Я убил Пересмешника

ты прав, что толку сожалеть! лети же,

пока ты не погаснешь на ветру.

должно быть, мудрости твоей нехитрой хватило догадаться, что рука,

протянутая мной над бездной, разделившей нас с тобой,

зла не таит и жизнь твою не сгубит.

не сгубит, верно;

но и не спасёт.

Р. Фрост

Наше время

hildur guðnadóttir — trial of the century

Заключительный перед промежуточным брифингом отдела день в стенах академии Чонгук решил провести за изучением диссертации профессора Хатта, а для этого нужно было получить доступ к ней. В архив он послал Кевина, но тот вернулся с пустыми руками. Сотрудники явно не хотели, чтобы следствие совало свой длинный нос в учебные дела, и прикрывались всяческими отговорками вроде того, что это — «‎неприкосновенная собственность Академии им. Роберта Бёрнса». Разумеется, Чонгук понимал: на этом настаивал некто свыше. Но ему была неясна эта необоснованная, на его взгляд, секретность профессорской работы, к тому же незаконченной. С ним всегда был его особый талант — способность заговорить абсолютно любого, поэтому он не поленился и отправился в архив самостоятельно. Как только лимонничать с ним стало невмоготу, молодая сотрудница, которой не посчастливилось встретить его в этот пропитанный октябрьской моросью день, позвонила Фаустусу и заявила, что сейчас же направит инспектора Чона к нему. Ректор, сославшись на большую занятость, ожидал в своём кабинете, куда девушка любезно согласилась проводить Чонгука, в обществе которого находиться становилось невыносимее ввиду его излишней привлекательности. Под деспотичное влияние попала мгновенно. По пути она лепетала об успеваемости студентов, о том, что в конце прошлого учебного года академия заняла аж третье место среди всех учебных заведений острова. А ещё, с чрезмерной гордостью, о том, что за последние годы средний коэффициент умственного развития их учеников повысился аж на целых пять процентов. Чонгук понятия не имел, насколько это хорошо, но архивистка была этим так горда, будто она сама была к этому как-то причастна. Все до единого в этом месте казались одержимыми воспеванием академии. — Подождите, пожалуйста, здесь. Господин Фаустус пригласит вас. Я попрошу сделать вам кофе. А сама, повернувшись на каблуках, убралась восвояси. Чонгук никаких приглашений не ждал. Он несколько раз предупреждающе постучал в дверь, после дёрнул ручку и зашёл в кабинет. Ректор, не ожидавший, что его застанут врасплох, оторвал взгляд от бумаг в руках и взглянул на гостя с нескрываемым недовольством поверх строгих очков, но тут же умело вернул лицу совершенный вид. — Инспектор! — он приподнялся из большого кресла, обитого кровавым бархатом, и протянул руку. Чонгук пожал ту следом. — Прошу меня извинить, я — раб этого места, — Тео развёл руками, намекая на кипу бесчисленных документов и книг, заполонивших стол. — Что-то случилось, что вы решили посетить меня лично? Вы немного разочаровали меня своей настойчивостью. — Как и вы меня своей осторожностью, — Чонгук опустился в кресло напротив с намёком, что заглянул не на пять минут. — Вам уже донесли, что мне нужна копия диссертации Хатта. В архиве отказали и предложили запросить её напрямую у вас. — Увы, это неприкосновенная собственность наше... — Это я уже слышал, причём трижды, и всё от разных людей. И вряд ли это решение было принято рядовыми сотрудниками, — он прервал на полуслове. — К чему эта секретность? Что в ней такого, чего я не должен знать? — О какой секретности идёт речь? Это обычная практика, мы в праве не предоставлять плоды академической деятельности наших преподавателей каким-то третьим лицам. Тем более тех, кого с нами больше нет. — Я не «‎какое-то третье лицо», а следствие, — тон у Чонгука остался строгим и упрямым. — У меня есть официальное разрешение для доступа к личным документам или архивам, но вы, почему-то, продолжаете упрямиться, — его не отвлекла секретарша, которая принесла две чашки кофе и вазочку с сахарным печеньем. — Поймите, — Тео снял очки, без которых мгновенно стал выглядеть менее высокопарным, — мы защищали, защищаем и будем защищать интеллектуальный труд наших сотрудников и студентов. Диссертация господина Хатта — его личное наследие. Мы не раздаём доступ к таким материалам просто так. — Что мне, станцевать вам? — бросил с усмешкой. — Что это за идеи столь сокровенные, что вы вынуждены их защищать? Дело ведь не в конфиденциальности, а в том, что эта диссертация может быть связана с его смертью. Чонгук его раздражал — это было ясно, как майский день, но Тео старался сдержать нахлынувшее раздражение. Он надел очки, вернув лицу острую серьёзность, и отпил немного горячего кофе, видимо, чтобы унять нервозность, что была не в силах ускользнуть от Чонгука. Ректор расплылся в вежливой улыбке, но улыбка эта так и не тронула его тёмные глаза. А потом выдал короткое: — Чего вы хотите? — Понять. Ответ его не обрадовал, а Чонгук больше ничего не сказал, словно всё и так должно было быть ясно. — Не думаю, что это может быть полезно следствию — вы же ничего не понимаете в социологии. Но если вы продолжаете настаивать, думаю, я могу поделиться какой-то частью работы. Хотя бы для общего понимания, — он подвинул серебряный поднос с чашкой и печеньем поближе к Чонгуку. Задабривал, не иначе. — Вам нужна его последняя диссертация? — Да. Что-то там о самоубийстве. — «‎Этюд о самоубийстве» — краткое название работы, — поправил его Тео, выглядя слегка оскорблённым. — Полное — «Аномия и кризис идентичности: социологический анализ самоубийства через призму утопического совершенствования общества». — Вы так хорошо помните название? — Я перечитывал её дважды после случившегося. Пытался понять, почему всё так вышло, — голос пропитался сожалением. — Боюсь, что у Бенджамина действительно были проблемы с восприятием себя, своей деятельности как из-за общества, в котором он оказался, так и из-за своих личных психологических проблем. — Поясните. — Работа исследовала феномен аномии в рамках современного общества, но не в её традиционном понимании — как потерю норм и ценностей. Бенджамин пытался понять, как стремление общества к идеалу может усиливать эту аномию, провоцируя разрыв между реальными достижениями и ожиданиями. — Почему он вообще изучал стремление, как вы сказали, к идеалу? — Скорее всего, на это повлияли мы, — ответил Тео. — Я уже говорил, не все готовы учиться и работать здесь. Мы стремимся к совершенству во всех аспектах обучения, и бывает тяжело поспевать за нами. Насколько я сам понял из прочитанного, профессор писал об идеализированных образах людей и целей, которые разрушают индивидуальную идентичность человека и порождают чувство отчуждения от коллектива. Это отчуждение приводит к кризису идентичности, который Хатт и рассматривал как основной фактор, способный подтолкнуть людей к самоубийству. В общем, это про влияние коллективной воли на человека и его выбор. — То есть, — у Чонгука на лбу появилась глубокая морщина сосредоточения, — аномия возникает, когда требования общества к идеалу настолько далеки от реальности, что человек теряет ориентир. Это приводит к кризису идентичности и усиливает личную изоляцию, когда он не может найти своё место в этом самом обществе? — Всё верно. — Считаете, он описывал свою жизнь? Испытывал одиночество и бессмысленность, что увеличили вероятность саморазрушительного поведения? — Я ничего не считаю, — прервал ректор будничным тоном. — Я жду вашего вердикта, инспектор Чон, и надеюсь получить его в скором времени. Следствие мешает учебному процессу. Чонгук и ухом не повёл, но слова из виду не упустил: неужели ему, столь сердобольному и благородному, каким показался ранее, без разницы, чем закончится дело? — Его тема звучит как нечто большее, чем исследование социальных конфликтов. Тео пристально смотрел на него, но воскоподобное лицо осталось нейтральным. — Его труд не был лишён философской глубины, если вы об этом. Но, повторюсь, он изучал исключительно теоретические аспекты. — Теоретические аспекты, которые тянут за собой весьма тяжёлые ассоциации, не находите? Общество как механизм, коллективная воля, стремление к идеалу, — Чонгук также внимательно смотрел мужчине в безликие глаза своими зверски уверенными. — Все это больше похоже на социальный манифест. — Мне кажется, вы ищете смысл не там где надо, — Чонгука это не задело, он лишь усмехнулся себе под нос. — Бенджамин занимался исключительно научным