Я убил Пересмешника

падая с самого кучерявого облака, он повторял:

пока всё идёт хорошо.

пока всё идёт хорошо.

главное — не падение.

главное — приземление.

за что падшего ангела уронили с неба?

Прошлое

joshua kyan aalampour — the charred tempest

— Тэхён-а, поможешь? Он оглянулся на голос, не с первого раза прорвавшийся сквозь запутанные клубки мыслей, и увидел перед собой Соён, старательно пытавшуюся не уронить огромную раму. Подскочив с места, Тэхён поспешил бережно перехватить её картину в свои руки. — Куда? — Это я у тебя хотела спросить, — Соён посеменила в сторону своей выставочной зоны. — Посмотри. Куда она может встать? Тэхён оглядел её выпускные работы, уже занявшие свои места, и задумался. С Чо Соён они познакомились ещё на первом году обучения в академии, и, пожалуй, до сих пор она была единственным человеком, кого он мог считать больше, чем просто знакомым. Близкими друзьями они не были, но периодически по-дружески проводили время вместе в моменты, когда становилось особенно скучно. Соён была из тех людей, кого называют центром Вселенной везде, где бы они ни появлялись и что бы ни делали. Она была крайне общительной и дружелюбной, наверное, именно поэтому их подобие дружбы продержалось столь долгий срок. В отличие от других, она уважала и не воспринимала как нечто неправильное его застенчивость и замкнутость, что нередко отталкивали остальных. Тэхёну с ней было спокойно — не было нужды строить из себя невесть кого, пытаться подбирать слова или стараться угодить шутками. — Давай попробуем вот тут. Вместе они поменяли местами несколько рам и водрузили последнюю картину ровно по центру композиции. Несмотря на преследовавшее по пятам волнение из-за выставки, Тэхён ощутил, как его нервы немного успокоились, когда Соён начала болтать о том, сколько гостей она пригласила. Пасмурные мысли оказались вытеснены девичьим голосом, он и не заметил, как они вернулись в его выставочную зону. Находиться наедине со своими работами больше не мог: от одного их вида тошнило. Всё казалось уродливым, недостойным здесь находиться. Тэхён переживал период застоя, — кризис, творческий или нет — было непонятно. Проблемы висли одна за другой нестерпимым грузом, не давало покоя стойкое ощущение, что этого — многовато для одного. Выпускной представлялся финишной прямой, которую нужно было пересечь, только бежать уже не осталось сил. Как это бывает в марафоне, последние метры тянулись особенно долго и болезненно. На тот момент Тэхён уже знал: после этого финиша его ждёт абсолютное непонимание, что делать дальше. Или же просто незнакомая, пугающая неизвестностью взрослая жизнь. Если раньше Тэхён рисовал потому, что этого желала горячая душа, сейчас он заставлял себя это делать ровно так же, как подниматься с кровати ради учёбы и работы по утрам. Рисовал, потому что было надо — отступать было некуда. Выпускные картины дались ему по́том и кровью, чуть ли не в буквальном смысле. Стараясь себя взбодрить, напомнить, что и на самом тёмном небе когда-то загораются яркие звёзды и всё в таком роде, он искал поддержки в книгах. Читал сквозь строки про то, что жизнь — это испытание, своего рода тест на настойчивость, который необходимо пройти ради того, чтобы измениться и изменить. Про то, что жизнь — это не обязательно полноценная книга, скорее — сборник историй, которые могут быть как хорошим, так и плохими: объединяло их лишь то, что они заканчивались и давали начало новым. Это всё, несмотря на очевидность, в нём откликалось. Тэхён не знал, откуда в нём процветало это — вера в лучшее, ведь каждый раз всё вокруг доказывало ему обратное. Сыграла детская наивность, остававшаяся с ним несмотря на возраст. Соён убежала — пришли её родители, — а Тэхён остался один на один со своими детищем. С каждой минутой в выставочном зале становилось шумнее, праздничнее и суетливее. Для всех здесь сегодня был большой праздник — окончание важного этапа в жизни. Тэхён же переживал это с некой тяжестью на сердце, причастности к моменту не ощущая. За редким исключением к нему тоже подходили гости, поздравляли с выпуском, хвалили. Он только улыбался робко и рассыпался в благодарностях, потому что, на самом деле, хотелось услышать нечто хорошее и в свой адрес. Учебная комиссия оценила его работы сдержанно. Тэхён догадывался, что так всё и будет: на протяжении всей учёбы неоднократно слышал, что его стиль не вписывался в так называемые рамки. Под ними подразумевались те строгие стандарты, неписаные правила вкуса и интересы, которые диктовались культурой и доминировали в академических кругах. Но... каким образом творчество, которое по природе своей должно быть свободным, становилось узником методичек и программ? Разве смысл его не в том, чтобы расширять границы, а не ложиться под них костьми? Для него живопись всегда была не про технику и правильность, а про внутреннюю необходимость — равносильно дыханию. Когда держал кисть, не думал о правилах. Искал собственный язык, способный озвучить то, на что не хватало обычных слов. На момент выпуска Тэхён уже знал, что стал студентом лингвистического факультета. Этой новостью поделился только с тётей, и то потому, что она спросила сама. Радости в нём не было — за это, кстати, себя стыдил, заставляя осознать: нужно срочно свыкаться с этой мыслью и двигаться в новом направлении, раз уж так легли карты. Может быть, творчество — вообще не его стезя. Может быть, всё это должно остаться здесь, в юности. С каждым днём действительность брала своё, Тэхёну начинало казаться глупым бултыхаться в неопределённости и неминуемо утягивающей на дно апатии. Он понимал: совсем скоро утратит привычку тратить бессонные ночи и всё своё свободное время на то, чем жил прошлые годы. С привычками расставаться тяжело, невыносимо. Особенно с теми, что въелись под кожу. На выпускной вечер Тэхён пригласил единственного родного человека — тётю. Но та не приехала, и причина была крайне уважительная: теперь в их семье (не в той, в которой вырос сам Тэхён) было трое. Они с мужем удочерили девочку и планировали серьёзно заняться вопросом нового жилья. Он всё понимал, не маленький, благодаря своей тревожной натуре давно предугадал такое развитие событий на случай, чтобы после не было так больно и обидно. Но отказ всё равно отозвался тягучим нытьём на сердце, что всего-то хотело хотя бы капельку людского тепла, чтобы согреться. Своего собственного уже не хватало. На самом деле, был ещё один человек, которого Тэхён думал пригласить, но от мысли об этом избавился столь спешно, будто кто-то, кроме него, мог об этом узнать и пристыдить. Однажды ночью, в те часы, когда любые мысли обычно становятся особенно позволительными, Тэхён допустил, что можно было бы пригласить на выпускной господина Чона. Было странно думать об этом даже гипотетически: ну какой господин Чон? Он ему совсем никто, с чего бы взрослому мужчине, офицеру, вдруг тратить своё свободное время на это? Может, ему это всё вообще чуждо? В общем, Тэхён удавил любые внутренние терзания, потому что чем глубже проваливался, тем более неловко себя чувствовал, словно уже совершил это и получил отказ. Корил нещадно: почему вообще позволил себе думать об этом мужчине, да ещё и в контексте своего... друга? А мысли... мысли дурные, вредные, надоедливые; они не спрашивали, можно ли войти, не стучались: сразу заполняли собой юношескую голову, втираясь под самую корку. Поэтому были с ним даже тогда, когда он, занявшись фотоаппаратом, услышал над ухом знакомый бархатный голос. Заметил носки вычищенных до блеска туфель. Птичье сердце куда-то без предупреждения ухнуло, забирая с собой дыхание. Вот парадокс: Тэхён так много об этом думал и так напрасно себя корил. Господина Чона не нужно было приглашать. Он явился сам. Так просто, подкрался к нему строгой тенью и смотрел теперь прямо, не скрывая непривычно тёплой улыбки. Ему трудно было видеть Тэхёна и не улыбаться, хотя делать это искренне толком не умел. Тот поднял на него свои оленьи глаза, до краёв заполненные то ли очаровательной растерянностью, то ли простым испугом. Упёрся в нечитаемые чёрные напротив. Это был он. Собственной персоной. Чонгук выглядел праздничнее него: был в своём классическом костюме и строгом пальто, но, несмотря на весь лоск, тусклые глаза с залёгшими под ними синяками выдавали усталость рабочих будней. Стоять рядом с ним разом стало мучительно, господин Чон затянул собой всё вокруг, людской рокот ушёл на второй, нет, десятый план. Тэхён мог слышать и видеть только его. Вновь хотелось задать сто один вопрос, но трусливо ограничился растерянным молчанием. — Поздравляю. Низкий бархат заставил навострить уши. Не сразу заметил, как ему протягивали букет. Снова цветы, снова ему, снова от господина. Снова страшно принимать. Снова будет думать, правильно ли всё это. Птенец замер под взглядом глаз, которые тогда, в ту самую секунду, смотрели на него по-другому: без привычной серьёзности, холода, остроты; без тяготящего равнодушия, как все разы прежде. Смотрели тепло, по-доброму, до еле условимого трепета в его маленьком и ужасно бестолковом сердце. Они стали тёплыми карими, и Тэхён понятия не имел, почему заострил на этом своё внимание. — Как вы... — споткнулся, тут же подумав, не будет ли звучать грубо. — Зачем вы пришли? Нападать не хотелось, но себя защищать было важно, пусть и не до конца понимал, нужна ли эта броня ему сейчас. — Распугать твоих друзей, зачем же ещё? Чонгук улыбнулся, и глаза его, в которые Тэхён отважно продолжал смотреть, стали ещё выразительнее, словно пытался уверить — панцирь здесь ни к чему. — Как видите, пугать особо некого. — Я захотел поддержать тебя в важный для тебя день. Горло сжалось в судороге неозвученного вопроса, но Тэхёну и не нужно было говорить. Чонгук без усилий читал его по живым глазам, которые были гораздо говорливее своего хозяина. Глаза — это всегда были они. — У меня достаточно поддержки. Встрепенулся, насупился, попытался показаться сильным и независимым, только Чонгука его ребячество не спугнуло, а рассмешило. Офицер не смеялся, нет, лишь улыбнулся одними глазами, внимательными до маленьких деталей, вроде эмоций на лице Тэхёна. С ним нужно было по-другому, осторожно. Он всегда слишком много думал, и зачастую извечная тревога уводила его совсем в другую сторону. — Что-то я