Ясной осенью над холодной рекой встает рассвет

       Так впервые я оказалась в императорских Врачебных Палатах.        Служанки Мяо Линь остались с госпожой, небом поклявшись неукоснительно соблюдать все мои наказы, а мы с А-Тянь последовали за Цинь Ваньюэ через ступенчатые сады, перегороженные низкими белеными стенами, через две крытые галереи и внутренний двор, на котором тренировались стражи в демонических масках.        В одежде не по размеру я чувствовала себя замарашкой, хотя прежде не обратила бы внимания на такую мелочь. Как быстро человек привыкает к хорошему, Бездна великая!        Месяц назад я и помыслить не могла, насколько полюблю шелка и булавки, ароматные ванны каждый день и то, что не нужно по жребию дежурить на кухне и таскать воду.        Сейчас даже мертвый плод несли следом за нами две очень храбрые комнатные девушки «старшей сестрицы». Несли на подносе, на вытянутых руках, и явственно опасались, что побуревшие хлопья свернувшейся крови, проступающие сквозь заскорузлую ткань, неведомым образом оживут и переползут к их рукам и рукавам.        Во всяком случае, поднос они едва держали и все время передавали одна другой. Моя А-Тянь поглядывала на них с превосходством.        Императорские лекарские палаты оказались просторным светлым павильоном. На раздвижных дверях застыли начерченные красной тушью карпы кои, вокруг под округлыми крышами теснились теплицы. Между грядок и кустов сновали девушки и юноши в одинаковых темно-синих ханьфу, что-то поливали, подрезали и выкапывали.        Воздух наполнял густой аромат лекарственных трав, рыхленого чернозема и спирта, и тот неповторимый запах лекарств и болезни, сопровождающий любой врачебный павильон. Я по инерции подмечала отцветающие травы: солодка и череда, черный тмин и ползучий демонический шиповник, хрустальный женьшень, баранец, пепельный тысячелистник с цветами мелкими и багряными, окруженными крошечными серыми листочками, будто угольки в золе…        — Супруг-император мало внимания уделяет травам, но старается исполнять все просьбы главного лекаря, — охотно рассказывала Цинь Ваньюэ, заметив мой интерес. — У него, должно быть, самые обширные лекарские сады во всей Поднебесной.        — Ну еще бы, — не удержалась я. — Он ведь супруг-император, у него все должно быть самое.        — Воистину так, — Цинь Ваньюэ улыбнулась, ничуть не заметив иронии. — Бин-гэ достоин этого.        — Э-э… Бин-гэ?        — Ох, — она смутилась, прикрыла рукавом заалевшие щеки. — Что я такое говорю! Так неприлично!..        — Ничего, Юэ-цзэ, — заверила я, волевым усилием сдержав смешок. — Эта Мин-эр понимает.        — Супруг-император иногда позволяет нам, старшим сестрицам, которым, ну… особо благоволит, фривольные обращения. Прости, тебе, должно быть…        — Юэ-цзэ, — перебила я ее сбивчивые объяснения. — Эта Мин-эр вообще ничего странного не услышала. И ты можешь не опасаться, эта Мин-эр знает свое место, ревновать супруга-императора она не посмела бы никогда.        — Скромность младшей сестрицы достойна похвалы, — Цинь Ваньюэ с явным усилием взяла себя в руки. Лицо ее все еще горело. — Оставим это. У нас с тобой здесь важное дело.        Да, согласилась я охотно, у нас тут дело важнее крошечного неуважения к императору, особенно если оный император сам его поощряет.        Интересно, убийство императорского ребенка, пусть едва сформировавшегося в чреве — это тоже своего рода неуважение? Как расценивают такое деяние законы Объединенной Империи?        Цинь Ваньюэ уверенно распахнула самые большие двери с карпами, и, выглянув из-за ее плеча, я с любопытством обозрела просторный зал с деревянными колоннами и группку людей в уже знакомых синих ханьфу, столпившихся у дальнего стола. На их лица падал белый свет от чего-то, лежащего в центре, они переговаривались и гостей заметили не сразу.        Супруга Цинь громко хлопнула в ладоши.        — Мастер Фэн! Мастер Жу!        Спорщики замолчали, рассредоточились, будто вспугнутые синие зайцы. Самый старший на вид, крепко сбитый мужчина с седой бородкой, заплетенной в две длинные косицы на степной манер, подслеповато сощурился и поклонился.        — Приветствую добросердечную супругу Цинь!        — Приветствуем добросердечную супругу, — нестройным хором подхватили остальные.        Пока они кланялись, я успела разглядеть предмет их спора — несколько тускло мерцающих круглых плодов, разложенных на мешковине. Под тонкой шкуркой свет перекатывался и клубился, вязкий, как студень.        — Меня привело неотложное дело, — говорила тем часом Цинь Ваньюэ, оставив в стороне иносказания и вежество. Я невольно восхитилась: сейчас «старшая сестрица» выглядела гораздо больше заклинателем, чем императорской женой.        Повинуясь ее жесту, служанки поставили поднос с мертвым плодом на свободный стол.        — У супруги Мяо случился выкидыш.        Лекари заволновались.        — Но ведь супруга Мяо только вчера!.. ах, супруга Мяо, ох, супруга Мяо, но где же сама супруга Мяо, быть может, стоит послать к ней помощь?!        — Мин-эр, — Цинь Ваньюэ обернулась ко мне. — Скажи, нужна ли теперь Линь-эр дополнительная помощь лекарей? Прошу, не робей.        — Я бы осмотрела ее вечером, — протянула я. Взгляды местных обитателей скрестились на мне, точно кончики мечей. До того, должно быть врачеватели императорских палат сочли меня еще одной служанкой, тем более, сейчас даже А-Тянь выглядела одетой куда опрятнее. — Или могу описать общую картину любому лекарю, которому доверяет Юэ-цзэ.        — Хороший вопрос, — нежное личико Цинь Ваньюэ посуровело. — Мастер Фэн, супруга Мяо не просто потеряла ребенка, но и едва не погибла от внутреннего кровотечения. На наше всеобщее счастье, супруга Дун находилась поблизости и успела ей на помощь. Ныне с супругой Мяо все благополучно.        — Супруга Дун? — переспросил старик с плетеной бородкой. Его близко посаженные темные глаза пронзали меня до поджилок. — Госпожа Дун сведуща в лечебном деле?        — До того, как преклонила колени, эта была старшим лекарем в своем клане, — в который раз повторила я. На всякий случай гордо вздернула подбородок. — Мой наставник, глава Дун, некогда считался одним из десяти лучших лекарей мира заклинателей.        То была правда. Наставник Дун, досточтимый Дун Пин, уступал только мастерам из четырех великих школ да знаменитой отшельнице с западных гор, которую никто не видел уже лет двадцать.        — О, глава Дун? — лицо старика прояснилось, он растянул губы в льстивой улыбке, такой фальшивой, что зубы свело. — Как же, как же, кто же среди мастеров врачевания не слышал о знаменитом Дун Пине, чья неподкупная бескорыстность стала притчей во всех языцах!        — Наставник — человек многих добродетелей, — согласилась я.        Оба мы совершенно точно понимали, что гуев старикан имел в виду: «неподкупная бескорыстность» оборачивалась бедами и лишениями для нашего клана Дун, а наставник, несмотря на весь свой талант, так и не научился ценить интересы подопечных превыше своих абстрактных моральных принципов.        В глубине души я подозревала, что недалеко от него ушла.        Мастер Фэн Чжи, как я узнала, заведовал лекарскими палатами третий год, а до того всем здесь командовал мастер У, бывший старший лекарь Цветочного Дворца. Тогда я не слишком заинтересовалась, куда он подевался, и, конечно, зря, однако денек и без того выдался насыщенным.        Итак, мастер Фэн заведовал лекарскими палатами три года, о чем с гордостью сообщил мне его заместитель, мастер Жу, благообразный муж, мосластый и лысый, как коленка. Вместе с ширококостным Фэн Чжи они составляли весьма занимательную парочку.        — …и я не сомневаюсь в мастерстве супруги Дун, просто возможно, госпожа слишком… впечатлительна, — да, и конечно, по мнению досточтимых мастеров, никакой яд на нерожденную девочку не воздействовал.        — Я остановила кровотечение только после того, как дала сестрице Линь противоядие.        — А может быть, — мастер Фэн надвинулся на меня, трепеща косицами в бороде. — Может быть, ваше противоядие, госпожа Дун, и спровоцировало выкидыш! Может быть, если бы вы вместо самодеятельности послали в лекарские палаты, удалось бы вмешаться вовремя и спасти ребенка!        — Я не сомневаюсь, что супруга Дун не желала дурного, — вкрадчивым тоном подхватил мастер Жу, обращаясь больше к Цинь Ваньюэ. — Просто впечатлительная женщина, да еще разочарованная в надеждах…        Он неприкрыто намекал, мол, криворукая и злонамеренная я специально не стала посылать за профессионалами и, конечно, не спровоцировала сам выкидыш, «трагическую случайность», но сделала все, чтобы оная «случайность» прошла максимально плохо.        Комок плоти развернули на столе, прочие врачеватели поддакивали своим командующим и периодически тыкали в несчастный выкидыш лекарскими палочками.        Невольно я вспомнила супругу Лю, считавшую местных целителей бесполезным сборищем. М-да уж, после такого начала я даже не сомневалась, что на любые вопросы о гипотетических исследованиях получу весьма подробную рекомендацию убираться к гуевой бабушке. Это если мне удастся вывернуться из дурацкой истории с выкидышем.        Мне говорить почти не давали.        Служанкам вообще полагалось молчать, хотя я видела, А-Тянь едва держалась, чтобы не начать спорить. Только присутствие старшей супруги ее сдерживало.        Я выдохнула сквозь зубы.        — Так что думаю, случившееся нужно всесторонне рассмотреть, — мастер Фэн сложил руки на могучей груди.        Цинь Ваньюэ поглядела на меня в упор. Было что-то в ее лице, что заставило меня стиснуть кулаки.        — Значит, мастер Фэн, вы говорите, никакого яда янь-жу быть не может?        — Никакого, — подтвердил тот заносчиво. — Во дворце Хуаньхуа запрещены любые средства, пагубно воздействующие на демоническую кровь.        — Хорошо, — я кивнула. В груди ширилось острое, невротическое чувство. — Но у вас есть «Труд о десяти тысячах масел»? Он известный, разумеется, в школе Цветочного Дворца не может не быть копии.        — Есть, — мастер Фэн покосился на Цинь Ваньюэ. Та кивнула.        — Принесите супруге Дун трактат. Возьмите в помощь мою служанку.        Один из младших лекарей с поклоном поспешил исполнить поручение в компании комнатной девушки.        — Я не понимаю, зачем… — начал было мастер Фэн.        — В этой книге совершенно точно описан яд янь-жу, он довольно известный, — я обернулась к супруге Цинь. — Юэ-цзэ, «Труд» примечателен тем, что признанный мастер-лекарь Пэй Сяоцзы подробно описал в нем десять тысяч разнообразных ядов и способы определения их в мертвой ткани. Я предлагаю свериться с мастером и проверить, в самом ли деле на выкидыш не было воздействия. Исключительно, — тут я позволила себе ухмылку. — Для достоверности отчета мастера Фэна. Эта Мин-эр в самом деле слишком впечатлительна, ей сна не будет, если она не узнает наверняка, что ошиблась.        — По-моему, очень хорошая идея, — одобрила супруга Цинь. — Мастер Фэн, вы так не считаете?        — Да, — согласился тот, отчетливо скрипнув зубами. — Замечательная мысль, супруга Дун мудра.        — И впечатлительна, — не удержалась я.        Старшие лекари переглянулись.        Принесли книгу, я лично отыскала раздел с жуженьскими снадобьями и ткнула в нужную страницу.        — Вот, посмотрите. Здесь сказано, если на мертвую ткань капнуть желтый эфир, волокна синеют. Все просто, желтый эфир — стандартная основа снадобья, в императорских лекарских палатах не может его не быть, правильно?        Желтый эфир, разумеется, обнаружился. Может, мастера и рады были бы солгать, но с супруги Цинь сталось бы проверить списки поставок.        Косясь на хмурую «Юэ-цзэ», мастер Фэн самолично отмерил эфир пипеткой и благополучно накапал на бугристое несформированное тельце.        Несколько вдохов ничего не происходило, потом мертвая ткань расцвела ярко-синим в местах, куда упали капли.        — Не может быть! — голос старшего лекаря дал петуха. — Как же так?!        Он отступил от стола, взмахнул рукавами.        Я хотела было позлорадствовать, но удержала язык за зубами. Зато Цинь Ваньюэ нахмурилась сильнее.        — И как вы это объясните, мастер Фэн?        — Госпожа, я достоин смерти, — лекарь бухнулся на колени. Его подчиненные отступили от него, как от прокаженного. — Этот глупец и подумать не мог о том, что супруга Мяо в самом деле была отравлена! За преступное пренебрежение словами супруги Дун пусть ждут меня тысячи казней! Как мог я даже допустить мысль, будто яд янь-жу может найтись в Цветочном Дворце! Пытливый ум супруги Дун раскрыл мне глаза, хоть и странно, что она знала о том, о чем этот не ведал…        — Довольно, — отрезала Цинь Ваньюэ. — Стража!        Словно из ниоткуда в лекарских палатах возник десяток солдат в масках. Должно быть, они бдели где-то за шпалерами и в боковых коридорах, невидные и неслышные.        Ну точно, у стен есть глаза и уши, и чудо, что меня с моими ночными эскападами до сих пор никто не поймал.        Не такая я, верно, значительная личность, чтобы следить за мной круглосуточно, да и хвала небожителям.        Цинь Ваньюэ распоряжалась о расследовании. Мастера Фэна и его помощников она не обвиняла, но те все равно бледнели и тряслись. Мастер, кряхтя, поднялся с колен, но продолжил уничижительно кланяться.        Я молчала, и так уже по самые уши влезла в какую-то дрянь.        — Я должна буду рассказать об этом супругу-императору, когда он вернется, — говорила Цинь Ваньюэ позже, когда распорядилась о надзоре за лекарской палатой, и мы в сопровождении служанок направились в покои Мяо Линь, посмотреть злополучную записку. — Я знала, что… в общем, некоторые сестрицы мечтают стать матерями наследников, и их мечты затмевают их разум. Заставляют делать глупости.        Очень дипломатично называть отравление и спровоцированный выкидыш «глупостями».        Я промолчала. Плакали мои надежды договориться с императорскими врачевателями, узнать у них полезное или хотя бы пополнить стремительно истощающиеся запасы снадобий и ингредиентов.        — Мин-эр не стоит волноваться, — супруга Цинь, видимо, приняла мое удрученное лицо на свой счет. — Ты все сделала верно. И знаешь… ты кажешься мне благородным человеком. Возможно, я слишком наивна и не так блистательна, как Лин-цзэ, Янь-цзэ и Ин-цзэ, однако я дольше многих подле супруга-императора и все понимаю. Я только стараюсь примирить прочих сестер между собой, и за это супруг-император ценит меня. Ах, если бы только он был сегодня здесь…        Она вздохнула.        — Юэ-цзэ, — воспользовалась я паузой. — Честное слово, у меня и в мыслях не было влезать в, э-э… глупые истории. Я стала супругой совсем недавно, мало знаю, мало понимаю в местных порядках и уж точно не стала бы претендовать на высокий титул среди цветов. Мои мысли заняты наукой, не весенним томлением.        — Но ты ведь любишь супруга-императора? — Цинь Ваньюэ так на меня смотрела, что здесь явно полагался единственный ответ.        — Конечно же люблю, — с жаром заверила ее я, на самом деле не чувствуя никакого жара. — Супруг-император похитил мое сердце в Шу и после оказал великую честь, позволив преклонить рядом с ним колени. Однако эта Мин-эр разумна, она понимает, что единственной в помыслах супруга-императора ей не стать. Эта Мин-эр считает за радость жить в Цветочном Дворце и смиренно принимать волю повелителя.        — Скромность Мин-эр достойна похвалы.        — Я из скромного клана, — пожала я плечами. Чужое ханьфу по-прежнему ощущалось неудобным и тесным. — Выйти за императора уже было пределом моих мечтаний.        