анализом, отстраненным от каких бы то ни было прямых выводов. Идеализация обществ — это средство понять природу аномии и социального стресса. В конце концов, мы с вами не смогли бы залезть к нему в голову и узнать, откуда он это взял. — Значит, вы уверены, что он не пытался залезть туда, куда не следовало? Не зря же вы так печётесь о конфиденциальности. Пауза. Фаустус долго и пристально разглядывал его: то ли подбирал слова, то ли оценивал, стоило ли ему нагрубить и прогнать — на лице чёрными штрихами расцветало раздражение. — О чём вы говорите? — Я следую за вашей мыслью, не более. — Понятия не имею, о чём вы. Мы приняли решение уважать личные исследования господина Хатта, ограничив доступ к ним, чтобы избежать неправильных трактовок. Работа не была опубликована официально, — Тео с гордо поднятой головой держал оборону. — Некоторые темы требуют тщательного подхода. А мир не всегда готов правильно воспринимать сложные концепции. — Вы про евгенические настроения? Чонгук замолк, ответная реакция не заставила себя ждать. Ректор нахмурил тёмные брови, словно услышал нечто абсурдное. — Что за чушь? Откуда вы это взяли? — С ваших слов. Вы же не даёте мне изучить работу самостоятельно. Он выдержал паузу, чтобы утопить раздражение в кофе, а потом произнёс с заметной напряжённостью: — Инспектор, если вы предполагаете, что его интересы могли пересекаться со столь неприемлемыми взглядами, то это только ваши домыслы, прошу оставить их при себе, — Тео не скрывал усталости от этого допроса. — Мы не поддерживаем и не продвигаем подобные идеи в нашем учебном заведении. Почему вы так хотите увидеть её? — А почему вы так не хотите показывать её мне? Простая защита интеллектуальной собственности? — В некоторых трудах есть тезисы, которые могут быть неправильно истолкованы. Мы, как научное сообщество, должны учитывать общественные последствия и возможные реакции на исследования наших преподавателей. На этом я хотел бы закончить нашу беседу, у меня много дел, — оборвал его грубее обычного, не дав ни шанса на продолжение. — Я предоставлю копию полиции в ближайшее время, у вас будет возможность убедиться в правдивости сказанного мною здесь и сейчас. Вот так легко дошли от «какой-то части, которая может быть полезна» до полноценной копии. Чонгук выглядел удовлетворённым, едва заметно дёрнув уголком строгих губ. — В академии уже бывали неприятные истории? — Неприятные истории? В каком смысле? — Драки, наркотики, воровство, несчастные случаи. — Никогда. У нас вообще не было проблем с законом до этого момента. — Может, какие-то проблемы, связанные напрямую со студентами? С их семьями? — К чему вы клоните? — Я задаю вопросы. Фаустус был не в силах с ним справиться, хотя выглядел довольно мудрым, сдержанным и осмотрительным человеком. Правда, в отличие от их первой встречи, сейчас казался крайне уставшим и нервным, будто, помимо несчастного случая с профессором, ему докучало что-то ещё. — Вы уже пытаетесь нас в чём-то уличить? Обвинить кого-то из нас? — Где вы услышали обвинения? Повторяю, я задаю вопросы. И заметьте, только те, которые считаю нужными. — Никаких проблем у нас не было, — отмахнулся. — Я хотел вас предупредить ещё при нашей первой встрече, но скажу сейчас. Здесь всё основано на принципах единства, здесь — храм науки. Здесь люди живут и работают бок о бок, трудятся над единым целым. Обвинить одного из нас — значит обвинить нас всех. Будьте осторожны в своих действиях и высказываниях. Это была не угроза, скорее совет, но звучало неприятно жёстко. — Буду, господин Фаустус, — в уголках его глаз промелькнула подруга-ирония. — Так что насчёт студентов и их семей? Никаких проблем? — Никаких, известных мне. — Что насчёт Сюзи Моэм? Знаете такую? Фаустус поднёс чашку к губам, но отпить не решился. — Я не могу знать всех студентов поименно. Более того, я уже два года не веду лекции. — Я напомню. Студентка старших курсов, ассистентка господина Хатта. Отчислилась из академии в прошлом году. Чужое лицо отозвалось попыткой перерыть недры памяти. — И что с ней? — Какова причина её отчисления? — Неужели вы думаете, что я буду держать такую информацию о каждом студенте в своей голове? Тогда я тут же сойду с ума. — У вас часто отчисляются студенты? — с нажимом непреклонно продолжал Чонгук. — Бывает, как и в любом учебном заведении. — Но вы же не «‎любое» учебное заведение. И какие причины самые частые? — Всё указано в архивах. — Предлагаете мне перерыть весь архив лично? Я с этим справлюсь, — голос его стал жёстче, он и так слишком долго ходил вокруг да около и церемонился. — А вы готовы терпеть присутствие полиции на территории вашего учебного заведения неопределённый срок? Фаустус потемнел, явно оскорблённый чужим тоном и промёрзлым взглядом. — Многие студенты отчисляются за неуспеваемость — либо с нашей инициативы, либо добровольно, так как им становится тяжело справляться с учебной программой и нагрузкой. Кто-то отчисляется в связи с переездом, большинство наших студентов из обеспеченных семей, многие хотят жить в большом городе или даже другой стране. Скорее всего, мисс Моэм не стала исключением. — Причина не указана в её личном деле. Почему? — Откуда мне знать? — гаркнул Тео. — Мы не несём ответственность за наших бывших учеников. Почему бы вам не связаться с ней лично для допроса? Я честно не понимаю, к чему эта беседа, и что вы прицепились к этой мисс. У меня нет на это времени, инспектор Чон. — Я бы связался с ней лично, если бы в её личном деле были указаны хоть какие-то контакты. Но кроме имени, даты рождения и места проживания родителей — матери — там ничего нет. По непонятной мне причине. По адресу проживания её семьи уже более трёх лет живут другие люди. То есть, её мать куда-то исчезла ещё до отчисления девочки. Ректор слушал и делал это очень внимательно, а после того, как Чонгук затих, тяжело вздохнул. — В чём заключается ваше подозрение? Очевидно же, что семья Моэм переехала, а дочь забрали чуть позже. — Если бы для меня это было очевидно, я бы не сидел в этом кресле. Переезд семьи не объясняет отсутствие контактов, как и то, что в архиве почти не осталось сведений о её обучении. Как будто девочку просто стёрли. — Вы переоцениваете свои догадки. Это старое учебное заведение, и мы поддерживаем старые традиции. Большинство наших процессов до сих пор не автоматизированы. Возможно, какая-то информация была со временем упущена. Это обычная ошибка в документации. — Что-то много ошибок для одного случая. Советую навести порядок в архивах. — Приму к сведению. Оба смотрели как два обозлённых волка, готовых в любой момент броситься друг на друга, но оба — грамотно собраны и до болезненного сдержаны, ни до оскорблений, ни до, тем более, перепалок дело не опустится. Внезапно дверь бесцеремонно распахнулась, в кабинет кто-то поспешно влетел — из-за большого кресла Чонгуку было не видно (как и он сам оставался незаметным). — Тео! Представляешь, эти идиоты привезли пять ящиков белых лилий, — за спиной высоким напевом зазвенел знакомый голос, сразу после перед глазами выросла точёная фигура Джуда Монро — собственной персоной. Не заметив Чонгука, тот порывисто подошёл к столу и бесцеремонно бросил документы перед лицом ректора. — Что мне теперь, поминки устраивать? — Господин Монро, — Фаустус сухо прервал его эмоциональное излияние, — здесь люди, вообще-то, обсуждают самоубийства. А вы, со своими лилиями, учитесь стучать в дверь. Судя по всему, Монро услышанное не столько не понравилось, сколько удивило — похоже, он ожидал совсем другого отношения к себе. Он слегка растерянно посмотрел на кресло, заметил Чонгука и тут же вновь стал безупречным, как тогда, на допросе. От фамильярности, которую, судя по всему, эти двое позволяли себе наедине, не осталось ни следа. — О, детектив, — Монро расплылся в улыбке, но глаза остались выцветшими. — Прошу меня простить за бесцеремонность. Я совсем с ума сошёл с этой подготовкой ко дню рождения школы... А у вас тут, — оставил паузу, взглянув на поднос с кофе, к которому Чонгук так и не притронулся, — допрос или кофе-брейк? — Мы уже закончили, — поднявшись с кресла, Чонгук бросил на Фаустуса беглый взгляд, тот не перечил — даже слегка воспрял. — Благодарю за беседу, господин, и жду копию работы сегодня до вечера. Хорошего дня. Ушёл беззвучно, оставив этих двоих обсуждать белые лилии, дни рождения или поминки — чёрт разберёт эту элиту и их величайшие проблемы.