никого не вижу. Где твои друзья? — Не знаю, — запнулся Тэхён себе под нос, откладывая фотоаппарат. — Заблудились, наверное. Беспокойное волнение, которому не было ни конца ни края, охватило всю его суть, поэтому поспешил всё-таки забрать букет и поблагодарить. Одна часть надеялась, что так мужчина скорее уйдёт и перестанет испытывать на прочность его нервы; другая же — упрямо хотела, чтобы тот остался. Вторую Тэхён потихоньку начинал ненавидеть. Повисла неловкая пауза, когда господин обратил внимание на его работы, с неподдельным интересом оглядывая десяток полотнищ. Стало волнительнее, чем на академических просмотрах. Сердце боязливо затаилось, ожидая, что он скажет. О чём вообще разговаривать со взрослым мужчиной? О картинах, о творчестве? Есть ли такому серьёзному человеку, как господин Чон, какое-то дело до этого? Интересно ли ему это? А что ему вообще интересно?.. Тэхён последовал за ним вдоль своих работ. — Любишь рисовать птиц? — Люблю. Но не ищите в этом скрытый смысл. Они получаются у меня лучшего всего. — Чтобы искать какой-то смысл, нужно в этом разбираться. А от искусства я далёк. Понятливо кивнул, как бы соглашаясь, и продолжил робко следить за чужим сосредоточенным взглядом, что всё ещё изучал рисунки. На мгновение показалось, будто другие его вообще не волновали — и картины, и люди. От этого интереса Тэхёну стало приятно. — Они отличаются от того, что я успел здесь увидеть. — Они чересчур мрачные и пугающие, я знаю, но... — Кто тебе сказал? — Комиссия. — Дураки. Он не смог сдержать усмешки, полной облегчения. — Вы же сами сказали, что в этом не разбираетесь. — Я могу считать их дураками хотя бы потому, что они вешают ярлыки на творчество и вгоняют тебя в рамки, — Чонгук звучал мягко, слушать его было приятно, особенно одобрение в свой адрес. Наверное, он сам не знал, насколько точно попал во все его переживания. — Я имел в виду, они отличаются тем, что не похожи на всё остальное. Смотря на них, я что-то чувствую. Что-то чувствовал и Тэхён. Он был так прост и очевиден: достаточно было одной тёплой улыбки, чтобы пошёл на контакт. Его самого мучительно трепало нахлынувшее осознание того, как уже тогда, упрямо отказываясь замечать за собой и тем более признавать это, он желал, пытался понравиться Чонгуку. — Было тяжело их заканчивать. Я уже ничего не хотел. Ни учиться, ни рисовать. — Почему? — Какой в этом смысл? Я не пойду учиться дальше, мечты у меня больше нет. — А цель? Цель у тебя есть? — правильный вопрос пригвоздил к месту. Что отвечать, Тэхён не знал и чувствовал себя уменьшающимся до крошечных размеров под прямодушным взглядом. — Одной мечтой жить мало, в любой момент её может не стать. Нужно поставить цель и стремиться к ней вне зависимости от того, мешают тебе или нет. Выбор остаётся за тобой. Взбодрись, у тебя ещё куча всего впереди. Это, кстати, тебе, — словно забыл, Чонгук взглянул на чёрный подарочный пакет в своих руках и протянул ему. — Надеюсь, вылечит твой творческий кризис. Тэхён в недоумении уставился на подарок больших габаритов. Принимать было не страшно, скорее совестливо, — чем он заслужил эту доброту по отношению к себе? И заслужил ли вообще? Забрать всё-таки пришлось, разумеется, чтобы убить неловкость, но Чонгук глаз с него не сводил, терпеливо ожидая, когда решится взглянуть. Пакет был тяжёлый, по размерам и весу до Тэхёна быстро дошло — мольберт. Но далеко не простой: то был профессиональный студийный мольберт фирмы Mabef. Итальянское производство, безупречное качество — подарок на века из прочнейшего бука за баснословные деньги. Тэхён знал, что цена для него неподъёмная, и даже мечтать о таком считал преступлением. От шока присел на корточки, не заметив, как мелко задрожали пальцы, пока водил ими по коробке. — Он сделан на заказ. По размерам — специально, чтобы мог перевозить с собой. Ещё я попросил добавить гравировку с твоим именем, — Чонгук, присев на корточки следом, вернул с небес на землю своим вкрадчивым голосом. Он выглядел странно, сидя в таком положении рядом с ним в своём костюме-двойке, пачкая полы дорогого пальто, но вместе с этим так... по-простому. Тэхён, не отошедший от восторга, взглянул на него чересчур выразительно, казалось, что сейчас тут же то ли рассмеётся, то ли разрыдается. Ещё никто, ни одна душа не делала для него так много, ещё и за такой короткий срок. — Но сейчас увидел, что свои работы ты подписываешь иначе. Вантэ. Это откуда? — Я... придумал, очень давно. Просто ни с чем не связанный псевдоним, — говорить было тяжело из-за экспансивного спектра чувств, что рвали нутро. — Тогда закажу новую. — Новую?! Вы что! Не нужно. Ким Тэхён — моё имя. В тот момент он не заметил, каким взглядом на него смотрели сверху. Наверное, это было к лучшему: тот мог бы посеять слишком много мыслей в адрес господина. Тот молчаливо наблюдал за тем, насколько искренней была чужая радость. Он бы солгал, если бы сказал, что это была не самая запоминающаяся услада для глаз и чёрствого сердца за всю его жизнь. И тогда, и десять лет спустя. На смену первым ярким эмоциям пришло озарение: такого подарка Тэхён точно не заслужил, ещё и от малознакомого человека. Принять его для него означало быть навсегда обязанным господину, быть у него в долгу. Он сполна ощутил, как жгуче пылали щёки, как колотилось и нервно сжималось неумолимое сердце, как взмокли ладони. Столкнулся с глазами напротив, что не отрывались ни на секунду. Чонгук же в его глазах тут же поймал необратимое: пугливое сомнение, припорошенное страхом. Явный отказ. Панцирь возвращался на своё место. — Господин Чон, спасибо большое, — быстро протараторил Тэхён, поспешив подняться на ноги, — но принять это я не смогу. Это очень дорого, у меня нет таких денег. У меня вообще нет ничего взамен, равносильного такому подарку. — Причём тут твои деньги? Разве я что-то просил? — Нет, но е... — Никаких «но». Это подарок, и тебя не должна волновать его стоимость. Просто прими и всё. — Я не могу это принять, нет. — Почему же? Это просто, смотри, — кожу обжёг холод кожаной перчатки: Чонгук вдруг неожиданно взял его за руку и вложил в неё ручки пакета. Тэхён потупил колючий взгляд. — Там твоё имя, Тэхён, мне с ним делать нечего. Или прикажешь учиться рисовать? — Господин Чон, это слишком. — Слишком — это лишать себя такой возможности, — Тэхён не чувствовал от него напора, но говорил мужчина убеждающе. — Во-первых, у тебя сегодня важный день. Во-вторых, у тебя был день рождения. Поэтому позволь мне сделать тебе приятно. Ты ничем мне не обязан, это мой подарок, потому что я могу себе это позволить. И я сейчас не про его стоимость. — А про что? — Про возможность сделать тебя немного счастливее. В тот самый момент Тэхён, вопреки любым сомнениям и осуждающим любое взаимодействие между ними мыслям, почувствовал каково это — когда тормозит сердце. То замерло. В теле появилась предательская дрожь, ощущение, будто он тут же рухнул бы в беспамятстве. Должно быть, всё это был какой-то очень странный сон. День рождения действительно прошёл, но никаких поздравлений и подарков Тэхён не ждал. Да, в тот вечер ему, прямо на работу, анонимно пришёл большой букет — на этот раз ворох мелких невинных розочек, что были белее снега. К подарку была приложена записка с лаконичным поздравлением без подписи. Догадаться о том, кто это был, было нетрудно, но Тэхён старался не заострять на этом внимание. Тем более дочка хозяина, увидев такой подарок, поделилась, как сильно хотела бы себе такого же щедрого ухажёра, поэтому Тэхён предложил ей забрать цветы. Та, не особо гордая, сразу же согласилась, избавив его от мук ежедневно лицезреть очередной знак внимания в своей квартире. — Чем я это заслужил? — Разве такое нужно заслужить? Тэхён прикусил щёку, боясь, что тут же проиграет слезам, — те, с трудом сдерживаемые, уже предупреждающе щекотали горло. За последние десять минут он испытал слишком много чувств и не знал, как с ними справиться. Чонгук без труда попадал в самый корень каждым своим словом, хотя не озвучивал ничего удивительного. Но того девятнадцатилетнего Тэхёна любое проявление заботы — даже самое малое — лишало рассудка. Он был благодарен человеку, который в то мгновение позвонил Чонгуку, и тот отвлёкся, извинившись и отойдя в сторону. Звонок дал время на передышку. — ...да, я же сказал, что вернусь через час. Передай боссу, что приеду сразу на место... Тэхён не смотрел на его широкую спину, но всё прекрасно слышал. Звонили с работы, значит, офицер сорвался с неё ради Тэхёна и его глупого выпускного? — Вы с работы? — сам от себя не ожидал, что наберётся смелости спросить, когда Чонгук вернулся к нему. — Да. Извини, к сожалению, у меня сегодня дежурство, — к сожалению? К чьему? Тэхёна или его самого? — и я не смогу побыть здесь, с тобой, подольше. Это было выше его сил. Тэхён был готов упасть в сантименты, но безутешные мысли, не дававшие расправить крылья, всё ещё связывали по рукам и ногам: почему мужчина неожиданно так добр к нему? — За что вы извиняетесь? Я благодарен вам за то, что вы пришли, — смущение накрывало тёплыми волнами, казалось, что недобитая неловкость между ними не умрёт никогда. — Не знаю, зачем вы это делаете, но спасибо вам. Большое. Чонгук не ответил: не объяснился, не улыбнулся, сохранил непроницаемость взгляда и привычную строгость лица. Но холода от него Тэхён больше не чувствовал, только всепроникающее тепло. Он поздравил его напоследок снова, птенец вновь поблагодарил за это и, на всякий случай, ещё раз за подарок, пообещав, что будет хранить его и использует по назначению. Когда Чонгук уходил, он долго и безотрывно смотрел ему вслед, пока тот не исчез совсем. Внутри чувствовал так много, но ничего из этого распознать не смог — всё было чуждо. — Это что ещё за поклонник? Соён, уже давно приметившая друга в компании незнакомца, еле дождалась, пока тот уйдёт, и урвала момент. Тэхён взглянул на неё не иначе как на инопланетное создание, позабыв, что, вообще-то, всё это время они с господином Чоном находились на глазах у всех. — Это не поклонник, — брякнул задумчиво. — Это мой... знакомый. — Знакомый? — она оценивающе хохотнула. — Где с такими знакомятся? Я бы не отказалась. — Думаю, мне повезло. Панцирь возвращался, прятал его всего от внешнего мира. Жаль только, что Чонгук уже проник глубоко под него.

