привилегию судить, и что он ни на что не годное ничтожество, не заслуживающее даже существования? Что может явиться из такого ребенка? Императрица и сама вдруг ощутила глубоко внутри слабую растерянность, как будто впервые почувствовав созданный ею же — в основном ею — парадокс. — Это лишнее сейчас, Ваше Высочество, — предостерегла она. Ииль Ван отломил перекладину от навеса, сооруженного над местом императрицы, и молча встал между матерью и женщинами двух провинившихся знатных родов. Его лицо все еще было неподвижно. — Я не сдвинусь с этого места, — сказал он. — А тот, кто их тронет, пойдет против меня. Каким бы бесталанным ни был наследник (а таланта, увы, у него и впрямь не было), он занимался каждый день по несколько часов. Это не могло пройти даром. Хотя его мало кормили, хотя во время болезни он уронил жезл, он все еще был куда сильнее, чем можно было ожидать от худого ребенка. Он, пожалуй, уже смог бы убить взрослого мужчину. Таким образом, императрица оказалась в довольно сложном положении. Ведь она не могла приказать страже просто схватить драгоценного императорского наследника! Это все ещё было недопустимо. Никому, кроме неё, не дозволялось обращаться с ним неподобающе, и никто никогда не проливал его кровь, кроме нее. Но не могла же она прямо сейчас, под чужими взглядами, подраться с сыном! — Может, тебе надлежит присоединиться к отцу? — возвысив без того громкий голос, спросила она. — Если вдруг в тебе столько прыти!.. Не отослать ли тебя в Лагарш сражаться с оружием в руках? — Отсылайте, если отец-император благословит. Его выражение не поменялось, но глянул он вдруг так зло, что даже императрица этому удивилась. Она впервые видела в нем такую злобу, и именно в тот миг он почему-то оказался как никогда похож на неё. И совсем другой образ, сокрытый тенями, поднялся поверх облика ее сына. Ее собственный. Ее собственный образ — в тот миг, когда она стояла, обагрённая кровью, и заканчивала слова долгой молитвы. — А добудете ли вы победу отцу, Ваше Высочество? — холодно спросила Бан Но Андад, рассеивая непонятный мираж. — Вы отлично это придумали, если ваша цель в том, чтобы скрыться от беды во мраке небытия. Но никому не будет нужна ваша смерть. В этом нет никакого толка. За храбрость должно отвечать решительностью и силой. «А у тебя даже храбрость сейчас, и та от безволия», — закончила она про себя. Для неё это, увы, было вполне очевидно. Легко отдать жизнь, которая ничего не стоит. Ииль Ван, однако, даже не дернулся и стоять продолжил спокойно, будто вовсе не услышав ее слов. Даже если бы он собрался поспорить, он бы не знал, что ответить. Он, впрочем, не собирался. Он собирался не позволить кровавую жертву — и все. Это внезапное противостояние было в высшей степени бессмысленным. Тревожное, горькое противостояние! Ведь не так далеко были их подлинные враги — почему они стояли друг против друга? На самом-то деле ноги принца едва не подгибались. И он действительно не понимал почему, ведь в кои-то веки он был твердо убежден, что нигде не ошибается. И он не думал, что ему страшно. Если бы его мать повысила голос, приказала сесть к ее ногам и подняла хворостину — действительно ли он смог продолжать стоять?.. — Мы не можем спорить с императорским наследником, — провозгласила наконец Бан Но Андад. Сложно сказать, насколько это было продиктовано обыкновенным благоразумием и нежеланием продолжать спор под гнетом всеобщего вниманием, а насколько уважением к праву полубога определять судьбу. — Издревле так было. Когда нет на месте императора, вместо него его сын предстает от всего нашего народа перед всесильными богами. Если слово им произнесено «несправедливо» — значит так есть. Боги не пожелают принять жертву, нареченную так. Все были несколько потеряны — истина перевернулась с ног на голову за несколько минут. Однако никто не решился не то что поспорить, но и высказать хоть какое-то суждение. Ииль Андад незаметно выдохнул. И его ноги совсем лишились силы — ему пришлось незаметно опереться о выломанную палку, чтобы не свалиться.***