Не то чтобы, в самом деле, я мечтала о подобном, но этот брак принес клану Дун немало выгоды. Надеюсь только, месть императора не обрушится на шисюнов и наставника, если я вдруг впаду в немилость.        Покои Мяо Линь планировкой не отличались от моих, но были обставлены куда богаче. Повсюду — нефритовые безделицы, золотые цветы в вазах из жилковатого мориона, ширмы с искусной росписью и пышные ковры.        Сама супруга Мяо отдыхала в спальне, Жун Ин, прикорнувшая у двери, доложила, что все благополучно, с «госпожой» остались А-Лун и А-Янь, и смежная со спальней гостиная целиком в нашем распоряжении.        Пахло здесь цветочными притираниями и пережженным сандаловым благовонием — на заставленном прелестными безделицами шкафчике я заметила сгоревшие палочки.        Письмо нашлось тут же, бережно разглаженное на туалетном столике, среди баночек косметики. Больше в спальне супруги Мяо не нашлось вообще никаких бумаг.        — «Старшая сестрица Ша Хуалин приносит поздравления», — вслух прочла супруга Цинь. — И печать-скарабей, в самом деле, похожа на личный знак супруги Ша.        — Но? — в голосе ее я различила сомнение.        — Но Лин-цзэ, она… — Цинь Ваньюэ отложила свиток. Тот свернулся с шелестом, печать качнулась на шнурке. Красный воск, позолота. — Она не стала бы присылать чай с запиской, тем более, заверенной печатью. Для нее это слишком… глупо. Она предпочтет вызвать соперницу на поединок и нанести подлый удар по меридианам.        Она невольно прижала ладонь к животу, и я задумалась, не была ли Цинь Ваньюэ однажды жертвой такого удара.        — И потом, — тряхнув головой, она снова с сомнением дотронулась до печати. — Скарабей Хуалин выглядит немного иначе. Не такие резкие ножки, и крылья развернуты всего на треть, а не наполовину, как здесь. Я часто вижу ее печать, она ведь генерал… к тому же, даже если бы печать была настоящая, супруги Ша нынче нет в Цветочном Дворце.        — И что Юэ-цзэ намеревается делать? — спросила я. Цинь Ваньюэ опять вздохнула.        — Постараюсь разузнать что-нибудь еще. Возможно, мне удастся поговорить с Первой Супругой или с благодетельной супругой Лю. До возвращения супруга-императора решения о делах цветника принимают они и супруга Хуань, я могу лишь советовать.        — А что будет со мной?        — Возможно, они захотят с тобой поговорить, но не тревожься. Никто не станет тебя ни в чем винить. Здесь ясно, ты ни в чем не причастна.        Мне хотелось поверить ее словам, но червячок сомнений упорно продолжал покусывать мысли.        Неприятная все же история. Понятно, что, проживая в гареме, да еще в таком огромном и знаменитом, я рано или поздно все равно оказалась бы где-нибудь замешана, но надежда умирает последней.        И здесь лучше поздно, чем рано. Да еще в такой некрасивой истории, из которой запросто можно раздуть государственную измену.        Это не считая моей крошечной тайны в старой Водной Тюрьме. Вряд ли уместно будет невзначай поинтересоваться узниками, однако кое-что неплохо бы узнать.        — Позволено ли спросить?        — Спрашивай, — Цинь Ваньюэ устало растерла виски, поправила заколку с лилией.        — Супруг-император… куда он отправился? Скоро ли вернется?        — Помыслы его никому не ведомы, — она опустила голову. — Знаешь, Мин-эр, когда он здесь, все гораздо проще, все мы покорны его воле, он предпочитает порядок и мир в своих внутренних покоях.        — Надеюсь, он вернется скоро и разберется во всем, — я была не слишком искренней в тот раз. Конечно, я ничего еще не знала, но уже тогда сомневалась, что есть в мире преступления, соразмерные страданиям моего братца-пленника в подземельях.        Вряд ли ведь его пытали без ведома супруга-императора?        Если в самом деле без ведома — что ж, супруг-император вовсе не так умен и сведущ, как все говорят.        Если же по его попустительству или даже по его указке, то что ж… тогда супруг-император вовсе не так благороден и справедлив. Разве что братец-пленник в самом деле запытал насмерть обоих родителей повелителя Ло и под корень извел прочую его кровную семью. Но я почему-то в этом сомневалась.        В те времена об императоре Ло Бинхэ, правителе Объединенных Миров, повелителе Меча Синьмо, Попирающем Царства и прочее-прочее-прочее, я знала не так уж много. Когда я еще жила в Шу, слухами полнилась земля, и простые люди не больно-то превозносили его славное завоевательное правление.        — Гуева шельма, — ворчали крестьяне. — Не заклинатель, не демон, а так, тьфу! Жизни не знает, не ведает, что от его сращений-совмещений на грядках редис не вызревает, и батат, и лук, и нечисть по амбарам шурует неведомо какая. Раньше-то понятно было, появился гуль али навка — платишь заклинателю и всех дел. А теперь неясно даже, какие заклинатели нашему императору, тьфу, по душе, а какие по заднице.        По чайным домам и борделям ходили песни и слухи.        Говорили, в самом деле, многие заклинатели подвергались гонениям императорского режима, однако, говорили, у того есть на то веские причины.        Мол, раньше, давным-давно, император Ло учился в знаменитой школе бессмертных (обычно сходились на Цанцюн, ныне уничтоженной, что делало ее весьма удобным объектом для обсуждений), где над ним всячески издевались и унижали, потом кровь демонов проснулась в нем, он бежал, обрел силу и отомстил сполна.        