✾ ✾ ✾

Господин Чон (назвать его Чонгуком не мог даже в своей голове) не только проник, но и, наперекор чужой воле, начал пускать корни. Иначе как ещё объяснить, что теперь Тэхён думал о нём постоянно, буквально каждую секунду своего времени? Нет, это не были мысли с романтическим подтекстом, так как тогда такие чувства для него были слишком сложные, непонятные. К своим девятнадцати он ни разу не состоял в отношениях, да что уж там — он не понимал, что это за чувство такое — любовь, о которой все так грезят. Безусловно, на своём пути у него были лёгкие влюблённости: по-детски, немного наивно, порой слишком порывисто и необдуманно. Делал ли он первый шаг? Едва ли. Не умел. Тэхён не знал, как вести себя с противоположным полом. Он вырос в консервативном обществе, где с самого детства прививали мысль о том, что, рано или поздно, он должен будет жениться на какой-нибудь, обязательно красивой, девушке, которая родит ему несколько детей, и будут они жить долго, счастливо и желательно без кредитов. Обязанностями обременили, а как с ними справляться — не научили. С раннего детства Тэхён рос довольно ранимой личностью, высокочувствительным и восприимчивым ребёнком, поэтому и вписаться было тяжело. Каждый негативный эпизод оставлял на нём неизгладимое впечатление и приживался настолько глубоко, что даже с течением времени продолжал напоминать о своём существовании. Тэхён привлекал многих внешне, но как только они становились хоть чуточку ближе, разочаровывал своей мягкостью, неуверенностью, чувственностью, что казались не сопоставимыми с мужским началом в его классическом понимании. Очевидно, в его жизни отсутствовала фигура матери: в момент, когда они окончательно разлучились — и физически, и морально, — Тэхён вполне осознавал происходящее и понимал, что тётя ему мать никогда не заменит. Но та и не смогла бы восполнить этот недостающий элемент: она была слишком жёсткой. Всегда строга, собрана, до болезненного дисциплинирована; не была сострадательна к его чувствам и эмоциям, не допускала проявления слабостей точно так же, как и своих собственных. Всё это оставляло свои кровоточащие ранки — совсем маленькие, крошечные, но когда он оглянулся на прожитые годы, осознал, что их осталось крайне много. У Тэхёна были проблемы: для того, чтобы строить хоть какие-то взаимоотношения с девушками, ему не хватало интуитивного понимания женской природы. Он всегда ощущал некоторую отчуждённость и нерешительность в отношениях с ними. Исхода было два: либо строил нереалистичные ожидания, которые разбивались о жестокую реальность, либо вовсе дистанцировал себя от любого романтического опыта. Всё это казалось ему сложным, запутанным, пробуждающим внутренние страхи, переживания, тревоги, и ведь все эти чувства — это же не про ту самую мифическую любовь? Тэхён стремился к нежности, теплу, искал заботу в любом, кто проявит внимание, однако как этого достичь и как эти чувства отдавать в ответ — не знал. Несмотря на явное наличие внутренних конфликтов, он старался игнорировать их и восполнял эмоциональный вакуум искусством и творческим самовыражением. Отчасти именно поэтому всецело отдавал себя творчеству, занимая им каждый кусочек своего времени и мыслей. Закрывая глаза на такую, казалось бы, важную часть любой человеческой жизни — отношения, — Тэхён думал, что со временем, позже, обязательно как-нибудь со всем этим разберётся. Считал главным учёбу, карьеру, а потом уже и полюбить можно. Следующие дни после выпускного прошли для Тэхёна неопределённо — в полной растерянности. У него оставалось ещё немного времени до начала учёбы в университете, поэтому дни проводил либо на работе, либо за подготовкой к занятиям. За этот период вновь испытал полный спектр эмоций, которые теперь стойко ассоциировался с господином Чоном — от жгучего беспокойства до тёплого трепета, опасно разливавшегося где-то под рёбрами. Знаки внимания, которые ему оказывали, были приятны, но по-прежнему казались чем-то иррациональным. Он был не готов их понять: был ли в них скрытый подтекст или это обычное человеческое взаимодействие? Каждый раз, когда видел мужчину, ощущал странное волнение и напряжение, которые не мог объяснить. Ни простым уважением, ни чем-то иным. Господин Чон был старше него на восемь лет — разница ощутимая. Тяжёлый жизненный опыт и суровая профессия старили Чонгука ещё на пару добрых лет. Выглядел он старше своего возраста хотя бы потому, что одевался в неизменную классику и редко позволял себе ярко выражать эмоции. Он стал для Тэхёна фигурой загадочной, в какой-то степени пугающей, но вместе с этим — притягательной. Это притяжение казалось противоречивым: Чонгук не вызывал доверия и не обещал лёгкости, взаимодействовать с ним было трудно (о полноценном общении и речи не шло). Он дарил Тэхёну чувство тревоги, но тревоги странно будоражащей, пугающей и завораживающей одновременно. Каждый раз, когда он вновь и вновь замечал мужчину в ресторане, сердце предавало — отзывалось. В этом человеке Тэхён отчётливо видел то, чего не мог найти в себе: контроль, стойкость, а главное — уверенность, которая ему самому всегда была недоступна. Неожиданный акт заботы на выпускном, совсем невинный и благожелательный, сбил с толку окончательно. Картинка образа господина, собранная за всё время с момента их знакомства, не клеилась. И от этого притяжение, подкармливаемое постоянными сложными мыслями, что цеплялись за него где бы он не был, чем бы не занимался, становилось сильнее. Мольберт всё ещё был с ним, стоял на почётном месте в комнате и больше никогда не сдвигался с места. Тэхён смотрел на него постоянно — при пробуждении, перед сном — и, кажется, боялся использовать. Тот гордо блестел искусно выточенной гравировкой — «‎Ким Тэхён» (не только по-корейски, но и по-английски!)‎ — и вызывал всё тот же восторг даже спустя неделю после распаковки. Продать или вернуть его кому-то уже не смог бы, отныне это была самая дорогая его сердцу вещь во всём мире. Помимо благодарности и чувства долга, по отношению к господину Тэхён испытывал острую признательность, которая не давала покоя. Каждый день он обдумывал, чем же мог бы его отблагодарить. Может, пригласить его в театр? Там ведь и разговаривать не пришлось бы. Или, может, на концерт классической музыки, раз ему так нравится игра на рояле? А, может, подарить ему два билета куда-нибудь, и он сходит туда с кем-нибудь близким? В общем, вариантов было много, но все они казались какими-то не подходящими. Тэхён его совсем не знал. В итоге решился на простое — залез в накопления и пригласил в ресторан на выбор, так как не знал, какую кухню тот предпочитает. Отблагодарить хорошего человека вкусной едой казалось самым рациональным. Но Господин Чон его снова переиграл. — Другое предложение: есть два билета на джазовый вечер сегодня. Начало в девять. Составишь мне компанию? Джаз? Вечер предстоял быть тяжёлым, ведь он в таких местах никогда не бывал и такой музыкой не интересовался. Тэхён решил, что в таком случае оплатит хотя бы ужин. — Хорошо, — если честно, хорошего было мало. — Сможем заехать ко мне? Хочу переодеться. По пути к дому набрался смелости поинтересоваться, любил ли Чонгук джаз, на что тот ответил, что его пусть и слушал, в таких местах бывал редко. Это в какой-то степени расслабило. Господин Чон отвёз его домой, подниматься на этаж благородно отказался, — Тэхён был ему мысленно благодарен, так как квартира к гостям была не готова. Впопыхах перерыв весь шкаф, он осознал, что ничего приличного и подходящего для таких мероприятий у него нет. Поэтому выбрал универсальное: белую рубашку и чёрные узкие брюки. Уже на пороге квартиры, накинув пальто на плечи, окинул себя беглым взглядом. Выглядел слегка устало, но вполне интеллигентно. Классику испортить трудно, но он считал, что мог бы попытаться. Запомнился собственный взгляд: мерцающий, слегка взбудораженный и лишь чуточку беспокойный. — Хорошо выглядишь. Тебе очень идёт белый. Комплимент не заставил себя долго ждать, пусть Тэхён и не ждал. Из-за этого прижгло прежней неловкостью, избавиться от которой не удавалось: прицепилась, безумная, и мешала соображать. На выпад офицера не ответил. Постарался как можно незаметнее закутаться в пальто так, словно боялся, что кто-то увидит его наряд. Был рад, что теперь чужое внимание было отдано дороге. — Вы всегда носите костюмы? — Когда работаю — да, а ты чаще всего видишь меня после работы. — Но вы же в полиции работаете. Разве это удобно? — Я работаю в отделе расследований и по большей части занимаюсь допросами и общением с подозреваемыми. Весь грязный труд остался во временах моей службы в военной полиции. — По-моему, общаться с преступниками — вот что такое настоящий грязный труд. Тэхён давно заметил, на эмоции господин Чон скуп, но, услышав его слова, тот тут же неожиданно широко улыбнулся. — Это правда. Раньше я не носил костюмы так часто, — он говорил совсем тихо и столь непринуждённо, что Тэхён почувствовал долю расслабления. Былой мандраж совсем немного, но отступил. — Я понял, что подозреваемые лучше идут на контакт с человеком в костюме, а не в гражданском или спортивном. Консервативный вид внушает больше доверия. — Вам, наверное, очень тяжело работать в таком месте? — Со временем ко всему привыкаешь. — Почему, кстати, полиция? — Настоял отец. Я старший ребёнок, выбора у меня особо не было. — А если бы не ваш отец, кем бы вы хотели стать? «‎Кем бы вы хотели стать...» Чонгука вопрос не то чтобы рассмешил — скорее очаровал своей простотой и детскостью. Он же привык к сложному. — Явно не художником, — ответил, взглянув на Тэхёна украдкой. — Я даже не знаю. «‎Если бы не ваш отец» — казалось, такой опции априори не существовало. Дальше ехали в тишине, благо дорога была не такой уж дальней. Тэхён не понимал, какие вопросы он мог задавать, а какие — нет. А также не понимал, какую информацию стоит рассказывать о себе, а какую — попридержать. И не потому, что господин Чон оставался для него чужим во всех смыслах человеком. Скорее потому, что истории своей жизни считал неинтересными и не достойными его уровня. К тому же, Тэхён не знал, затянется ли это знакомство. Для себя уже обозначил — потерпит один вечер, а дальше будет видно. Сбежать он смог бы всегда, да и вряд ли кто-то стал бы его преследовать. Джазовый вечер представлялся иначе: скорее ужин, чем концерт. Тэхён не думал, что будет вынужден общаться с офицером, а музыка окажется лишь приятным сопровождением. То был совсем небольшой ресторанчик, вход — строго по приглашениям, и контингент соответствующий, из-за чего Тэхён чувствовал себя ещё более неловко. Сидя рядом с Чонгуком, смущался: на друзей они были похожи мало. Весь вечер его терзало щекотливое ощущение, будто люди вокруг могли подумать о нём нечто нехорошее. Нечто вроде того, что они состоят в отношениях. Одна мысль об этом вгоняла в нервозный мандраж, и Тэхён тщетно пытался от него избавиться в надежде, что это всего лишь один ничего не значащий и ничем не обязывающий его вечер. В удушливом смоге сигарет и праздничных настроений находиться было необычно — это не было похоже ни на один вечер за всю его жизнь. Тэхён не прекращал вертеть головой по сторонам, разглядывая чёрно-белые картины и обстановку вокруг. — Ты пьёшь алкоголь? — спросил Чонгук, пробежавшись по страницам увесистой книжки меню. — Нет. — Не пробовал? — Пробовал, конечно. Но совсем мало. — А сейчас? Хотел бы? Тэхён замялся. В алкоголе он совсем не разбирался, но отказаться почему-то не решился. — Наверное, немного можно. — Я закажу тебе лёгкого вина. Предпочтения в еде будут? — Заказывайте на ваш вкус, — поспешил заверить. — Я всё оплачу́, — Чонгук оторвал внимательный взгляд от меню, уставившись на него. Чёрные глаза блестели искринками иронии. — Нет, правда, я за всё заплачу, это ведь я вас пригласил. Ну, то есть, пригласил я, но билеты ваши, но... — Тэхён, — мягко прервал его поток нервных мыслей, вынудив прикусить язык, — давай не будем ограничиваться «‎я — вы», «‎моё — ваше». Успокойся и отдыхай. Деньги потратишь на что-нибудь другое. Настоять хотел, но побоялся, поэтому проглотил протест, который Чонгук всё равно отметил в его больших глазах. Для себя Тэхён упрямо решил, что в конце попробует опередить мужчину и всё-таки оплатит ужин, сколько бы тот не стоил. Вскоре подошёл официант. Чонгук заказал несколько блюд, названия которых Тэхён не запомнил, и вино: себе покрепче, своему спутнику — послаще. Объяснил, что на обратном пути закажет им такси. — И вообще, я уже просил тебя, но вижу, что тебе тяжело. Попрошу снова. Обращайся ко мне на «‎ты». В этом нет ничего страшного. Было и ещё как. У Тэхёна даже язык не поворачивался обратиться к нему неформально или, тем более, назвать по имени. Для него отброс формальностей был равносилен тому, чтобы раздеться. — Я помню, что вы просили меня об этом. Но вы такой... — Какой? — Тэхён молчал, за него снова говорили глаза, в которые Чонгук смотрел безотрывно и с ответом не торопил. — Вы выглядите подозрительно. С каждой нашей встречей всё больше и больше. — Ты боишься меня? — Не боюсь. — А чего тогда так нервничаешь? — Я не нервничаю. Чонгук приподнял бровь, скользнув блёклым взглядом на его руки: он уже несколько минут так сильно теребил тонкое кольцо, что на пальце прорезался красный след. — В чём же ты меня подозреваешь? Чем дальше шла беседа, тем больше Тэхён жалел, что вообще всё это затеял. Теперь он был вынужден встретиться лицом к лицу с тем, о чём мог только рассуждать. — Не знаю. Мне... неловко. Вы приходите в ресторан чуть ли не каждую неделю и каждый раз совсем один, заказываете одно и то же, весь вечер смотрите, как я играю, а после уходите. Дарите мне дорогие подарки, цветы. Скажите честно: что вам от меня нужно? Откровенно игравшийся с ним офицер с ответом не спешил, и это выводило из себя, потому что с каждой секундой молчания Тэхён проваливался в его зыбучий взгляд напротив. Ожидание томило. — Какой наблюдательный, — пожурил с прищуром. — С чего ты взял, что мне нужно от тебя что-то конкретное? — А что тогда? К чему всё это? Вы же оказываете мне знаки внимания, признайтесь. — Признаюсь. Бум. Прямо о грудную клетку слабым сердечком. В самой сердцевине задребезжало. Он захотел возразить, оттолкнуть, спрятаться за привычным скепсисом, но губы не слушались. Мышца, та, что размером с кулак, продолжала истерить — бум-бум-бум, — заглушая всё вокруг. Ни официант, ни