Ииль Ван Андад отправился к Принцессе-Орхидее. Та, как выяснилось, была в саду, и принц тоже пошел туда. Придворные дамы Аро мялись в нерешительности. Дело в том, что даже с распоряжением госпожи «не пускать никого» — как они могли остановить члена императорской семьи? Разумеется, они не посмели возразить. Но Ииль Ван об этом не подумал. Невольно, он проявил бестактность, прервав чужое уединение. Все цветы склонили головы, разделяя боль и скорбь Божественной Орхидеи. Даже их яркий цвет и сладкий запах будто бы померкли. Подобно тому, как Андад были связаны с грозой и дождем, род Аро был суть одно с самой природой. И потому, когда дети Первого Цветка печалились, печали вторил каждый лист, каждая травинка. Эрша Нан Аро, не ожидавшая, что ее потревожат в такую минуту, обернулась, — ее бледное лицо застыло, словно глиняная маска. В ней было что-то пугающе неподвижное, лишь многоцветное яркое одеяние колыхалось рябью под редкими порывами ветра. — Ваше Высочество, — сказала она. Она была в некотором недоумении. Безусловно, она не могла спорить с волей детей Андада, но ей представлялось, что принц Ииль относится к ней довольно уважительно. Ииль Ван Андад остановился на расстоянии нескольких шагов. У него все ещё не было мысли о бестактности. Он смотрел по своему обыкновению — тяжело и почти без выражения. Но это верно, что в его сердце были уважение и даже некоторая нежность к Эрше Нан. Совсем смутное внутреннее чувство, что он должен что-то сделать, заставило его прийти. Ему было очень сложно судить о боли других людей, и ему не были известны способы, унимающие эту боль. Но ему удалось если не понять, то хотя бы неуверенно предположить, что для неё судьба потерянных отца и брата должна быть ударом. Но чем он мог помочь? Ииль Ван тихо сел рядом с ней. Эрша Нан подождала ещё, не скажет ли принц чего-то, но он не произносил ни слова. И она расправила рукава, снова опустив голову. Она не имела привычки к горьким слезам — ее молчаливое волнение, глубокая боль и тревога были по-своему величественны. Род Орхидеи был дружен. Родителей и детей, братьев и сестер связывала меж собой странная общность: они были воплощением одной божественной сущности. Все были подобны цветам, распускающемся на одном дереве, и если ломалась одна ветвь, то ущерб и боль ощущались единым сердцем. Боль возникала сама по себе — как человеческое тело отзывается болью, когда хоть какую-то его часть пережимают тиски. Эрша Нан была старшей из женщин своего поколения: она частично исполняла обязанности хозяйки дома Аро, хотя у ее отца была вторая супруга. К ней все прочие дети — их было пятеро — питали почтительную любовь, а она взамен служила дому опорой. Однако в роду Эрша Нан была второй, рождённой после наследника, и она знала, что если придёт беда, отец и братья встанут рядом с ней. Это дарило гармонию. «Сражаться — их воля, — подумала Эрша Нан Аро, опуская веки. — Я полностью понимаю эту волю, разделяю ее в сердце. Мы, как и все подданые, стоим на страже власти императорского рода и веры в истинных богов. Так должно быть. Но как же мучительно больно натягивается нить жизни, которой мы связаны! Думается мне, что кто-то из них погиб. Только кто же?» Она тихо вздохнула. Этот лёгкий вздох скользнул к вечности, куда уходило корнями могучее древо Аро, — откуда все начиналось и где все заканчивалось. — Да, это печальная весть, — произнесла она. — Много смертей. Не только об отце и брате скорблю. Но мы, здесь, должны сохранять присутствие духа. То, что можно сделать здесь, мы сделаем, Ваше Высочество. — Назовите мне истинное имя своё, — тихо попросил Ииль Ван Андад. Это было всем, что было известно ему наверняка. — Чтобы я мог произнести его в молитве. — Найя, — ответила Принцесса-Орхидея. Ее спокойные глаза остались сухими, и не слезинки в них так и не дрогнуло. — Найя, Песнь Уходящего Лета.