✾ ✾ ✾

На рассвете следующего дня, когда наступило время ехать обратно в Глазго, Чонгук решил вернуться в белую комнату — или корпус общественных наук — и ещё раз осмотреться напоследок. Что-то, свербящее в груди, не давало покоя: уже второй день его упрямо преследовало желание пройтись по залу, где оборвалась жизнь Хатта, и немного подумать в одиночестве. Чуйка, совершенствующаяся годами благодаря службе, очень редко его подводила. Наручные часы показывали полседьмого. Спокойствие, как любовник, которого обычно прячут от чужих глаз, расставалось с ним на рассвете. Вокруг — ни души. Чонгук докуривал, стоя на крыльце у двери, которая в день убийства была точно также раскрыта нараспашку. Именно по этой самой песчаной дороге Хатт шёл откуда-то, затем зашёл внутрь здания, а дальше — бух, выстрел — была стрельба рядом с лестницей. Потушив сигарету, он последовал за тенью убитого в ныне пустой зал. Место, где две недели назад остекленело тело, поблёскивало совсем тусклым переливом разноцвета от витража на потолке. Никакие улики Чонгук искать не собирался. Прошло достаточно времени, если здесь нечто, по какой-то причине ускользнувшее от следствия, и было, найти его не представлялось возможным. У него уже сложилась версия насчёт всего произошедшего, но покоя не давал шифр, ожидавший своего криптографа. Сокджин пригласил своего старого коллегу и по совместительству близкого друга ещё со школьной скамьи — Мин Юнги. Тот, на самом деле, занимался криптографией только последние десять лет (и сильно преуспел в этом — нашёл своё дело), а прежде работал в области криминальной психологии. Чонгук взглянул на витраж. Оттуда на него в ответ глядел всё тот же Катон, не испорченный временем. Так и смотрели друг на друга добрые пять минут. Это тоже не давало покоя: был ли Хатт фанатиком символизма и совершил самоубийство в этом месте специально как акт самопожертвования во имя чего-то неясного, или это всё — просто случайность? Чонгук присел на лестницу, прямо на ступеньки, и взглянул на место преступления под новым углом. Судмедэкспертиза гласила: стрелял или сам, или некто другой, прижавший дуло к его груди. Выяснить точно не удалось. Самоубийство? И не в голову, как это обычно бывает, а в грудь. Был ли в этом какой-то смысл? Судя по всему, Хатт был человеком философского нрава, так что и для смысла оставалось местечко. Вокруг витража разглядел блёклые серые буквы, что тянулись каймой по всей окружности. Разобрать текст не представлялось возможным как из-за тусклости выцветшей, местами облупившейся краски, так и из-за того, что язык был Чонгуку незнаком. Про себя отметил: это тоже нужно будет показать Юнги. От зоркого глаза не ускользнула маленькая деталь. В одной из балясин, подпиравших поручни перил, заметил уродливую трещинку — она-то и привлекла внимание, — в которой застрял обрывок ткани. Совсем крошечный, тот был почти незаметен при обычном взгляде на лестницу, но вблизи было понятно, что это нитки от какой-то сине-белой ткани, похожей на платок — настолько тонкой. Чонгук сделал фотографию на рабочий аппарат, затем, поковырявшись пальцами, всё же достал кусочек ткани. Конечно, во-первых, это могло быть что угодно и принадлежать кому угодно (от любого студента до уборщицы). Во-вторых, это могло не иметь к следствию ровно никакого отношения. Но Чонгук знал — всегда лучше пере-, чем недо-. Было непонятно. То ли слишком глубоко рыл, то ли — полз в правильном направлении. За последние годы работы Чонгук, на самом деле, утратил не только свою уверенность в том, что всё ещё был способен работать в органах, но и нечто похуже: себя. Cul de sac — с французского «‎конец улицы»‎. В простонародье — тупик.