музыканты на сцене Тэхёна больше не волновали. Волновал только Чонгук и его безмятежные глаза. — По поводу моих походов в ресторан, где ты работаешь: мне нравится, как ты играешь, — офицер продолжил ускорять его пульс. — Это помогает мне расслабиться после тяжёлого дня, у меня перестаёт болеть голова. Я испытываю хоть какие-то чувства, когда слышу твою игру, а это дорогого стоит. — Я в такое не верю. В моей игре нет ничего особенного. — Это ты так думаешь. А я считаю иначе. — И что, это всё — благодарность за отсутствие мигрени? Ваши неоднозначные взгляды, фразы. «‎Сделать тебя чуточку счастливее». Я вам никто, чтобы делать меня счастливее. — Почему я не могу проявить внимание к человеку, который мне симпатичен? Ты мне нравишься. Вот и весь ответ. По загривку — тонкими иглами холода; скрыть очевидную дрожь не вышло. Нравится? Ему? Это как? Облегчение не пришло, сколько бы не звал. — Я нравлюсь вам? — переспросил он, жаждя чёткого подтверждения своих самых пугающих и запретных догадок. — Нравишься. — Как человек? — В том числе. — Вам что, совсем не за кем ухаживать? Чонгук спрятал лёгкую усмешку за бокалом вина. Тэхён на свой взглянул с опаской, сглотнув сухость. — А ты что, последняя инстанция? — Я в том смысле, что... я младше вас. Да и вообще — я парень. — И что в этом такого? — Для вас, видимо, ничего. — А для тебя? — Так неправильно. — А как правильно? От растерянности и раздражения на ладони остались рисунки полумесяцев от ногтей, — с такой силой сжал кулак. — Вы же сами понимаете. Почему вы говорите об этом так, будто это — самая обычная вещь? — а в беззащитных глазах — лишь мольба не мучить. — Вам нравятся мужчины? Чонгук выдержал паузу, за которую Тэхёну было тяжело усидеть на месте. Он трепетно рассматривал лицо напротив, в какой-то момент осознав, что страха к этому человеку более не испытывал. Нервозность, мандраж, беспокойство — да. Но не страх. — Мне не нравятся мужчины, Тэхён, — он наклонился чуть ближе, заговорив тише обычного, но всё с тем же обволакивающим велюром. — Для меня не имеют значения пол, возраст, формы и другие условности. Конечно, в рамках разумного. — Не понимаю. Как вам может быть всё равно на это? На такие вещи. — Я не ищу партнёра по критериям, потому что привязываюсь к человеку вне зависимости от того, какой он, — Чонгук смотрел изучающе, замечая, с каким трепетом мальчик вслушивался в каждое слово, словно читал по губам и улавливал интонации, в которых чувствовалась незнакомая близость и нечто интимное. — И, хотел бы отметить для тебя, делаю я это крайне редко. Смущение переполняло настолько, что отвёл потерянный взгляд в сторону. — Почему я? — Что за вопрос? Потому что ты. Мне многое в тебе нравится: твоё упорство, твоя искренность, талант. Твой взгляд, твой голос и даже то, как ты молчишь. В тебе есть нечто необъяснимое, что сводит меня с ума. И чем тише звучали его слова, тем громче кричало юное сердце. Бум, бум, бум... Вот так незамысловато, честно и открыто Чонгук вскружил ему голову за считанные мгновения. Он очаровывал неискушённого, не прикладывая к этому никаких усилий. — В чём дело? У тебя проблемы с самооценкой? Ты сомневаешься, что можешь кому-то понравиться? — Не кому-то, а вам. Такому человеку, как вы. — Что во мне такого, что заставляет тебя бояться? — Буквально... всё? Вы такой серьёзный, суровый, холодный. Работа ваша, образ жизни, вы мне кажетесь совсем чужим. Да даже то, что постоянно носите эти костюмы, которые обычно носят мужчины постарше... — Так дело в костюмах? — Нет же... — Ты смущён. Разумеется, смущение вредно жалило щёки пунцем, добавляя глазам еле уловимого обаятельного блеска, который спрятать от Чонгука стало невозможно. Тэхён глубоко вдохнул, силясь помочь себе унять нервы. Чонгук отвлёк его внимание, попросив поесть и попробовать вина, но было настолько странно, что кусок в горло не лез. Вина всё же глотнул, на удивление, понравилось, поэтому после сделал несколько больших глотков сразу, с большим усилием игнорируя взгляд чутких глаз на себе. Поспешил уткнуться в тарелку: поесть нужно было обязательно, он не ел почти весь день, была высокая вероятность опьянеть с космической скоростью. Теперь было невозможно смотреть на мужчину как прежде. Тэхён долго, очень долго размышлял и ровно тогда лихорадочно пытался дать определение тому, что уже тайком овладевало им. — Послушай, — решив больше не предавать мучениям, Чонгук заговорил радетельным тоном, — не нужно меня бояться. Обижать тебя я не намерен. Я понимаю все твои страхи и почему ты категоричен, но не нужно так волноваться. Это нормально — нравиться кому-то. Тому, кто старше, тому, кто такого же пола, и даже тому, кто носит костюмы, — офицер улыбнулся. — В этом нет ничего неправильного. Я не собираюсь давить на тебя или обременять своим вниманием. Если тебе это неприятно, дай мне знать. Капля рационального внутри него кричала: «Это оно! Он сам предоставляет тебе выбор — откажись, и всё будет хорошо!». Но то была лишь капля. Именно поэтому Тэхён не закричал: понял, что однозначно негативного ответа у него не было. — Вы хотите отношений со мной? — маленький, чуть не подавился, пока спрашивал. — Не спеши, — прервал Чонгук. Подошедший официант подлил ему ещё вина, Тэхён взглянул на него с опаской. — Ты задал мне вопрос, я ответил — да, ты мне нравишься, и всё моё внимание — не просто так. Ни о каких отношениях я не говорил. Для начала тебе нужно узнать меня. — А меня? Меня вы разве знаете? Чтобы я вам нравился. Я слишком далёк от вас, от того, чего вы можете хотеть. — А чего я могу хотеть? Замялся. — Вам нужен кто-то другой. Взрослее, мудрее, состоятельнее, в конце концов, — он осмелел, теперь тоже играл с ним в гляделки. — Что вы со мной будете делать? Нам и поговорить не о чем. — Это первый раз, когда мы проводим время вместе, и ты уже считаешь, что нам не о чем поговорить? — Чонгук посмотрел на Тэхёна слишком внимательно, тот весь собрался. — Прекрасно, что ты уже смотришь на наши взаимодействия со стороны отношений со мной. Но не нужно пытаться думать за меня, повторюсь, ты меня не знаешь. Поэтому предлагаю тебе не делать поспешных выводов и не принимать решения с горячей головой. Подумай о моих словах, потом расскажешь мне, что решил. Запомни, давить на тебя я не буду. Всё зависит только от тебя. Переварить всё услышанное было тяжело. То, что Чонгук предоставлял выбор ему, подкупало. — Вы, наверное, привыкли получать всё, что захотите. — Не всегда. Но я умею бороться за то, что для меня важно. Словно желая пригреть, тот, глядя на Тэхёна, не сдержал улыбки. Столь обадривающей, что, в паре со взглядом пронзительных глаз, справилась со своей задачей на ура: пригрела трусливого птенца. С Чонгуком всё было иначе. В его словах, поведении таилась какая-то неуловимая сила, вызывавшая одновременно страх и непонятное притяжение. Это сводило с ума. Негласно оба вернулись к ужину. Тэхён, наконец, решил поесть и немного расслабился, когда Чонгук отвлёкся на музыкантов, давно исполнявших концертную программу. Он даже заказал одну песню, заверив, что Тэхёну она должна понравиться. Конферансье в блестящем костюме объявил следующую композицию — то была «‎My Funny Valentine»‎ Чета Бейкера, — и воздух мгновенно загустел от нежного, терпкого голоса и протяжных звуков трубы. Тэхён подумал, что каждая нотка отзывалась в сердце чем-то туманно-тоскливым, казалось, будто тебя гладили по болящей голове мягкой ладонью. Текст он тоже перевёл, подумав, неужели и в этом был некий скрытый подтекст. Думы понемногу легчали, и было неясно, повлияла на них музыка или же пьянящая нега, которая не заставила себя ждать уже после одного бокала. Тэхён вовремя себя одёрнул, что больше пить не будет, иначе было непонятно, во что это могло вылиться. — Вы её никогда не снимаете. Почему? — кивнув на перчатку, спросил он. Язык безвозвратно развязался. Эта перчатка, покрывавшая безымянный и мизинец, действительно всегда была при Чонгуке, даже тогда, когда носил кожаные перчатки на улице в холодные дни. — У меня были сломаны пальцы, два плохо срослись. Тэхён пожалел, что спросил. — Производственная травма? — Несчастный случай. Мне тогда было двенадцать, — о большем Тэхён не решился спрашивать, было заметно, что Чонгуку тема малоприятна, несмотря на спокойный тон. — Когда я впервые увидел вас, подумал, что вы тоже можете рисовать. Такие перчатки обычно носят художники. Чонгук не изменил своему спокойствию, однако что-то, то ли мелькнувшее в тёмных глазах, то ли скользнувшее рябью по губам, заставило Тэхёна задуматься. — Едва ли я смог бы им стать, — на мгновение между ними снова залегла тишина, но уже мягкая и вязкая, как туман. — Чтобы быть художником, нужно уметь чувствовать. Порой слишком глубоко. Я этим обделён. Безусловно, если бы не алкоголь, Тэхён не осмелился бы говорить на более личные темы, но тогда, подперев подбородок изящной рукой, он слегка прищурился и также тихо сказал: — Вы сказали, что, глядя на мои работы, что-то чувствуете. Может, просто не всё способно вызвать у вас какие-то чувства. Может, вы наоборот чувствуете даже больше, чем другие. Чонгук посмотрел на него таким долгим и тягучим взглядом, что в груди что-то сжалось. Он оставил молчаливую паузу, будто перебирая слова, готовые соскользнуть с губ, но так ничего не ответил. Только вновь перевёл взгляд на бокал, и Тэхён был готов поклясться, что чужие пальцы, спрятанные в кожаную ткань, едва заметно подрагивали. Таким он его видел впервые. — Ты поступил в университет? — Да, в Ханкук. Факультет лингвистики. — Молодец, это большое дело. Что насчёт рисования? — С ним пока всё. Буду рисовать время от времени, совсем отказаться от этого я не смогу, тем более после вашего подарка. — Твоего, — невзначай поправил Чонгук снова. — Почему лингвистика? — Это была альтернатива, — долго объяснять не пришлось, раз офицер оказался непосредственным участником драмы в прошлом. — Я всегда любил литературу и языки, так что решил — почему нет? — На каких языках ты говоришь? — Хорошо — только по-английски. Могу, как любитель, по-французски. Буду учить латынь. — А я, как бы не старался, даже с английским подружиться не смог, — признался Чонгук, окинув его смягчившимся взглядом. Был ли в этом замешан алкоголь или же сам Тэхён, осталось неизвестным. — Ты очень способный. — Да нет, в языках нет ничего сложного. — Ты зря недооцениваешь себя. Это плохое качество. Я не мастер слова и не умею говорить красиво, но если бы ты посмотрел на себя моими глазами, понял бы меня без слов. От услышанного Тэхён ощутил себя таким же уязвимым, как в тот день, когда они впервые встретились. Он напряжённо замер, пытаясь найти хоть какую-то защиту в своей холодной рубашке, но не смог: та скорее напоминала колючий свитер. От тёмного всепроникающего взгляда напротив было не скрыться. — А вы? — тщетно попытался перевести стрелки на самого Чонгука. — Вы ведь, наверное, через многое прошли, прежде чем стать..., — осёкся — он действительно ничего о нём не знал, — ...тем, кем вы стали. — Много чего было, и хорошего, и плохого. — Вы долго учились? — С детства. Ещё до рождения у родителей были планы насчёт меня, — Чонгук отпил немного вина. — В интернат меня отдали, когда мне было восемь. Это был закрытый лицей для мальчиков со спецподготовкой. Потом учился в полицейской академии и уже после поступил в Полицейский Национальный. Но всё это мало чем отличалось друг от друга. Никаких поблажек, только дисциплина. Не могу сказать, что это было трудно, это превратилось в привычку. В каких отношениях вы бы не находились, рассказ о себе сближал в любом случае. Тэхён слушал, безрассудно развесив уши, позабыв, что, вообще-то, собирался убегать и больше никогда с ним не встречаться. Теперь стало понятнее, почему господин Чон был таким серьёзным, холодным, суровым: не мудрено таким стать с таким образом жизни. В свои двадцать шесть он будто прожил не одну жизнь. — Видите, мы совсем разные, — вслух умозаключил Тэхён внутренние рассуждения. — Что в этом плохого? — Мы с вами... не сочетаемся. — Ты слышал такую вещь, что брак должен быть единством противоположностей? — вроде бы не сказал ничего такого, но Тэхёна слова припугнули — воспринял буквально. — В отношениях каждый должен привнести в жизни друг друга что-то отличное. — Я так не считаю. Наоборот же, люди должны быть похожи друг на друга. Интересами, увлечениями, оп... — Я тебе не нравлюсь? «Держись подальше». Тэхён твердил об этом внутри себя, пережёвывая каждую букву, но... Глядя в его, непривычно ласковые глаза, дарившие чувство возвышенности над целым миром, не мог отвернуться и продолжал всматриваться, тщетно пытаясь понять, почему же всё-таки не мог. ‎ — Не задавайте мне таких вопросов. — Очень даже простой вопрос. — Очень даже сложный. Тэхён заметил, как во взгляде напротив залегла ирония. — Значит, точного ответа у тебя нет. Значит так. Мгновенно окатило жаром, накалявшим каждую жилку. Тэхён молол языком быстрее, чем соображал, и за это стало стыдно — перед самим собой, разумеется, — словно он уже в чём-то признался. Спасение пришло само: чуть погодя, заметив его сникший настрой, Чонгук попросил счёт. Концерт, судя по всему, интересовавший их не так сильно, уже тоже закончился, Тэхён не смог вынести свой вердикт, понравилось ему или нет — всё внимание было занято другим, но заказанную Чонгуком песню обещал себе послушать вновь после. В момент икс снова попытался напомнить о том, что заплатит за двоих сам, но Чонгук, естественно, сделать ему этого не позволил. Канувшая в ночь улица встретила лёгким морозом, никакое пальто не спасало. С господином попрощались неопределённо: мужчина вновь напомнил о том, что Тэхёну нужно будет подумать об их разговоре, а тот лишь вяло кивнул и поскорее сел в любезно вызванное для него такси. От сопровождения поспешно отказался, побоявшись, что Чонгук будет приставать. Откуда взялись такие навязчивые мысли, было неясно, ведь тот оставался джентльменом и не разрешил себе коснуться даже его руки напоследок. По пути домой, наедине с собой, Тэхён продолжал упрямо душить себя внутри разболевшейся головы: зачем он всё это сделал? Ведь это он сам пригласил, сам пришёл, сам начал играть с огнём. И теперь был вынужден пережёвывать себя и свои мысли в попытках разобраться, что же делать со всем этим дальше. Под всем этим подразумевал нечто неясное, но крайне раздражающее — свои чувства. Или что это было?