Я верила серединка на половинку. Да, школа Цанцюн действительно сгорела, а ее адепты, те, кто выжил, разбрелись по свету, скрывая имена, насколько было известно у нас в клане Дун. Наставник всегда кривился: «Ни за что не поверю, что все Двенадцать Пиков унижали нашего императора так сильно, что он не пощадил ни детей, ни саму гору. Нет, дело не в том, да и не так страшны разрушения. Вот главу школы он убил, и тела не нашли, тут да, это я знаю».        Почему, зачем — я тогда понятия не имела и не слишком интересовалась, однако, вернувшись к себе из покоев Мяо Линь, скинула, наконец, чужое платье, опустилась в заботливо приготовленную А-Тянь ванну с пихтовым маслом, обняла колени и впервые задумалась.        Совершенно ясно, Ло Бинхэ — не добрый человек. Его и человеком-то назвать затруднительно. Но и бессмысленная жестокость ему будто бы чужда, и на добро он вроде бы всегда отвечает добром.        Когда в Шу свирепствовала эпидемия и мой наставник понял, что своими силами нам не справиться, он послал в императорский дворец отчаянную весть и совсем не ожидал, что император прибудет лично.        Я впервые увидела его в простой черной одежде, с закатанными по локоть рукавами и мальчишеской улыбкой. Он отыскал источник заразы, поселившуюся в реке багрово-костную споровую пиявку, маскировавшуюся так искусно, что нам и думать нечего было ее поймать, он помогал наставнику разрабатывать сыворотку из ослабленного секрета стрекающих клеток, он держался просто и обходительно, и очаровал меня почти мимоходом.        Так что я о нем знаю, о своем супруге-императоре?        Он красивый, хотя и далек от традиционных канонов красоты, никто бы не назвал его иначе, чем «прекрасным лицом и телом». У него вьются волосы, а в глубине темных глаз словно сияют звезды, у него широкие плечи и теплая кожа без единого шрама, и пахнет от него кровью и специями, и мускусным мужским запахом.        Я знаю, что муж мой — превосходный любовник, щедро одаренный природой, и стоит вспомнить о нашей ночи на ложе, внутри все сладко сжимается. Знаю, пока он не соберет императорский узел, у него вьются пышные волосы и он трогательно зевает, не думая прикрываться рукавом.        Знаю, что он может в одиночку отправиться в бой с чудовищем и принести к порогу клана Дун разделанную, истекающую слизью багрово-костяную споровую пиявку и ничуть не кривиться от источаемой пиявкой вони.        Еще я знаю теперь, что нет никакого препятствия между его «слишком сильным семенем» и яйцеклетками его жен, а есть клубок интриг «императорских цветов», дурнопахнущий, что та пиявка.        Знаю, что супруг-император интриги гарема не одобряет, но, видно, не слишком вникает в них и не стремится строго следить за порядком.        И, конечно, я знаю, что человек без рук и ног висел на цепях в старой Водной Тюрьме, лишенный воды, пищи и света, медленно умирающий от истощения и заражения крови.        И знаю, что император Ло Бинхэ как минимум это допустил. Не хочу даже думать о том, что такое могло твориться с полного его одобрения.        Я почти ничего не знаю о нем. И тем более не знаю, чего от него ждать.        Плакал мой план обустроиться и тихо прожить в «цветнике» столько, сколько отведено судьбой. Вряд ли меня минуют последствия истории с выкидышем. Конечно, Мяо Линь всего лишь младшая жена, но она понесла от императора, а это уже совсем другое дело. Да и Цинь Ваньюэ не собиралась так просто забывать о происшествии.        Ведь она сама потеряла ребенка однажды, если только я правильно все поняла. Причем потеряла из-за супруги Ша, однако же не захотела голословно обвинить ее теперь, напротив, заметила несоответствия в печати.        Вода остывала, А-Тянь уже давно клубилась рядом с полотенцами и свежими нижними одеяниями.        В дверь поскреблись, девичий голос оповестил о доставленном ужине. Ну что за день. Пообедать я сегодня не успела и даже не заметила, но теперь возмущенно заурчал живот.        — Госпожа, — А-Тянь потрясла в воздухе полотенцем. — Вы так замерзнете.        Я выбралась, перебросила на грудь мокрые волосы, позволила служанке завернуть меня в мягкий лен и наблюдала, как сервируют ужин.        Девочка, принесшая его, носила пыльно-золотое платье свиты старшей супруги Цинь.        — Госпожа добросердечная супруга велела позаботиться о супруге Дун, — улыбнулась она.        В приступе острой паранойи я тщательно осмотрела каждое блюдо, однако нигде не нашла посторонних запахов. Конечно, есть яды, которые не оставляют следов, но какой в этом смысл?        Жареные креветочные рулетики оказались потрясающе вкусными, пряный бурый рис с томатом и тушеной мидией будто согревал изнутри, а маринованные бамбуковые ростки, искусно фаршированные крабовым мясом, буквально таяли на языке.        Насытившись, я преисполнилась благодати и пододвинула блюдо с закусками к другому краю столика.        — А-Тянь, сядь, поешь со мной.        — Госпожа! — всполошилась девушка. — Так не подобает!..        Ее «усики цикады», кажется, готовы были дыбом встать от возмущения. Я строго покачала в воздухе палочками.        — Разве ты не моя служанка? В отношении себя я сама решаю, что подобает тебе, а что нет. Садись, ты сегодня заслужила вкусный ужин.        Ворча, А-Тянь пристроилась сбоку, неловко сжалась в комочек, но чистые палочки взяла и подцепила ближайший рулетик.        — Там креветки, батат и печеный манго, сладковато, но специи скрадывают.        — Очень вкусно, — закивала А-Тянь. — Для старших жен готовят изысканные блюда, младшие едят скромнее, но эта ничтожная служанка следит на кухне, чтобы госпожу не обижали.        — Спасибо тебе, — меня окатило волной теплой приязни. — Ты хорошо обо мне заботишься.        А-Тянь зарделась.        Смакуя по кусочку ягодную пастилку, я смотрела, как она ест, неловко прикрываясь рукавом, со стыдным наслаждением, и все время косится на меня.        — Если хочешь что-то сказать, говори, не стесняйся.        — Госпожа, — она отложила палочки, отодвинулась от стола и вдруг рухнула лбом в пол, простерла руки. — Госпожа, простите ничтожную служанку, она достойна смерти!        — Так, а ну прекрати, — я подобралась, скрестила руки на груди. — Сегодня все только и делают, что в ноги падают по разным причинам. В чем дело, что ты натворила?        — Ничтожная служанка, когда была назначена в комнатные девушки госпожи Дун, взяла серебро у госпожи Бай! Та велела обо всем доносить, особенно если к госпоже Дун придет государь император. Госпожа супруга Бай говорила ничтожной, что государю императору стоило бы опасаться заклинателей… ох, пусть падут на ничтожную за такую хулу тысячи небесных кар! Ничтожная служанка дважды доносила…        — И о чем ты доносила? — сощурилась я. По спине прошел холодок. Ну вот, зато я и узнала, кому стучит девица Чжу Тянь. Супруга Бай, супруга Бай… даже вспомнить ничего не могу.        — Лишь о том, что госпожа не понесла от государя императора после супружеской ночи и о том, что супруга Лю поручила госпоже тайное дело.        — Сама ты знаешь, что за дело?        — Нет, госпожа, — А-Тянь всхлипнула. — Ничтожная знает, что госпожа ходит каждую ночь к восточной стене, но проследить у А-Тянь не хватило духу.        — И правильно, — пробормотала я. — Нечего тебе такое смотреть. Почему сейчас решила сознаться?        А-Тянь шмыгнула носом. Кончики ее как всегда изящно и скромно собранных волос разметались по узкой спине, по дешевому переливчато-зеленому шелку халата.        — Так ведь… госпожа Бай сказала, госпожа Дун — безродная выскочка-нищенка, еще и заклинатель, захочет взобраться наверх по головам «сестриц». Эта недостойная служила раньше при госпоже супруге Бай, та почти возвысилась до старшей жены, государь император очень ее выделял среди прочих младших… и так она гордилась, все делала, только государь все равно охладел…        — И что?        — Госпожа Дун иначе себя ведет. Госпожа Бай ни за что другой супруге бы не помогла и оскорблений бы не стерпела, да рассказала бы в придачу, что старшая госпожа ее выделяет!        — А-Тянь, — не выдержала я. — Супруга Лю меня вовсе не выделяет, мы говорили-то один раз всего.        — Но супруга Лю поручила госпоже исследование, — упрямо возразила А-Тянь. С пола она так и не соскреблась и головы не подняла, но, кажется, чуть успокоилась. — И позволила беспокоить ее в любое время!        — Я просто попалась ей под руку, она разочаровалась в лекарях императорских палат… и я понимаю, почему. Не понимаю только, зачем ей… ну, не важно, — я осеклась. — Вставай уже, хватит вытирать носом пол.        А-Тянь послушно распрямилась, хотя и осталась на коленях.        Я потерла подбородок.        По уму, если никак ее не накажу, потеряю авторитет. Но и наказывать сильно смысла не вижу, я ведь знала, что она обязательно кому-то доносит. И теперь даже знаю, кому.        — Хорошо, для начала расскажи мне о супруге Бай. Не припомню ее, уж прости.        — Госпожа старшая супруга Бай Юмэй, — А-Тянь внимательно рассматривала свои колени. — Средняя дочь правителя западных земель, что до Смешения граничили с устьем Великой Реки Ло. Государь император встретил ее в странствиях, еще когда считался приглашенным учеником Цветочного Дворца, и женился на ней вскоре. Госпожа Бай гордится, что среди человеческих жен она была тридцатой по счету, и шестьдесят девятой по общему счету вместе с демоническими госпожами. Господин император три года назад даровал ей титул талантливой супруги.        Хм, талантливой. Неплохо. Ло Бинхэ возродил традицию императоров древности выделять любимых жен каким-нибудь благозвучным титулом, правда, очень быстро пришлось придумывать дополнительные обозвания в компанию к традиционным: ни один стародавний правитель, насколько я знаю, не мог похвастаться гаремом настолько развесистым и, э-э… многонациональным.        — Вот что, А-Тянь, — решила я. — Не наказать я тебя не могу, сама понимаешь. Во-первых, будешь докладывать супруге Бай как прежде, разве что уточняй у меня, о чем можно говорить, чтобы не подставить супругу Лю, хорошо?        Девушка закивала.        — Во-вторых, наказание… раз уж мы заговорили о традициях, — я припомнила почитанный однажды развлекательный роман о похождениях отважных слуг и причудливую старую идею мягкого наказания. — Спой, А-Тянь. Я знаю, ты моя землячка, спой хорошую песню.        — Слушаюсь госпожу! — просияла служанка, откашлялась и затянула. — Тянулась нить судьбы, возмездия карающий клинок…        Я почему-то почти позабыла эту песню, одну из тех, что прославляли императора и уничтожение им заклинательской школы. Как раз сегодня вспоминала ведь слухи, а песни не вспомнила.        У А-Тянь оказался неплохой голосок, даже без музыкального аккомпанемента звучало приятно. Она пела о том, как император явился в прежний свой орден вместе с «прекрасными униженными девами», то бишь с супругами Цю и Лю, и потребовал выдать преступника и убийцу лорда Шэнь, запятнавшего меч заклинателя и честь своих боевых братьев.        В песне большинство лордов Двенадцати Пиков отказывались от собрата, но злокозненный глава продолжал защищать его, хотя вина лорда Шэнь была неоспорима и у него хватило наглости во всем прилюдно сознаться.        Заканчивалась история тем, что император утешал женщин и говорил о священной мести за злодеяния.        — Скажи, — попросила я, когда песня кончилась и повисла мягкая тишина. — Только прежде промочи горло, вот, налей чаю. И мне налей.        А-Тянь послушалась, с поклоном подала мне чашку.        — Так что госпожа хотела узнать?        — Как думаешь, насколько правдива эта история? Ну, про лордов Цанцюн?        — Конечно, правдива! Разве вы не знаете? — искренне удивилась она, потом смутилась. — Хотя вообще-то говорить об этом не принято. То есть, государь император был прав во всем, конечно же, но…        Но, де-факто, он пошел против своей школы и своих наставников. Не самый благородный поступок.        Я отпила чай, нежный, белый, с жасминовой нотой.        Хорошо рассуждать о благородстве, сидя в теплом императорском дворце, в довольстве и сытости.        — А что сталось дальше?        — Ничего, госпожа, — А-Тянь пожала плечами. — Месть государя императора свершилась, лорд Шэнь был осужден и навеки заточен в Водную Тюрьму Цветочного Дворца. Обезумевший глава школы Цанцюн, разум которого давно смутил коварный лорд Шэнь, попытался, поправ все законы, вызволить его и пал, а Двенадцать Пиков были разрушены. Это случилось ведь давно.        — Давно, — повторила я. Поставила чашку на стол, очень осторожно, и позволила широким рукавам скрыть дрожащие пальцы. Срочно нужно что-то сказать, что-то в меру нейтральное. Но на это я, кажется, была не способна. — Не знаешь, что совершил этот лорд Шэнь?        — Говорят, — А-Тянь зловеще понизила голос. Что ж, по крайней мере, она достаточно любит сплетни. — Он убил брата супруги Цю и брата супруги Лю! И чуть не запятнал честь Первой Супруги! И сам был человеком бесчестным, лживым, коварным и развратным, из тех, кто наслаждаются чужой болью и не гнушаются самыми гнусными путями!        — Ужас, — проговорила я без эмоций. — Да, иногда и давние истории оказываются интересными. Ну да ладно. Приготовь мне простую одежду и зажги благовония, я отдохну, пока палочки не прогорят. Только сначала сходи, умойся, вся пудра от слез размазалась.        — Ничтожная слушается, — А-Тянь, покраснев, вскочила, прикрыла опухшее личико рукавом. — Госпоже не стоит ни о чем волноваться!        Не стоит, да уж, хмыкнула я про себя, госпоже совершенно не о чем волноваться. Если я все поняла верно, то у меня много вопросов к государю императору. Вопросов, которые я, разумеется, никогда не задам.        Той ночью я спустилась в старую Водную Тюрьму позже, чем обычно. А-Тянь долго не засыпала. Хотя она и знала о моих отлучках, я предпочла бы не бередить лишний раз ее любопытство.        Подземелье по-прежнему пахло затхлой сыростью, и запах крови, намертво въевшийся в стены и каменную платформу, по-прежнему заставлял меня покрываться мурашками, но теперь к ним мешались успокаивающие ароматы снадобий и эфиров, трав, нагретой бумаги для талисманов.        Сегодня я захватила с собой фонарь, беспрепятственно сняла один с угла террасы. Если спросят (хотя кто считает фонари?), скажу, что случайно сбила и уничтожила его всплеском ци. У меня, в конце концов, был сегодня тяжелый день, эмоциональное напряжение и все такое.        Пленник дремал на лежанке из плащей и халатов, укрытый моим шерстяным плащом, но встрепенулся, услышав шаги, повернул голову. Я с улыбкой поклонилась ему.        — Привет, братец. Прости, сегодня я припозднилась.        Он улыбнулся мне в ответ и хрипло фыркнул, мол, что за ерунда. Голосовые связки у него были тоже воспалены, но восстанавливались хорошо, и мы совсем недавно наладили подобие общения.        — Сегодня столько всего произошло, — я привычно развесила талисманы по стенам, привычно проверила осколки меча, которые пару дней назад переложила на белый шелковый платок. Пленнику это, кажется, понравилось. — Уж на что я надеялась не влезать в гаремные интриги, они, кажется, совсем меня не миновали. Вот послушай, что приключилось…        Пока я меняла ему повязки, втыкала иглы и направляла течение ци, он смиренно слушал историю о выкидыше Мяо Линь. Кажется, с искренним интересом.        Наверное, ему все равно, какие я пересказываю сплетни, лишь бы хоть как-то развлекала болтовней его измученное сознание.        