✾ ✾ ✾

jóhann jóhannsson & jonas colstrup — fate

Звонил телефон. Громко, надоедливо, очень упрямо. Тревога проснулась раньше него. Ресницы задрожали, следом дёрнулись замёрзшие пальцы. Тело напугало непривычной слабостью, казалось, что даже руки поднять бы не смог. Голова, едва ли успевшая успокоиться, вновь начала трещать по швам. Тэхён с непосильным трудом приоткрыл тяжёлые веки, не соображая, где находится. В своей маленькой комнатке был один, как всегда — и слава Богу. Из открытого нараспашку окна несло затхлой сыростью: капризный Эр, дитя безмолвного Фёрт-оф-Клайда, снова глухо рыдал на ночь глядя. Хотелось зажать уши от этой оглушающей в безмолвии трели и запустить в телефон чем-то тяжёлым. Каким-то чудом смог проснуться — перед этим выпил таблетку снотворного, чтобы этот день поскорее закончился. Нашёл себя на кровати, прямо в рубашке из чёрного шёлка и брюках, что безбожно помялись. В чём пришёл с занятий, в том и заснул. Перед кроватью, на полу заметил ворох разбросанных бумаг, тех самых, которые ему передал Чонгук. С текстами, высеченными лезвием на теле Бена. Начало мутить. Смотрел на них, словно забыл, что сам их разбросал и сидел до позднего вечера в тщетных попытках разобраться хоть в чём-нибудь, чирикал символы на бумаге. А потом выпил спасительную пилюлю и уснул, потому что мысли не давали покоя — больше не мог терпеть их пытку. Телефон всё ещё упорно действовал на нервы. Брать трубку не хотелось больше всего на свете, только делать этого нельзя, если не нужны проблемы: часы на тумбочке показывали без пятнадцати полночь, в такое время Тэхён обязан быть в своей комнате. На крайний случай — в квартире в городе, но об этом следует предупредить руководство заранее. Чем дольше звонили, тем больше понимал: не просто так. Тэхён бессильно сполз с кровати, почувствовав себя крайне тяжёлым и неуклюжим, потому что что руки, повисшие плетьми, что ноги казались набитыми пухом. Колебался пару секунд и всё-таки снял трубку, по привычке оттянув провод, чтобы не барахлил: — Да? — прохрипел, будто сутки не разговаривал. — Эшфорд? — на том конце послышался низкий голос Фаустуса, даже поздним вечером звучавший авторитетно. В какой-то степени Тэхёна настигло облегчение — это не самый худший вариант, кого он мог услышать. — Я. — Где тебя носит? — Я спал. Почти полночь. — Всё на свете проспишь. Спустись ко мне в гостиную. Есть разговор. — Сейчас?.. — проблеял Тэхён с надеждой, что тот всё-таки сжалится. — Я сказал «‎спустись». Значит да, сейчас. Фаустус, на самом деле, являлся относительно меньшим злом, с которым он мог бы столкнуться, поэтому и перечить ему не хотелось. Тэхён сказал, что явится через десять минут — нужно было привести себя в порядок (или хотя бы прийти в себя), — но мужчина дал ему пять. Не успел не спросить, не уточнить, что стряслось в такое время — ничего, тут же раздались короткие гудки, в тишине комнаты звучавшие совсем уж удручающе. Пугали. Он, всё ещё пребывая под действием седативного, какое-то время бездумно пялился в чёрное окно, на засыпающий лес, шуршащий обглоданными ветками. За кружевными занавесками наклёвывалась октябрьская ночь, тихая и дивная, с одной-двумя звёздами, что цеплялись за давно пожелтевшие деревья. Из открытого окна дуло ветром-солью, который принесло с моря, прятавшегося за этим самым лесом. Если приглядеться, можно было увидеть его скромные холодные блики. Промёрзнув до костей и всё же собравшись с духом, Тэхён переоделся в спортивный костюм, спрятавшись в безразмерной синей кофте, и, наспех пробежавшись пальцами по волосам перед зеркалом, отправился в гостиную. Та находилась в корпусе, доступ к которому был только у руководства академии и некоторых приближённых. К счастью (скорее, к не), Тэхён обладал такой привилегией. Зал впечатлял размерами: роскошные ковры, выполненные на заказ и привезённые издалека, поглощали шаги, а гигантский камин заменял любые источники света. По стенам тянулись полки с бесчисленными рядами книг — и это была лишь малая часть библиотеки семейства Фаустус, которым не хватало места в его личных хоромах. В зале его ожидали трое, три пары глаз уставились на него из сумрака. Фаустус расположился на диване в объятиях вальяжности, которую позволял себе крайне редко, с мерцающим стаканом горячительного — Тэхёну не нужно присматриваться, Тео всегда пил только выдержанный виски. Монро, в шёлковом цветастом халате нараспашку, растянулся на винтажной кушетке неподалёку в компании джин-тоника. Арсон не пил. Сухо терпел их компанию. Увидев Тэхёна, не смог сдержать улыбки, полной облегчения, и даже подался вперёд, но вовремя себя остановил и остался сидеть на пуфике у трещащего камина. Судя по его сникшему виду и опустевшему взгляду, ему уже за что-то досталось. Страшно ли было Тэхёну? Не совсем, к их обществу и порой из ряда вон выходящим выходкам он уже привык, насколько это было возможно. Тем более его личного Damnator'a, к счастью, здесь не наблюдалось. Такими прозвищами, кстати, он разбрасывался только в своей голове. — Боже, ну и видок у тебя, Эш, — протянул Монро вместо приветствия, — уже даже дорогие шмотки не спасают. — Что случилось? — вопрос был обращён ректору, задира-искуситель его волновал в последнюю очередь. Вместо ответа Фаустус как-то слишком долго помешивал виски в стакане, было слышно тонкое дребезжание льда. Дурное предчувствие никогда не ошибалось. На и без того пасмурном небе сгущались тучи. — Это я у тебя хочу спросить, Вантэ. Что у тебя случилось? Без тени сомнения: — Я в порядке. Если перед Чонгуком Тэхён играть не умел, с ними успел научиться. Роли прописаны давно. — Хорошо, — Тео был слегка пьян, поэтому говорил неспешно и размеренно. — Присядь, не стой столбом, не чужой же. Хочешь чего-нибудь выпить? Джуд, плесни ему. Монро вздрогнул, молниеносно бросив ему в спину полный высокомерия взгляд, будто услышал в свою сторону колкость. Увы, Тео — один из двух людей, чьей воле он не смел перечить никогда (второй — его старший брат), поэтому, плавно соскользнув с кушетки, Джуд