✾ ✾ ✾

Принимая решения по жизни, Тэхён привык опираться на смутные представления, почерпнутые из опыта других людей. Однако неделю назад — рано утром во вторник, пятого апреля, — собираясь на очередной учебный день, он пришёл к выводу, что, несмотря на необъятность всех возникающих трудностей в его жизни, ноша это была только его. И все ошибки, ровно как и успехи, тоже были его и только его. И отвечать за них — только ему. Неделю назад, в тот самый вторник, в дверь неожиданно позвонили. Гостей он не ждал, да и к тому же для них было рановато. Спросонья не понял, кого увидел в глазке, поэтому решил уточнить, на что получил: «‎риелтор»‎. Открыл без раздумий, а в следующие десять минут его жизнь перевернулась с ног на голову. Ему сообщили, что квартиры у него больше нет. Его маленькое гнёздышко (на которое, на самом деле, у него совсем не было прав) оказалось в срочном порядке продано другим людям, его же просили в ближайшее время выехать. Тэхён поспешил набрать тётю, ведь это явно была какая-то ошибка. Та взяла трубку с третьего раза. — Да, Тэхён-а, это правда. Извини, не успела тебя предупредить, мы буквально вчера оформили сделку. Срочно нужны деньги. Поживи какое-то время у мамы. Нелепость и безрассудность чужих действий убивали. Тэхён почувствовал себя футбольным мячом, который всё пинают и пинают, а лопнуть или сдуться тот никак не может. Что делать дальше, он не знал. Решения нужно было принимать быстро, ровно так же, как и паковать свои вещи, которых, к счастью, было не так уж и много. Все предыдущие проблемы казались более решаемы в сравнении с этой. Помимо жилья, Тэхён утратил столь нужное чувство безопасности. Конечно, ни к какой маме он бы не поехал — это было самым страшным кошмаром. Да и учёба только началась, нельзя было пропускать занятия. Переезжать в студенческое общежитие тоже было поздно, по крайней мере, это был вопрос некоторого времени. Сначала нужно было подать заявку на рассмотрение, а условие того, что он остался без жилья, только могло бы помочь получить преимущество, но не гарантировала место. Оставался вариант снять гошивон, который сразу отпал: стоимость самого паршивого не вписывалась в его и без того скромный бюджет, большая часть которого уходила на ежемесячные выплаты за учёбу. Обдумав и взвесив все варианты, Тэхён решил, что если не получится с общежитием, начнёт подрабатывать репетитором для дополнительного заработка и на какое-то время всё же снимет комнату. Однако было необходимо съезжать куда-то немедленно. Первой позвонил Соён, та, не долго ходя вокруг да около, ему посочувствовала, но сообщила, что помочь ничем не сможет, даже деньгами в долг: она по-прежнему жила с родителями, а ещё у неё появился очень ревнивый молодой человек. Потом Тэхён подумал, что, всё-таки, можно было попробовать поговорить с матерью, с которой не общался уже более четырёх месяцев. Но ей так и не позвонил — не смог переступить через себя (или свою обиду), посчитал, что она — последний человек, к кому он обратился бы со своими проблемами. Ради чего? Чтобы быть высмеянным и снова почувствовать себя ничтожеством? Конечно, пройдясь по знакомым, Тэхён вспомнил и о господине Чоне. Тот уже приходил ему на помощь в особенно уязвимый момент его жизни, теоретически, можно было бы позвонить ему и сейчас, но что-то останавливало. Они больше не виделись с того самого вечера в ресторане, прошло больше трёх недель: сначала это обрадовало, потом — насторожило. Подумал, что с ним могло что-то случиться, ведь раньше он лишь за редким исключением не посещал ресторан по четвергам. Ни одного дня не проходило без мыслей о мужчине: каждое его слово, каждый взгляд — всё будто намертво застряло в голове, как липкая паутина, которую было невозможно развеять. Он преследовал его даже во снах. Это всё выбивало из равновесия — казалось, что, будто на канатной дороге, и вот-вот сорвётся вниз. Тэхён никогда прежде не задумывался о мужчинах в таком ключе. Он обещал подумать насчёт слов Чонгука, но сделал это скорее ради приличия, чтобы тот отстал. Представить себя в отношениях с мужчиной не мог, однако задумался о том самом простом-сложном вопросе: господин ему не нравился? Или же всё-таки нравился? После недели раздумий осознал: ну, может быть, немного. Чуть-чуть. Самую каплю, которую мог себе позволить. Спорить было глупо, господин Чон был хорош собой во всех смыслах и притягивал взгляд в каждом своём проявлении. Его идеальные, как с обложки, чопорные костюмы сидели совершенно, подчёркивая широкие плечи и подтянутую фигуру. У него были тёмные густые волосы, зачёсанные с безупречной аккуратностью, которые придавали ему тот элегантный, аристократический вид. Даже его запах — ненавязчивая пряная горечь — был чертовски приятен. Он топил в забытье, разбивая Тэхёна на противоречия: это был запах болезненного комфорта, опасной близости, к которой он, пусть и неосознанно, тянулся. Чонгуку всегда удавалось сохранять свой магнетический лоск вне зависимости от времени суток, словно усталость обходила его стороной. Помимо внешности, вёл он себя также привлекательно: был статным, держал осанку, каждый его шаг, жест были точны и выверены, наполнены силой, но в то же время — разили аккуратностью и размеренностью. За его внешней сдержанностью скрывалась неуловимая чужому глазу нежность — редкие, но такие драгоценные для Тэхёна моменты, когда Чонгук чуть приподнимал уголки губ в подобие улыбки или его острый взгляд смягчался на секунду, заставляли чувствовать себя особенным. Ведь все они были обращены только ему. В любом случае, всё это было неважно, потому что отвечать взаимностью Тэхён не собирался. Одна мысль об этом отвращала. Его отец ушёл, мать была поглощена своими пороками, а воспитание, полученное от тёти, не оставляло ему места для такого рода дефективности. Консервативный образ жизни вкупе с жёсткими общественными установками глубоко внедрили в его сознание страх осуждения: постоянно думал, что же подумают другие, увидя их вместе? Пускай и неосозннанно, но Тэхён боялся собственных чувств и не до конца понимал, как их назвать или куда направить, поэтому старался себя переубедить: он вообще не такой. Любое отклонение от надёжно застывшей под корой мозга модели вызывало у него не иначе как смущение, тревогу, страх. Ко всему этому, рядом с Чонгуком Тэхён чувствовал себя мальчиком: он был ему не ровня — совсем молод, не уверен в себе, не равен тому, кто старше и имеет непростой жизненный опыт. Все эти чувства внутри него стали источником всепоглощающего стыда и внутренней борьбы. Когда случилась проблема с квартирой, терзания сердца и души о Чонгуке временно сместились на второй план, как в целом любые переживания, потому что у него банально не хватало времени. Его новым жильём на ближайшее время стал ресторан, в котором работал: хозяин разрешил пожить в подсобном помещении. Взамен договорились, что Тэхён будет открывать и закрывать заведение, а также лишится некоторой части зарплаты. Условия были совсем невыгодные, с учётом места, где ему приходилось, словно на жёрдочке, ютиться, но метаться было поздно. За последние дни он вымотался и физически, и морально настолько, что сопротивляться не было желания. Условия проживания были ужасные: его сбивал с толку постоянный шум во дворе и на улице в любое время суток, мучили дым, гулкий собачий лай по ночам, запахи с кухни; пугали кривые тени, отскакивавшие от витрин по ночам, дразнили пьяницы, колотившиеся в двери, раздражал старый диван, с которого постоянно сваливался и уже успел набить пару синяков — настолько тот был маленький. Но было заметно, с каким достоинством Тэхён держался: храбрый напёрсточек, пух да хрупкие косточки. Он всё ещё был пугливым, но не утратившим надежду птенцом, который отказывался сдаваться, пускай с каждым днём держаться было тяжелее. Главное было не задумываться об этом, ведь самым страшным, что могло сгубить его, оставались его мысли. В один из очередных вечеров их снова посетил господин Чон. Увидев его краем глаза ещё из коридорчика, ведущего в зал, Тэхён почувствовал озноб. Выходить в свет не хотелось, захотелось вновь забраться в свою ракушку и не показываться оттуда никогда. Он попросил напарника обслужить столик мужчины, избавив себя от мук и волнения, а сам вращался волчком на кухне, создавая видимость помощи, и игнорировал окрики поваров не мешаться под ногами. Потом вынужденно крутил салфетки на баре, изредка поглядывая в сторону Чонгука: конечно, тот его давно приметил. Наверное, если бы Тэхён двигался по залу, господин обязательно завёл бы разговор с ним первым. Но, к его счастью, поужинав, в ресторане он не задержался и покинул его почти перед самым закрытием, посеяв некую долю растерянности и недосказанности. — Не забудь, Тэхён-а, завтра у нас большой приём иностранных гостей, столы должны быть накрыты уже утром, — в сотый раз наказывал хозяин, собиравшийся уйти с работы ещё два часа назад. Наконец, Тэхён смог выпроводить его на улицу, не переставая согласно кивать, как болванчик, ни на секунду. — И проверь, чтобы никаких личных вещей в зале! — Я всё помню, господин, — с улыбкой поклонился и продолжил смотреть ему вслед, пока тот, размахивая рукой напоследок, уходил. Окинув остывшую улицу уставшим взглядом, Тэхён снял фартук, накинул тот на руку и собирался уже вернуться в ресторан, как услышал своё имя, пропитанное