Fire and Ice / Огонь и лёд

Стало странно тихо. Даже Дора, самый болтливый человек мира, прикусила язык. Я понимала, что сопротивляться смысла нет; это повлечёт только агрессию со стороны пожирателей. Я же не гриффиндорка какая-то, чтобы напрашиваться на особое представление. Сказать, что нам было плохо в плену, это не означает сказать стопроцентную правду. Хоть кормили нас два раза в день скудной порцией каши и ломтиком хлеба с кусочком холодного мяса и лука, а Алекто не упускала возможности применить непростительное в случае нашего неповиновения, я понимала, что возможно оградила себя от событий внешнего мира. Изредка к нам заходил крёстный Доры, Треверс, и по секрету рассказывал, что творится снаружи. На Хогвартс было совершено нападение, при попытке сопротивления многие гриффиндорцы были убиты, так же, как и Дамблдор. Я едва не расплакалась прямо перед Треверсом, понимая, что за это меня снова будут пытать. Теперь, когда мудрый старик скоропостижно скончался, в ордене совсем не останется умных голов. Это раздражало, печалило и конкретно бесило. Я потеряла счёт дней. По ощущениям, мы были в плену уже около месяца. Моё тело истощилось, и былые привлекательные формы канули в лету. Выступающие ключицы и кости таза, впалые щёки и синяки под глазами придавали мне ужасный вид какого-то особо бедного бродяги. Но однажды утром Алекто зашла к нам не с тарелками, полными отвратительной на вкус каши. В её руках был какой-то свиток, и по ней было видно, что её распирает от желания выдать какие-то сведения. — Доротея, на выход. От ошеломления у меня чуть не выкатились глаза. — Собирайтесь, мисс. Вы были освобождены по приказу самого Тёмного Лорда. Ваш отец пожертвовал фонду пожирателей огромную сумму денег, и этот благородный поступок поистине достоин уважения и гордости. Пойдёмте. Алекто резко потянула её за руку, и Дора, бросив на меня последний грустный взгляд, ушла. Вот так, просто. Ушла и всё. Шли дни, я чувствовала, что скоро умру. Сидеть в четырёх стенах и ничего не делать, а при этом слышать звуки заклинаний за окном — невыносимая пытка. Сражение за Хогвартс возобновилось, и по рассказам невероятно встревоженного Треверса, который почему-то взял за привычку являться ко мне каждый вечер, перевес сил был на стороне ордена. Удивительно, честно говоря. Я понимала, что просто так не выберусь отсюда. Откупиться мои родители уж точно не смогут, магии меня лишили, наложив специальное заклинание, палочку демонстративно сломали. Поэтому все, что оставалось мне делать, это надеяться, что скоро война кончится и меня благополучно выпустят. Но однажды, двадцать седьмого мая, как сказал Треверс, ко мне буквально закинули какое-то существо с белёсыми волосами, обернутое во что-то серое и невероятно грязное. Приглядевшись, среди пыли и грязи я узнала лицо своей однокурсницы, рейвенкловки Луны Лавгуд. — Джинни, как ты здесь оказалась? — спросила Луна, обращая ко мне свои выпуклые, ярко-голубые и полные слёз глаза. Я рассказала ей все как есть, не утаивая ничего. Грустные глаза девушки ещё больше заблестели, увлажнившись. — Ну не плачь, Лу. Мы выберемся, обещаю. Я не знала, откуда в моей голове столько слепой надежды. Кажется, я становлюсь хаффлпаффкой. *** С Лу оказалось веселее; её забавные размышления о несуществующих мозгошмыгах будто возвращали меня к жизни и напоминали, что в ней есть не только зло и смерть. Мы вместе были до самого июня, когда неожиданно в нашу комнату ворвался Роули и своим необычным тенором сообщил: — Сегодня утром Теодор Чарльз Нотт принял тёмную метку, и Тёмный лорд официально распорядился о начале попыток зачатия. Лавгуд, собирайся. Сегодня мы доставим тебя в мэнор к мистеру Нотту, куда завтра приедет семейный лекарь Ноттов. Мне стало плохо настолько, что заболело сердце. Так не хотелось отпускать Лу. В моём сердце висело недоброе предчувствие, и я постаралась как можно более продлить счастливые, и последние, минуты с рейвенкловкой. Когда мы распрощались, я смирилась, и моя сердечная боль утихла. За окном совсем по-летнему щебетали птицы, и я поняла: надежда есть. Всегда.