с гордо вздёрнутым подбородком послушно прошёлся мимо присевшего на край дивана Тэхёна к бару. Тео сначала долго и пристально всматривался в его глаза, что не выражали ничего, а потом начал проповедовать отеческим тоном: — Тебя в последнее время совсем не видно. Юркаешь из класса в класс, на обед и даже на кофе не заглядываешь, собрания пропускаешь, участия в подготовке к празднику не принимаешь. Скажи мне, ты прячешься от нас? Отчего-то по спине побежал холодок, и виной тому была то ли вкрадчивая интонация, с которой тот говорил, то ли хитро-издевательский взгляд стреляющих глазок Монро, маячившего где-то на периферии. Тэхён ненавидел тандем этих двоих, но сейчас был искренне благодарен, что именно Фаустус вёл беседу. В таком случае маленькая, злая собачонка обычно меньше себе позволяла. — Не прячусь, — Тэхён старался скрыть нервозность в голосе. — Я приболел. Часто нахожусь в городе, оттуда ближе добираться до больницы, ты же знаешь, курс капельниц... Звучал слегка неуверенно, как будто врал. Он врал, но не о своём местонахождении, а о том, что не играл в прятки. В последнее время к ним пристрастился. — Как твоё здоровье? — Да, Эш, как твоя лебединая шейка поживает? — вавакнул Монро, да так остро, что Тэхён послал в его сторону уничтожающий взгляд. — Припудриваешь? — Хватит язвить, — Тео не удостоил задиру взглядом, было достаточно строгого тона. Монро отвесил сардоническую ухмылку. — Я хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. Последнее время... дела идут паршиво. У всех нас, ты это понимаешь, — Тэхён понимал как никто другой. — Надеюсь, ещё ты понимаешь, что если сделаешь что-то необдуманное, хотя бы одно, ко дну пойдём мы все. До единого здесь. После его слов вокруг образовалась такая тишина, что было слышно гул уставшего терпеть эту жизнь сердца. Тэхён смотрел на него стылыми глазами, не выражая толком ничего — ни страха, ни тревоги, копошащейся под коркой, ни преданности. Но непоправимо бледнел с каждой минутой. Фаустус — из тех людей, кого в комнате выбираешь как человека, которому ты бы смог довериться. Но как только ты узнаёшь его ближе, понимаешь, что внешность добродушного аристократа с еле уловимой паутиной седины обманчива. Волк в овечьей шкуре — не про него. Он — тьма под ликом света. Он — часть той силы, что вечно хочет благо, а совершает зло... — Я понимаю. Я осторожен. — Ты продолжаешь говорить с этим мальчиком? Детективом. Голос, ровный и тихий, затягивался вокруг его шеи как хладнокровная удавка. Нотки тревоги начинали долбить по вискам, ускоряясь. Грудь опустилась, видимо, в попытке реанимировать упавшее в пятки сердце. Тэхён нахмурил брови, будто услышал абсолютную небылицу, опрометчиво мазнул взглядом по Арсону, в чьих глазах поддержки не нашёл — тот глядел неотрывно и напряжённо. — Только в рамках допроса. Он же всех нас допрашивает, — брякнул, непроизвольно вздрогнув, когда Монро поставил перед ним стакан с джин-тоником, да так показательно, что вокруг разлетелись капли. Мол, пейте, подавитесь. — Допрашивает-то всех, но мне кажется, с тобой путается особо часто. Или мне только кажется? — вопрос с подвохом, на который отвечать было не нужно. — Пойми, Вантэ, не нужно злить ни меня, ни Джерома своими делами, которые ты пытаешься провернуть у нас за спиной. У нас везде есть глаза и уши. Тэхён холодел вопреки горящей голове: и от мертвецки-спокойного тона, и от упоминания чужого имени, и от того, что знал, на какие поступки Фаустус способен, если кто-то смел его ослушаться. На капли сожаления, ни его тени нет: за все дни после смерти Бенджамина Тэхён ни разу не увидел или услышал то от человека напротив. Всё, что беспокоило Тео — это чужое непокорное поведение и излишний интерес следствия. Тошно. — Тео, я не знаю, о чём ты, но я правда ничего не замышляю. То, что произошло между мной и Джеромом недавно — это... Не дав ему закончить, взорвалась очаровательная бомба замедленного действия: — Да хорош ломать комедию, Эшфорд, все мы знаем, что ты трахаешься с этим инспектором. Ну, или трахался, одно другого не исключает, — Монро резво вскочил с тахты. — Хватит мямлить, какого дьявола ты продолжаешь так нагло врать в глаза Ему? Он приблизился к Тэхёну настолько близко, что можно было увидеть, как ярко пылали дикие ядовитые глаза с пляшущими на дне зрачка чертями. В какой-то момент показалось, что он мог ударить, но драться Монро не умел и до такого не опускался — верхом его злости являлась театральная пощёчина, с которыми Тэхён успел познакомиться на практике уже давно, всё-таки, не первый год его знал. Тео спектаклю не мешал, и это пугало. Он расслабленно откинулся на спинку дивана, попивая виски, и смотрел на свою ручную собачонку вполне покровительским взглядом. Арсон же нервно подскочил с места, опасаясь, что Тэхёну снова прилетит, но тут же отступил, стоило Монро бросить в его сторону взгляд-стрелу на поражение. У них был уговор: он вступался за Тэхёна только в крайней степени отчаяния. Но в последнее время, в связи со сгущавшимися красками, непроизвольно рвался в его сторону при любом приближении опасности. Арсон был ровесником Чонгука, ему исполнилось тридцать шесть в прошлом месяце. А в этом аду он жил уже чуть больше десяти лет. Арсон не трус. Ему просто есть, что терять. — Сиди на месте, тебе слова не давали, — прорычал Монро в его сторону, не оценив браваду. Затем повернулся к Тэхёну заострившимся от жгучего гнева лицом. — Diabole, глупая потаскуха, как же ты меня раздражаешь, каждая деталь в тебе: твой лягушачий рот, тупые глаза... — Так ударь же меня. А то сгоришь. Монро Тэхён боялся в наименьшей степени, хотя у того тоже было достаточно власти. И злости. Он продолжил бездвижно сидеть на месте и отважно смотреть ему в безумные глаза, замечая, как по губам поплыла змеиная ужимка. До ответных оскорблений опускаться не собирался, хотя ему тоже было, что сказать. — Я отыграюсь на тебе, ещё не вечер, — процедил ядом, каждое слово — что плевком. — Так что, скажешь что-нибудь в оправдание своей лжи? — Что я должен