бархатом. Господин Чон появился из припаркованной рядом машины, которую Тэхён не приметил. — Вы меня преследуете? — бросился в нападение тут же, распалённый всеми мыслями, думами, чувствами, которые пережил за время разлуки. — С чего такие мысли? — Вы буквально караулите меня у моего места работы. — Я собирался предложить подвезти тебя, уже конец рабочего дня, — Чонгук сокращал расстояние между ними и вот, спустя пару мгновений, возвысился над ним большой скалой. — У тебя что-то случилось? — Прекратите следить за мной. Прекратите ходить сюда, вы меня пугаете. — Успокойся, я не сделал ничего противозаконного, и нет, я за тобой не слежу. Мы не виделись долгое время, заметь, я не портил твоё настроение своим присутствием. Я подумал, что ты захочешь поскорее оказаться дома, уже поздно, — заговорил офицер до одури обходительно, тихо, в отличие от Тэхёна, готового верещать. Сейчас тот смягчился — подействовали слова. Захотелось запротивиться и сказать, что настроение Чонгук вовсе не портит. — Что случилось? Ты не собираешься домой? Тэхён себя возненавидел за то, что прислушался, позволил вкрадчивому голосу проникнуть в свою глупую голову и изжить всякий здравый смысл. Чонгук беспардонно подавлял его одним своим присутствием. — Нет. У меня всё в порядке. — Я же вижу. — Что вы видите? — Что у тебя что-то произошло. На тебе лица нет. — Всё-то вы видите, всё-то знаете. — У тебя какие-то проблемы с деньгами? — Нет у меня никаких проблем. — Тогда почему остаёшься тут после закрытия? Проблемы с жильём? — Чонгук сохранял терпеливую строгость лица вопреки его детскому упрямству. — Немного. Он несколько секунд молчал, непрерывно разглядывая его особенно осунувшееся за последние дни лицо, несмягчённое усталостью, и во взгляде этом Тэхён не мог прочитать ничего знакомого, что смог бы распознать. Чонгук оставался для него закрытой книгой. — Какие-то проблемы с мамой? — Тётя продала квартиру. Чонгуку потребовалось время на то, чтобы перевести дух, — Тэхён впервые увидел, как тот на долю секунды разозлился. — Когда это произошло? — Неделю назад. — Ты целую неделю жил здесь и ни разу не позвонил мне? Оторопел, взглянув остро: — Почему я должен звонить вам? Я в состоянии разобраться со своими проблемами сам. — За последние полгода ты остался без всех своих накоплений и лишился квартиры. Ты всё ещё думаешь, что в состоянии справиться сам? — от услышанного мгновенно захотелось взбрыкнуть. Кто он такой, чтобы учить его жизни? — Этих проблем можно было бы избежать, если бы ты знал больше. Если бы у тебя рядом был кто-то, кто мог бы помочь и направить. — Предлагаете свою кандидатуру? — ужалил вредностью. — Не нужно дерзить, Тэхён, я действительно могу помочь, — любой другой уже бы бросил эту затею, но Чонгук был крайне терпеливым. Побочный эффект профессии. — Не знаю, откуда в тебе эта излишняя осторожность по отношению к человеку, который уже помог тебе в прошлом. Я неоднократно говорил: звони, если нужна будет помощь. — И чем вы можете мне помочь? Дадите конфетку и отведёте к себе домой? — Для начала сниму приличный номер в гостинице, где ты сможешь нормально отдыхать. Потом помогу разобраться с жильём, — не «снял бы», не «помог бы» — он уже всё для себя решил. — Я подал заявку на общежитие, должны ответить в ближайшее время. Пока останусь тут. — Тут? Тебе самому-то не смешно? — Чонгук разразился беззлобной усмешкой, вызвавшей дрожь раздражения на лице напротив. — Тебе нужно отдыхать, ты учишься. Собирай вещи, я отвезу тебя в гостиницу. Будешь жить там столько, сколько понадобится. — Откуда у вас столько денег, что вы разбрасываетесь ими направо и налево? — Тэхён осмелел окончательно, решив, что, возможно, в таком случае у Чонгука лопнет терпение. Но он его явно недооценивал. — Не нужно считать мои деньги. Я в праве распоряжаться ими так, как считаю нужным, — говорил Чонгук по-прежнему спокойно, словно чужая ёршистость была не способна довести его выдержку. — Это глупо с твоей стороны — отказываться от такого предложения. Подумай сам, гостиничный номер, где ты будешь предоставлен сам себе, или старый диван в каморке? У тебя ещё из зарплаты не вычитают? Правдивость слов и проницательность взгляда поражала: выбила Тэхёна из колеи, заставив задуматься. Было глупо отказываться от такой возможности, особенно при условии, что на носу были экзамены, к которым готовиться в хаосе было невозможно. Но пользоваться предоставляемыми ему благами не умел, потому что считал, что обязательно будет должен. — Спасибо вам за вашу доброту и прямолинейность, но я не поеду. Не нужно пытаться меня оберегать. — Мне кажется, тебе как раз нужен тот, кто будет тебя оберегать. Тебе этого не хватает. Навострил ушки, прислушался, поверил — повёлся. Поёжился от холода, от пристального взгляда, выжидающего ответа на заманчивое предложение, которое правда выглядело очень привлекательным. Необходимые слова проникли не только в уши, но и сквозь этажи рёбер. Попали в несмышлёное сердце, не способное мыслить разумно. Случился коллапс — с головой пошли по разным дорогам. — Я не смогу возместить вам траты на гостиницу, у меня нет лишних денег сейчас, — попытался из последних сил воспротивиться, но по менее враждебному взгляду всё уже стало понятно. — Сколько раз я должен повторить, что мне не нужны твои деньги? — Заставите платить телом? Взгляд напротив тут же заострился, Тэхёна это напугало — тот стал крайне серьёзным, остыл мгновенно, будто услышанное задело. Он не рассчитывал, что на Чонгука это окажет хоть какое-то влияние, не собирался злить его или обижать. — Значит, ты думаешь обо мне в таком ключе? Что я способен на такое по отношению к тебе? — в тоне зазвенело отчуждением, от которого захотелось накрыть уши руками и спрятаться. Чонгук снова мысленно стал на несколько шагов дальше от него, былое чувство защиты, которое не отпускало рядом с ним, тоже отступило. — Разве я позволял себе лишнее? — Нет, — лицо сделалось жалостливым. — Извините. Я не это имел в виду. — Ты продолжаешь мне грубить, хотя я не сделал тебе ничего плохого. — Извините, — Тэхён занервничал, поймал себя на мысли, что боится чужого ухода. — Я ляпнул, не подумав, я не хотел вас обидеть. Вы действительно ничего плохого мне не сделали. Глаза Чонгука остались холодными, губы залегли в полоске строгости, но ощущение отрешённости ослабело — извинения были услышаны. Он осмотрелся по сторонам, а Тэхён слишком уж трепетно проследил за его глазами. — Ты собираешь вещи или я ухожу? Вот так вот жёстко, коротко, основательно поставил перед выбором, в котором ни один из вариантов Тэхёна не устраивал. Он на мгновение снова замялся, ища поддержки в глазах напротив, но Чонгук остался беспристрастным: было понятно, что дальше он терпеть его своенравность не будет. На сбор вещей ушло около двадцати минут, от помощи упрямо отказался и справился со всем сам, за эти дни распаковать ничего толком не успел. Чонгук ожидал его на улице, затем помог погрузить два чемодана и пару сумок в машину — это было всё скромное имущество. Мольберту, запакованному отдельно, досталось почётное место на заднем сидении. По дороге в гостиницу Тэхён успел позвонить начальству, несколько раз извиниться, рассказать выдуманную ситуацию с жильём и пообещать, что завтра всё равно придёт раньше и выполнит оговоренное ранее. В машине не обмолвились ни словом, и это заставляло сгорать от чувства насквозь пронзающей и тело, и разум вины. Досада и злость на себя придавали лицу Тэхёна ошибочное выражение неприязни, от этого невольно задумался, что Чонгук мог принять те на свой счёт. Поэтому, наверное, он пытался сосредоточиться на своих эмоциях и отводил взгляд каждый раз, когда их глаза пересекались, — чтобы скрыть робость. Так и смотрел молчаливо в окно всю поездку, не испытывая никакого облегчения от всего происходящего. Гостиницу господин Чон выбрал хорошую, чересчур, но перечить ему Тэхён больше не стал: во-первых, не было сил, во-вторых, до глубины души хотел поскорее остаться наедине с собой. Раз Чонгук решил ему помочь и заплатил за это, пусть так и будет — это его выбор, Тэхён ведь ни о чём не просил и ни на чём не настаивал. Номер был достаточно просторный для него одного. Увидев большую кровать, Тэхён сразу представил, как сладко будет отсыпаться в ней за каждый день, проведённый на маленьком диванчике. Как только дверь за спиной закрылась, Чонгук спросил лаконичное: «‎нравится?». Конечно ему нравилось, но яркой реакции не вышло — слишком устал, — поэтому ответил вялым кивком и остановился где-то в коридоре. Сил хватило только на то, чтобы скинуть куртку. — Ты голодный? Заказать ужин? — Чонгук мельком взглянул на него, по-прежнему замершего у входа. — Нет, не надо. Уже поздно. Я просто лягу спать. Спасибо вам за помощь. — Ты похудел, Тэхён. Одни глаза остались. Нужно исправлять. Кому нужно? — От одного раза не поправлюсь. Чонгук на это ничего не ответил, достал телефон и всё же заказал ужин. Потом, оставив свой чёрный тренч на вешалке, скрылся в ванной. Тэхёну было уже всё равно, чем это всё закончится: он, с трудом державший себя на ногах, медленно съехал по стене на пол прямо в коридоре. Голова в одно мгновение опустела, каждая часть тела — тоже, почувствовал себя пластмассовой куклой. Руки и ноги ослабели, осоловелый взгляд невольно упёрся на отражение в зеркале. Его одного хватило для того, чтобы заплакать.