Больше всего я боялась начала лихорадки, но пока, хвала небожителям, обходилось. Возможно, у организма просто не хватало на нее сил, потому что воспаление, хоть и становилось меньше, не девалось никуда, а боролась с ним ци пленника только с моей поддержкой.        — …так что сегодня я много ци потратила, не получится сильно много передать тебе, прости меня.        Пленник хмыкнул и — о, небожители! — закатил единственный глаз. Улыбка у меня получилась такая широкая, что заболели губы.        Золотистый свет талисманов больше не превращал его лицо в жуткую костяную маску, обтянутую сухой, как бумага кожей. Конечно, на одних укрепляющих отварах не наберешься сил, но теперь, несмотря на повязки и увечья, пленник походил на живого человека.        Усталого и измученного, но живого, с возвращающейся живой мимикой и все четче заметным в крошечных мелочах характером.        — Знаешь, — сказала я ему, мягко надавливая на дельтовидную мышцу у перекореженной ключицы. Я старалась направить духовную энергию пальцами и иглами так, чтобы неправильно сросшаяся кость хоть немного встала на место. — Сегодня я поняла, мне все равно, кто ты такой, братец. Если я поняла верно, твои преступления, возможно, ужасны, а возможно, не столь уж значительны, но вряд ли стоят таких мук. Знаешь, братец, я сейчас скажу очень крамольную штуку. Думаю, я постараюсь больше никогда не лечь в постель с человеком, способным таким образом отомстить кому-то за два убийства, одно несостоявшееся изнасилование и какие-то умозрительные гнусности. Может, ты и плохой человек. Но даже плохой человек не заслуживает такой жизни.        Пленник внимательно на меня смотрел, лицо его исказилось. Но тихонько замычал.        Кажется, утешающе.        Я сморгнула муть и рукавом смахнула слезы. Ну что за ерунда, совсем раскисла ты, Дун Сяомин, в самом деле, тяжелый день.        — Не обращай внимания, братец, это я так… от перенапряжения.        Он снова замычал, дернул головой и попытался нахмуриться. Из-за повязок получилось не очень.        — Все-все, — улыбнулась я. — Больше никаких сантиментов. Лучше взгляни, что я принесла тебе!        Я поставила фонарь на виду, рядом с осколками меча, зажгла зачарованный фитиль, которого должно было хватить на неделю. Эх, жаль здесь нет никаких возвышений, с высоты свет расходится лучше.        — Давно нужно было это сделать, да я все никак не додумывалась. За это тоже прости. Зато теперь и без талисманов у тебя будет здесь свет, а то шутка ли, все время в темноте. Не слишком ярко? Сможешь задремать, если что?        Пленник коротко кивнул и часто-часто заморгал. Единственный живой глаз его подозрительно заблестел, я поспешно отвернулась, сделала вид, будто очень занята, рассовывая иглы по кармашкам кожаного чехла.        Сердце сжал невидимый железный кулак, во рту сделалось солоно от крови из прокушенной губы.        Этот человек вынес так много, и ни разу за все время моего бестолкового лечения я не видела, чтобы он плакал.        Он плакал теперь, тихо, стискивая зубы, хриплое рыдание рвалось из его груди вместе с рваными выдохами, он старался проглотить все звуки, то ли стесняясь меня, то ли не желая смущать. Судорожная, клокочущая истерика побеждала, выкручивала ему легкие.        У меня дрожали руки, я кое-как воткнула последнюю иглу и не выдержала, бросилась к нему, подхватила осторожно за плечи, прижала к груди перебинтованную лохматую голову.        — Ну-ну, тише, ну чего ты, братец Шэнь, давай, дыши, давай вместе дышать, давай, вдо-о-ох…        Он бессильно привалился лбом, с ужасом я почувствовала, как намокает ханьфу. Плечи его содрогались.        — Тише, ну тише… — сама я кое-как сглотнула слезы, обхватила его обеими руками, делясь теплом. — Ну тише же, давай, дыши.        Кажется, он меня не слышал. Иногда человеку просто нужно выплакаться, вспомнила я слова наставника. Может, по мнению многих, он был слишком добр и чужие интересы предпочитал нуждам клана, но я считала его мудрым человеком. Он считал, лучше поступиться выгодой, чем поступиться совестью.        Лучше, в самом деле, думать о наставнике, чем о соломинке, переломившей спину верблюда. О том, что братец-пленник столько вытерпел, а сломала его не помощь даже — обычное человеческое участие.        Гуев фонарь, о котором мне следовало подумать с самого начала.        И еще. Пора бы звать его братцем Шэнем, в конце концов.        Он плакал, не в силах совладать с собой, я сидела подле, обнимая, и мурлыкала под нос мелодию песни А-Тянь. Она просто первой пришла на ум, да и вряд ли братец Шэнь ее слышал.        Постепенно рыдания стихли, растворились в неслышных всхлипах и обессиленном дыхании.        Тишина показалась мне оглушающей.        — Ну вот и хорошо, братец Шэнь, вот и все, дыши, братец. Кто знает, что будет дальше, может, все переменилось к лучшему, наконец.        Он издал тихий согласный звук, дернул головой, мол, все в порядке, отпусти.        Я бережно уложила его обратно на импровизированную постель и занялась сменой повязок на лице. В пустой глазнице осталась на месте слезная железа, пусть воспаленная, и бинты теперь насквозь пропитала красноватая влага.        Сердце ныло.