сказать, если вам всё известно? Это моё прошлое, которое не имеет ничего общего с настоящим. Я остаюсь вам верен. Слова дались с трудом. Выслуживаться перед ними не хотелось, но и перечить было запредельно глупо: сейчас он был не на тех правах и не в той ситуации. Никакой эгиды над ним больше нет. — Веришь? — обратился Джуд к Тео, тот продолжил молча наблюдать. Монро скользко улыбнулся, глаза же остались переполнены презрением. — Кстати, Эш, тебе уже донесли, что я пригласил твоего друга на наш праздничный вечер? С продолжением, если он, конечно, сам этого захочет. Теперь сдержаться стало невозможно. Тэхён мгновенно побелел, кажется, он сейчас вообще растворится, и тут же предательски пошёл красными пятнами. — Ты сделал... что?.. Он терял самообладание, а это было грубой ошибкой. Монро же победоносно улыбался, явно был горд хаосом, который сотворил. — Я проявил уважение к нашему гостю. А что, хочешь сказать что-то против? — Ты чокнулся?! — Почему же? Уверен, ему понравятся наши утехи. — Ты болен... Тэхён сокрушённо задышал, поплыв взглядом куда-то вниз, будто пытался найти опору. Нужно было прекращать эти издевательства, только как — не знал. Беспомощность сковала намертво конечности и вместе с этим ослабила их. Присутствие Арсона ничерта не спасало, он так и кричал глазами: всё хуже, чем обычно. Обычно было плохо. Сегодня стало хуже. — Тео, — Тэхён загнанно смотрел на него в поисках капли поддержки, но споткнулся о чужой равнодушный взгляд, — почему ты позволяешь ему эти выходки?! Он пригласил полицию на бал! На бал! И это ведь он ляпнул про мисс Моэм! От напряжения вскочил на ноги. Голос сорвался, хотя кричать не собирался, но бессилие захватило с головой. Тео не терпел, когда в его присутствии повышали голос, поэтому предупреждающе обострил взгляд строгостью, несмотря на лёгкую вуаль алкогольного опьянения. — Сидеть, — Монро грубо толкнул его руками в плечи, заставив рухнуть обратно на диван. — Между прочим, я спасал твою тощую задницу, дурья ты башка. — Ты оклеветал Бенджамина! — Я? А ты так уверен, что всё о нём знал?! — захохотал так живо и весело, будто гневом подпитывался. — Твой Бенджамин, — издевательски дразнил интонацией, — уже ничего не возразит мне. А вот ты запоёшь по-другому, когда на тебя сошьют дело. И никакой корейский член тебе не поможет, отправишься гнить в Барлини. Как думаешь, сколько продержишься, пока тебя будут ежедневно драть направо и налево толпы вонючих зеков?.. Каждое слово пригвождало Тэхёна к месту, но он стойко сопротивлялся ветру, что хлестал по лицу. Когда тот закончил, всё вокруг покрылось зыбкой тиной тишины. Монро всегда много знал, даже чересчур, у него-то точно глаза и уши были везде. А он, в свою очередь, был ушами и глазами Фаустуса. — Зачем кому-то делать меня виновным? Я ни причём!.. — Это тебе так кажется, — сплюнул ядом. — Птичка напела, что ты — единственный подозреваемый. Знал бы ты, сколько мне пришлось наврать о тебе, ты бы лизал мне ноги. Хочешь попробовать прямо сейчас? Он бесцеремонно закинул ногу на диван, уместив ту между коленей Тэхёна. Халат вызывающе соскользнул — под кокетливым шёлком ничего не было. Не то чтобы Тэхён впервые видел его обнажённым: Монро не стеснялся щеголять в чём мать родила в моменты, когда они оставались наедине своим небольшим кругом, ведь считал, что у него безумно красивое тело. В это он был прав — в каждой линии, изгибе угадывались сочетание силы и грации, воплощение элегантной дерзости и притягательности. Олеандр из плоти и крови: искусно соткан, обольстительно красив и жутко ядовит. Тэхён от представшего вида отвернулся, непроизвольно сжав колени, чтобы закрыться, и на секунду плотно зажмурил веки, будто это могло помочь прийти в себя. — Джуд, присядь, — тихо пролепетал Фаустус, похлопав по месту рядом с собой. Тот передёрнул плечами, с силой толкнув ногой колени Тэхёна и напыщенно уселся рядом с покровителем. — Не нужно ругани на ночь. У нас сейчас много проблем, не стоит вносить смуту. Разберёмся со всем по очереди. Мы друг другу не враги — мы семья. Вантэ, — Тэхён, словно стоявший у стены и ожидавший расстрела, дрогнул, — ты меня услышал. Никаких дел за моей спиной. Для твоего же блага. Если захочешь со мной поговорить, знаешь, где меня найти. Я всегда рад тебя видеть. Говорил с ним, как с маленьким ребёнком, только что слёзы не утирал, но Тэхён не собирался плакать — в обществе этих людей всё уже давно было выплакано. Джуд демонстративно хмыкнул, закинув ногу на ногу, его чужой успокаивающий тон порядком раздражал. — Отправляйся спать. И ты, Арсон. Завтра жду обоих на утреннем собрании. Не придёте — я вас из-под земли достану. Звучал устрашающе спокойно — в этом весь он, нагнетал страх без особых усилий, вселял тот в души людей по собственной воле и в нём купал. Тэхён понимал: терпения у Фаустуса не так уж и много, тем более в сложившихся обстоятельствах. А это было уже не первое предупреждение. Когда Тэхён и Арсон удалились, Джуд поспешно забрался с ногами на диван, закинул лодыжки мужчине на колени и прильнул к его груди, тонкими мелодичными пальчиками стягивая развязанный галстук. В большой зале было умиротворённо тихо, камин трещал успокоением, в глазах Монро плескалось такое очевидное обожание. Он снял с Тео его чопорные очки и принялся щепетильно оглаживать пальцами лицо, местами израненное морщинами. У них большая для любовников разница в возрасте — восемнадцать лет, целое поколение. Но ни одного, ни второго это особо не волновало. Морщины на строгом лице разглаживались как по воле волшебной палочки. Мужчина смиренно закрыл веки и откинулся тяжёлой головой на спинку дивана. Монро, из обозлённой на весь мир мегеры превратившись в довольного ручного кота, нежно уткнулся подбородком в чужое плечо, не отрывая от покровителя влюблённых глаз. Тео мягко поглаживал его по ноге, убаюкивая. — Меня бесит, что ты с ним нянчишься, — несмелым шёпотом. — А меня — твоя самодеятельность. Джуд сложил брови домиком. — Я всего-то проявил гостеприимство. Ничего не будет. Обещаю... — Ты