hildur guðnadóttir — my

Не смог себя удержать: соль побежала по щекам столь неосознанно, спешно, неумолимо, что перехватило дыхание. Он не прятал лицо в руках, не разражался всхлипами, полными жалости, не пытался унять ту внутреннюю дрожь, которая стала слишком невыносимой, чтобы и дальше терпеть. Себя в отражении не узнавал, будто впервые видел этого человека — разбитого, ослабевшего, с мокрыми от слёз щеками и глазами, утонувшими в бессильном отчаянии. Сам толком не понимал, почему плачет, но с каждой секундой проваливался всё глубже и глубже в смоляную топь души. Слёзы становились громче, рассудок — мельче. Сначала то были лёгкие всхлипы, после — глубокие, резкие рыдания. Как не пытался, уже не мог остановиться: боль требовала выхода, и, наконец, его нашла. Дверь ванной приоткрылась. Чонгук, увидев его сидящим на полу, закрывшим лицо трясущимися руками и тщетно пытавшимся унять разбушевавшуюся истерику, не сказал ни слова. Тэхён не ждал от него поддержки или попыток успокоить; честно говоря, в это мгновение он вообще позабыл, где и с кем находится. Что делать в таких ситуациях, не знал — эмпатии в нём было не так уж и много, тем более, боялся, что напугает Тэхёна, поэтому прерывать истерику не стал. Но через какое-то время всё же присел сначала на корточки, после — рядом на пол, шурша костюмом в тишине тусклого гостиничного номера. — Иди сюда. Шёпот — такой тихий, шуршащий, что Тэхён не сразу осознал. Самую малость напуганный, он несмело оторвал руку от заплаканных глаз, уязвимо взглянув исподлобья. Чонгук согрел безмятежностью взгляда, словно не происходило ничего необычного, и, ослабив галстук, раскрыл руки, приглашая в объятия. Они впервые были так близко друг к другу, казалось, Тэхён, если бы не безутешные слёзы, мог бы разглядеть каждый сантиметр его кожи. Господин Чон плыл перед глазами, но тепло, исходящее от него, было очевидно. Признавать свою уязвимость не хотелось, делать что-то безрассудное, о чём потом пожалел бы — тем более. Несмотря на истерику, Тэхён всё ещё немного соображал. Только согреться хотелось сильнее, а сердце пришло к финишу быстрее мозгов. В тот момент неожиданно нежные, несмелые объятия, будто мужчина боялся сломать его в своих руках, стали панацеей от всего на свете: от любых невзгод, переживаний, страхов. Тэхён был настолько хрупок, что уместился в обхвате одной руки. Когда Чонгук понял, что испуг отступил, прижал к себе покрепче, дав возможность обнять себя так крепко, насколько хватало сил. Тэхён, не переставая отчаянно плакать навзрыд, цеплялся за него как за самое ценное в своей жизни и безнадёжно комкал дрожащими пальцами пиджак. Тогда его не особо волновало, что, уткнувшись в плечо, слезами зальёт дорогой наряд. На секунду Чонгуку показалось — грудью чувствовал не только глубокие всхлипы и судороги, но и мучительно гулкое биение чужого беснующегося сердца. За годы работы в полиции он научился быть равнодушным к людским страданиям, однако те рыдания запомнил на всю жизнь. Появилось ощущение, что и его собственная кровавая мышца, накрепко обшитая бронёй, тоже болела и ныла от каждого громкого всхлипа, вымученного стона. Он не говорил Тэхёну ни слова, позволяя плакать столько, сколько тому потребуется. Они продолжали сидеть на полу в не обременяющей тишине и полумраке. Мазнув устало по отражению в зеркале, Чонгук отметил, что Тэхён в его руках, будто маленький, дрожащий от холода птенец, почти спрятался. Держал он его с особым, не свойственным себе трепетом, словно страшась навредить. Близость сердец согрела обоих. Через некоторое время острая истерика отпустила, Тэхён, уместивший заполненную свинцом голову на чужое плечо, смущённо потёр опухшее лицо и закрытые веки. Он не думал ни о чём — ни о плохом, ни о хорошем, ему было так смиренно, что не было сил даже пальцем пошевелить. Чонгук, осторожно оперевшись подбородком ему в висок, успокаивающе поглаживал широкой ладонью по изредка вздрагивающей от всхлипов спине, будто пересчитывая каждый позвонок. Впервые за очень долгое время Тэхён почувствовал себя в безопасности, и её очевидным вестником стал запах парфюма мужчины, в чьих руках он добровольно остывал. Соображал плохо, но нашёл в себе силы оторваться всего на мгновение и уставился на Чонгука помутневшими глазами. Неожиданно накатившее штормом горе, ставшее выходом для всех эмоций, вынудило обнаружить просоленные обломки крушения таким ярким, рвущим душу пустым светом, что с трудом верилось в реальность происходящего. Тэхён смотрел на исход этого самого крушения, а Чонгук — на него; то был тот самый взгляд, равнодушный на поверхности, но внимательный до деталей. Им прошёлся по заломанным расстройством аккуратным бровям, румяным щекам, замершим в нервной дрожи искусанным губам. Тэхён, будто ужаленный обезболивающим, не ощущал ничего, кроме холода руки, когда Чонгук убрал ему непослушную чёлку с глаз. Его утомлённый взгляд скользнул к умертвляющим глазам напротив, и он увидел в них не привычную суровость, а... нежность, что ранила искренностью. Глупое, глупое сердце. Почему же ты так отчаянно бьёшься? Чонгук бережно вытер ладонью его лицо, убирая лишнюю влагу. Первый поцелуй, совсем осторожный и невесомый, пришёлся в скулу, туда, где вероломно застряла крупная слеза — попробовал затихшую горечь на вкус. Будто проверял, не сломается ли птенец в его руках от этого касания. У него были немного сухие, но тёплые губы, которые продолжили целовать куда придётся — в щёки, в нос, между глаз и, наконец, в уголок губ. Он целовал с незнакомой чуткостью, легко прижимая ближе к себе за спину, и, признаться честно, не до конца осознавал, что делал. Внутри клубилось невыносимое, как перед бурей, напряжение. Тогда ему, исступленно заломившему брови и обострившему отяжелевший взгляд под полуприкрытыми веками, больше всего на свете хотелось целовать эти невинно-пылавшие щёки, словно это могло унять шторм, который рвался наружу. А потом он всё же спустился к губам, кровожадный, и бесчестно те поцеловал. Коснулся жадно, с обжигающим волнением, которого раньше не знал. Тэхён, сперва не понимавший происходящего, пришёл в себя и сразу начал отпираться, так быстро и резво, что напугались оба. Упёрся руками в широкие плечи, в испуге ощутив силу ладоней на своей спине, и, всё же вырвавшись, судорожно отполз в сторону. Взгляд у него был убийственный — Чонгук мгновенно понял, что натворил. Тэхён, вспыхнувший от смущения и стыда, тяжело дышал, смотрел на него загнанной жертвой. Не в силах выдержать это напряжение, он вдруг вскочил на дрожащих ногах и, не проронив ни слова, стремительно заперся в ванной. Чонгук скользнул ледяной ладонью к горячему лбу, устало прикрыл воспалённые глаза с горьким осознанием, что поспешил — побоялся потерять тот робкий отклик. — Глупый, глупый, какой же ты идиот, — Тэхён свирепо колотил себя по голове, в исступлении хватался за растрепавшиеся волосы и с силой тянул, чтобы унять жар внутри. Ему казалось, что эмоций слишком много: кожа буквально горела от мыслей, рвущих на части, а ещё — от чужих прикосновений, что ожогами застыли в тех местах, к которым Чонгук прикасался. Магнитные бури в голове жестоко рушили непорочный сад, который Тэхён так бережно и кропотливо растил внутри себя. Этим вечером внутри него что-то надломилось, но вместе с этим — возродилось нечто новое, незнакомое и пока ещё совсем крохотное. Случился взрыв: кажется, на погасшем небе родилась звезда. Он выкрутил кран с холодной водой до упора, с большим усилием игнорируя собственное отражение, которое нарёк бесстыжим, и окатил обожжённое лицо несколько раз в попытках смыть ядовитое наваждение. Затем, сорвавшийся в очередную истерию, содрал с себя толстовку и, склонившись над ванной, засунул пылающую голову под кран, будто это как-то могло помочь потушить пламя, казавшееся бесконечным. Его крупно трясло. В бессмысленных попытках осознать произошедшее ослабевший присел на холодный кафель, по тонкой футболке побежали струи ледяной воды. Это был его первый поцелуй. И представлял Тэхён его иначе. Самым страшным стало не это. Физически он толком ничего не почувствовал. По-настоящему пугающим было то, что хотелось испытать это опять. С каждым очередным вздохом он всё глубже тонул в болезненном желании. Это осознание прошило мучительной болью насквозь. Как к чему-то инородному, застрявшему в теле, Тэхён пытался привыкнуть к нему, не умещавшемуся в воспалённом сознании — слишком необъятным то было. Что-то внутри упрямо сопротивлялось наперекор телу, отданному во власть страху. Душу отравляло ненавистью к самому себе, катастрофически быстро заполнявшей собой каждый сантиметр худосочного тельца. Когда Тэхён зажмурил веки в надежде, что сейчас тут же забудется, свернувшись в клубок на полу, в темноте увидел только тёмные глаза, ныне караваном преследовавшие по пятам и во сне, и наяву. Решительность действий пришла к нему внезапно. Не дал себе подумать ни секунды, оказался ведомым собственными хаосом чувств, которые не могли больше томиться где-то за грудиной. Появилось стойкое ощущение, что если сейчас не сделает с собой что-нибудь, сойдёт с ума быстро и неизбежно. Тэхён порывисто поднялся на ноги и, наплевав на свой внешний вид, распахнул дверь ванной. Чонгука на прежнем месте не оказалось: тот замер у окна спальни, а как только услышал шаги за спиной, обернулся. По лицу скользнула нервная дрожь. — Ты всё ещё хочешь меня поцеловать? Тэхён говорил шёпотом, голос у него напрочь сел. Остановился близко, посмотрел непривычно прямо и пронзительно, сражая наповал честностью безумных глаз. — Тэхён, я не должен был этого делать. — Но ты же сделал. Глаза — приговор. — Извини, что напугал. Не знаю, что на меня нашло, — а Чонгук не на шутку разволновался, хоть и говорил по-прежнему сдержанно. Мальчик напротив хлопал глазами настороженно, впитывая. — Ты уже как полгода