уже достаточно наворотил. — А эта подстилка?.. — это он говорил о Тэхёне, но презрения в голосе стало меньше. Добавилась некая... почтительность, словно пытался угодить. — Если бы не он, у нас было бы меньше проблем. Я давно говорил: избавься мы от него... — Какого чёрта ты мне это выговариваешь? — оборвал беззлобно и также тихо. — Для такого дела у тебя есть Джером. Джуд собрался. Вздохнул как-то с надрывом, видимо, решив, что не стоило тревожить его разговорами о пасмурном. — Что поделать, что мой брат так падок на смазливые мордашки и упругие задницы, — и уткнулся носом в шею, закрыв глаза. Смешно. Как будто Фаустус был другим. Ночная улица встретила Тэхёна жесточайшим холодом. Он поёжился от сердитого ветра, пустившегося в пляс с разрешения госпожи ночи, и скрестил руки на груди в попытке согреться в спортивной кофте. Ноябрь бесцеремонно наступал на пятки с намёком, что в этом году им было не избежать холодной зимы. В сон клонило жутко, было наплевать на всё услышанное в гостиной, наверное, из-за таблеток. Арсон жестом приказал идти за ним, чтобы составил ему компанию за сигаретой перед сном. Возражения не принимались. Они присели на одну из лавочек под навесом в закутке парка. Было так тихо, будто все вымерли. Чёрное небо плевалось противной моросью. Тэхён, игнорируя спазмы, полной грудью вдохнул запах после дождя — его любимый навеки. Где-то вдали плескалось море: его солёный воздух морозил и обветривал щёки, а глазам — разрешал плакать. Воздух был чистый — не надышаться. Или же дышалось легче потому, что рядом не было лишних людей. Арсон протянул ему сигарету и пустил по ветру с усмешкой, устало: — У твоих глаз такой отвратительный грустный цвет, Тэ-тэ. — Закрыть их и не смущать тебя? Чужих губ коснулась очередная ухмылка. Арсон прикурил, сделал несколько затяжек, глядя куда-то вдаль. Перебирал всё те же мысли, что ворочались туда-сюда, как в песочных часах. — Как дела? — Бывало хуже, — Тэхён затянулся следом. — А у тебя? — И у меня, — Арсон умел говорить удивительно успокаивающе — издержка профессии. — Когда этот доберман покинет нас? Прицепился и роет. Куда?.. Зачем?.. За какие грехи его сюда послали... — будто сам с собой общался, рассуждая. Тэхён на него не смотрел. Говорить о Чонгуке хотелось в последнюю очередь. — Я видел его в архиве на прошлой неделе, вчера. Видел выходящим из кабинета Тартара, — «‎Тартаром» они называли Фаустуса между собой. —‎ Простое самоубийство так долго не расследуется. Не знаешь, идёт ли дело к концу?.. Тэхён долго молчал. — Откуда мне знать? — нехотя заворочал языком. — Это правда? То, что сказал Монро. — Ты про глупую потаскуху? Или про корейский член? Арсон еле уловимо усмехнулся, затянувшись. — Ты же... — подбирал слова в несвойственной себе манере, но Тэхён понимал: в последнее время Арсон его опекал и старался быть аккуратным в выражениях, — знаком с ним, да? — Ты всё слышал. — Я не слышал деталей. — Я тебе о них не расскажу, — Тэхён на него не взглянул, но кожей почувствовал некую растерянность. Они не были друг другу друзьями, в этом месте вообще нельзя никого подпускать к себе ближе, если не хочешь позже получить подножку или, того хуже, по классике жанра — нож в спину. Но что-то между ними было, хрупкое и трепетное, еле трепыхающееся и болезненно-родное, что позволяло держаться вместе. Два бесконечных одиночества с неподъёмным грузом прошлого и настоящего. Они больны одной проказой — страхом без надежды. Отчаянием. — Я вас видел. Вместе. Прежде стеклянные кукольные глаза оживились. Их отравило беспокойством. — Где ты нас видел? — начал раздражаться мгновенно из-за острой необходимости оберегать всё, что связано с их с Чонгуком отношениями. — Ты всклокоченный вылетел из кабинета, после вышел он. Много ума не надо. Тэхён посмотрел на него предельно внимательно и каплю разочарованно. Арсон тут же пожалел, что вообще решил сунуть нос не в своё дело. — Мы просто старые знакомые, и это стечение обстоятельств, что мы столкнулись здесь и сейчас. У меня нет никакой связи с ним, — Тэхён говорил таким тоном, что нетрудно было понять: тему пора сворачивать. — Хотя бы ты не сочиняй обо мне историй. У меня больше... никого здесь нет. Слова согрели. Арсон смягчился, скользнул холодной рукой на его плечо и по-отечески сжал, подбадривая. — Это всё не моё дело. Я всего-навсего хочу, чтобы ты был осторожен. Сейчас оступиться легко, как никогда. Дела плохи. В последнее время тебе и так много досталось, — глаза не хотели, но шею с успевшими выцвести синяками робко осмотрели. — Монро уже знает про вас. Как бы боком не вышло. — Я сделаю всё возможное. — Как твоя шея? — Не болит, — Тэхён кинул докуренную сигарету на брусчатку, не особо заботясь о чистоте, потушил пяткой кроссовка. А затем еле слышно добавил: — Но смотреть на себя не могу. — Потерпи, — ничего больше и не оставалось. — Когда-то же мы будем смеяться. Эта тьма не может длиться вечно. От слов снова мгновенно заболело где-то глубоко под кожей, заныло так знакомо и по-родному, что захотелось тут же сменить тему. Топтались всё вокруг да около одного и того же две родственные покалеченные души, сидели, горевали в компании старой доброй безнадёги. — Как Наби? — Нормально. Хорошо. Только простужается часто последнее время, — Арсон изменился в лице, от тёплой улыбки вокруг глаз появились лапки морщинок. — Я теперь, когда приезжаю на выходные, постоянно привожу ей какие-нибудь маленькие подарки: конфетки, книжки, игрушки... И говорю, что это кто-то из леса принёс — лисичка, зайчик, медведь, — Тэхён смотрел на него пронзительно, на губах повесилась тоскливая улыбка. Больно было невыносимо. В груди тяжелело. — Так вот она теперь этот зверинец больше собственного отца ждёт и... Голос сошёл на «нет», он задумчиво смотрел в пустоту, не в силах закончить. Было заметно, как медленно, но верно полная сладости улыбка сползала горечью омрачившегося мыслями сознания. — Береги малютку. — Сберегу, — основательно, клятвой. — Моё сокровище... Арсон не трус. Ему есть, что терять.