сидишь в моей голове, забрался и никак не выберешься. Поселился в ней и отказываешься уходить. Не могу перестать думать о тебе, переживать за тебя, как бы ни отвлекал себя. Я не должен сейчас гово... — Поцелуй меня ещё. Просьба вполголоса сбила с ног. Чонгук, напряжённый до скрежета жил, медлил с ответом, оценивая масштабы, разглядывая этого отчаявшегося мальчика с душой догола. У него — глаза испуганные-испуганные, круглые, как у зверька в свете фар, но искрятся янтарной манией, пульсирующим желанием; губы — мягкие-мягкие, чувственно приоткрытые, чуть покрасневшие от того, как остервенело тёр пальцами и облизывал. Весь он как натянутая струнка; или играй, или рви. — Ты целовался когда-нибудь раньше? — Нет. О, как бесчестно... Как бесчестно взрослым мужчинам красть первые поцелуи таких вот мотыльков, что, раз ощутив тепло огня, навеки будут лететь лишь к нему. — Хочешь, чтобы я поцеловал тебя? По-настоящему. Спешно, будто боясь упустить: — Хочу. — Ты будешь об этом жалеть. — Не буду. — Пройдёт время, ты поймёшь. — Не буду жалеть, — лицо у него было бледное, белее батистовой наволочки. — Я правда хочу, чтобы это был ты. Чонгук не собирался торопить события настолько, однако знал: за любыми поступками следуют последствия. Зачем так бесцеремонно вторгаться, а после — сдавать назад? Вот и он не видел в этом ни малейшего смысла. Время растянулось до невыносимого предела, пока Тэхён не почувствовал, как чужая рука, показавшаяся тогда обжигающе горячей, скользнула на шею. Ощущения острые, как будто трогала не кожу, а его оголённые нервы. Признать с позором — представлял. Представлял эти шероховатые пальцы на себе прежде. Как касаются, как оглаживают, как сжимают, врезаются, цепляются, царапают, оставляя следы ногтей... Только ни одно ожидание не было похоже на ту животрепещущую реальность. Пальцы Чонгука были невообразимо нежны и невесомы в своих прикосновениях. Он обвёл ими бархатные щёки, долго и сосредоточенно глядя ему в покрасневшие от слёз иллюминаторы — за ними только крушивший паруса шторм; затем мазнул по губам, рисуя самыми кончиками контур, задерживаясь на родинке. Протест во взгляде по-детски честных глаз отыскать так и не смог. Поэтому приблизился: едва коснулся кончиком носа, возбуждённо выдыхая внутренний жар, опаляя им юношеские губы, сводя с ума не только Тэхёна, но и себя, взрослого мужчину, самого. Губы об губы — неосторожно, по встречной; лобовое. Потому что кому-то не терпелось. Тэхён поспешил, не способный терпеть шторм внутри, взвывший с новой силой. Он метнулся следом за разломанными в щепки кораблями, нырнул в самые недры морской глубины внутри себя. Суетливо ухватился сначала за ласковые тёплые руки на своих щеках, а потом — за плечи, как за спасительный круг, только бы не утонуть, в чувствах сбивая рубашку в кулаки, доверяя Чонгуку своё измученное тело, даря разрешение обнять себя за талию, чтобы стать ещё ближе. Тянул с собою на дно. В тот момент мужчина мог делать с ним что угодно, и он бы безоговорочно послушался. В первый раз не успел распознать, во второй — не мог перестать вкушать. Губы у Чонгука грубоватые, бесстыдно-жадные и такие влажные, крепкие, властные, способные взять под контроль всё его малокровное естество. Сминали, ласкали, направляли неопытного, дрейфуя от нежности к ещё совсем незнакомой страсти. А потом оторвались, чтобы ознаменовать погибель: — Могу я сделать кое-что ещё? Не бойся. Если не понравится — оттолкни меня. Тэхён с зардевшимися щеками и явным головокружением ничего не соображал. Только видел. Его лицо напротив, черноту затягивавших в дёготь глаз, блеск своей слюны на мужских губах. Чувствовал. Горечь полыни одеколона, дыхание огнистое, не боящееся морского шторма, одуряющую тяжесть рук на своей талии. И думал отчаянно лишь о том, что ни при каких условиях не оттолкнёт. Что такое «кое-что», он понял сразу, когда его вновь притянули близко-близко, стерев лишние сантиметры-миллиметры. От напора почти задохнулся. Губы впились резче, увереннее, жёстче, и вот, в рот скользнул чужой язык, столкнулся с его собственным сперва неловко, тут же — задавая жгуче-знойный темп. Издав невнятный полустон, Тэхён бездумно распахнул рот шире, теряя равновесие, и схватился за линию плеч. Чонгук удержал бы его в своих руках, но всё же прижал собою к стене. Вжимал в неё всем своим телом, дыша тяжело, огнедышаще, лаская губами, языком, доводя до истомы одним только поцелуем. Ещё немного, и проглотил бы. Книжки, фильмы, картины — всё глупость. Так Тэхён подумал. Будучи падким на недоступную прежде близость, он много читал, много видел, много фантазировал. Но ни один язык, ни одни буквы, никакие трепетно-тонкие мазки красок и псевдо-страстные взгляды актёров не могли породить в нём то чувство, вспыхнувшее разрядом тока благодаря Чонгуку. Дурманом по венам, наркотиком, чёрт-знает-чем, но чем-то, что определённо вызывает зависимость. Ведь он уже тогда сбито шептал лишённое дыхания «ещё». Ток и вода — сочетание смертельное. Тэхён позволял себя терзать-целовать, пустившись вплавь за бурным течением, хотя плавать вовсе не умел. Было так жарко и вместе с этим до дрожи холодно, что он неосознанно сам лез в мужские жаркие руки, с неописуемым упоением ощущая: прикосновения — за гранью понимания, ощущения, осмысления. Всё это было по-прежнему неправильно, но тогда тревожило в последнюю очередь. Он отпустил изнурявшие мысли, на последствия упёрто закрыл глаза, теряясь в измельчавшей воронке морского шторма, что затягивала смертельным водоворотом обоих. Чонгук бережно придерживал его затылок: пальцы в волосах лишали всякого рассудка, которого у Тэхёна за тот вечер почти не осталось. — Как можно быть таким красивым? В темноте влажные губы обожгло шёпотом. Смущение. Голое, очевидное, алыми ма́ками на щеках. Тэхён задрожал, не силясь разомкнуть потяжелевшие веки. И даже не заметил, как развязанный прежде чужой галстук капитулировал от его же несдержанности. — Не смущайте меня... Чонгук рыкнул, оставляя смазанный мокрый след губ на щеке. — Ты снова со мной на «вы»? — Поцелуй, — исправился. — Так хочется? — Ещё. В глаза смотреть стыдно, но он заставил себя: Чонгук с какой-то неописуемой выдержкой притормозил, что вынудило распахнуть глаза. От вида мужчины бросило в жар — от былой безмятежности не осталось ни следа, Тэхён впервые видел его таким: распалённым, взбудораженным, одержимым. Живым. Между тёмных бровей залегла морщина грандиозного сосредоточения. Чонгук хмурился, разглядывая лицо в своих ладонях. Вечно стылые глаза тогда горели до сумасшествия ярко. Тэхён же был готов дать себя сжечь живьём. Никакое бы море внутри не спасло. Он в его руках выглядел так правильно, умещался в них и был обольстительно спокоен, ведь уже совсем размяк, расплавился. Юношеские глаза потемнели, их беспардонно затопила чуждая похоть. Тэхён, смутившись от своей смелости, лихорадочно потянулся к губам, которые, попробовав, не желал отпускать, потому что так ни о чём не думалось. Но Чонгук остановил. Увильнул мягко, ловя вертлявую голову, обнимая щёки снова, нежась кончиком носа о его, с родинкой на кончике. Поцеловал её, крохотную. Чересчур личный жест, о таком, вообще-то, нужно предупреждать, — Тэхён испугался за собственное сердце, которое забилось в истерике по зубчатым клифам-рёбрам. Чонгук оставил ещё один поцелуй на щеке, пробежался горячим дыханием вдоль виска и нежно коснулся его губами. — Ты весь холодный. Я принесу полотенце. Тэхён будто остолбенел. Не надо, уничтожил одну мысль, не уходи, не сейчас, поразил гарпуном другую, не разрушай этот момент, не бросай меня. Не проронив ни слова, каждую ликвидировал, стёр в пыль, размазывая ту по стенкам пустой черепной коробки. Пришло время выплывать на берег. Чонгук утешающе погладил подбородок, взял за руку и усадил на кровать. Стоило ему пропасть из поля зрения в ванной, Тэхён осознал, насколько сильно продрог и опустел. Эмоции требовали выхода, а после себя оставили бездонный сосуд, по которому гуляло въедливое эхо чужого шёпота, мокрых звуков липкой близости. Без Чонгука разом стало так холодно, и виной тому была не мокрая одежда. Вяло моргая, он смотрел в одну точку, несмотря на тишину и молчание чувствуя необходимое успокоение, что растекалось от груди по венам. Руки и ноги, набитые ватой, не двигались. Шторм стих, но обещал вернуться, громыхая отдалённо на горизонте. Губы, опалённые, ещё жгло. Адски. Когда Чонгук вернулся, посмотреть на него Тэхён не осмелился. Он заставил снять мокрую насквозь футболку, обтёр его полотенцем, бережно растирая бледную гусиную кожу, чтобы согрелся, а затем достал из чемодана первую попавшуюся тёплую кофту и укутал в неё. Никаких лишних касаний, будто не зажимал его минутами ранее. После принёс фен и продолжительно сушил непослушные волосы, причёсывая. И всё это продолжалось молчаливо, чутко, осмотрительно: обращался с маленькой хрупкой куклой, чьё спокойствие боялся нарушить. Тэхён больше не силился смотреть на него, пропав в смущении. — Давай отдохнём, ложись спать. Завтра мы поговорим об этом, если ты захочешь. Шёпот раздался на уровне уха, он не успел сообразить, как уже хорошо знакомая ладонь легла на щёку. Чонгук оставил ласковое касание губ в районе виска. Тэхён забрался под одеяло прямо в джинсах и свитере, уместив тяжёлую голову на подушку, и спрятался по самый нос. Согреться успел, но явная необходимость скрыть своё смущение вынудила залезть в ракушку, выброшенную на берег. Чонгук начал собираться, ведь оставаться не планировал, но сам не ожидал трепетного касания руки, ухватившейся за запястье. Тонкие пальцы держались намертво. Нуждающе. Тэхён, из-под опущенных ресниц смотревший вымученно и устало, молча просил остаться. Тогда больше всего на свете нуждался в чувстве защищённости. Имя Чонгука, вопреки из последних сил сопротивлявшейся воле, успело стать его синонимом.