✾ ✾ ✾

Тц. Тц. Тц. Тц. Колыбель Ньютона звенела в тишине кабинета, со своей работой справлялась из ряда вон плохо: не успокаивала. Чонгук, откинувшись на спинку кожаного кресла, лежал с закрытыми глазами, изредка перекатывая ручку пальцами здоровой руки. Вторая покоилась на груди. Тщетно пытался обнулить мысли. В кабинете господствовал полумрак, его рабочее место всегда было излишне тёмным: он не любил большие источники света и всегда ограничивался настольной лампой. Тускло мерцал монитор компьютера. Посередине педантично убранного стола покоился готовый отчёт о проделанной работе. Порядок был везде, кроме головы — там уже какие сутки царил раздрай. День был тягучим, бесцветным, ничем для него не выдающимся. За дверью глухо клубился шум: сегодня в участке собрался чуть ли не весь отдел в связи с брифингами, галдели наперебой и топали как сумасшедшие. Каждый через одного считал долгом заглянуть к боссу поздороваться: в последнего сержанта Чонгук чуть не запустил опустевшую кружку. Всё раздражало до хруста костяшек, с языка срывались только оскорбления и горечь. За последние дни стал груб как никогда прежде. Готов был обезумевшим зверем рычать на каждого, кто посмел приблизиться или, ещё хуже, обратиться к нему с «‎идиотскими» вопросами. Напряжённо потёр страдающие от рези виски холодными пальцами, зажмурил веки и грузно вздохнул, будто далось непреодолимо тягостно. Грудь — в тисках. Дурная тишина давила. Думать надо было о работе. А думал о своём птице с подрезанными крыльями. О единице его случайной погрешности. Чонгук был в Глазго, Тэхён остался в Эре. Он был не в поле его зрения, и чем больше километров между ними становилось, тем суровее и непоправимее тревога буравила грудину, метя в сердце. С собой поделать ничего не мог — воспоминания оказались жестоки. Как только закрывал глаза — мимолётно в рабочих перерывах или по ночам в тщетных попытках уснуть, — видел столь родную лебединую шейку и порочившие её следы удушья. Как ты позволил так обращаться с тобой? Какая сука посмела это сделать? Он догадывался. Нет, он был уверен, что знает. Без лишних прелюдий был готов разорвать ту голыми руками, несмотря на то, что внутри всё ещё голубились три сестрицы: и обида, и боль, и избитая гордость — пережитки прошлого. От абсурдности позволенных себе мыслей злился. Но ведь никто же, кроме него, об этом не узнает?.. Чонгук редко признавал свои слабости, коих с годами становилось всё меньше, но сейчас, именно сейчас, он сожалел. Острое чувство было ему знакомо отдалённо. Надеялся, что распрощался с ним навсегда пять лет назад: зарыл то глубоко в землю в коробке вместе с чем-то переслащённым, что обозвал своей беспомощной... любовью. Он сожалел о том, что был с Тэхёном жесток. И тогда, и сейчас. За каждый чёртов раз был вынужден вариться в этом кошмаре — беда тому, в чьём сердце смешаются одержимость и отчаяние. Так ему, мерзавцу, и надо. И чувство это делало его бессильным, слабеющим, ведомым. Memoria — его пожизненные кандалы. Сумасшедший, безмозглый дурак, что шёл на поводу у глупой кровавой мышцы, подёргивавшейся преданностью меж рёбер. Что ты смыслишь вообще, сердце, и почему ты имеешь вес?.. Качай кровь, бестолковое, не трожь мысли, не трави их... — Ни один человек не заслуживает того, о чём не в состоянии заботиться. Так вот ты, Чонгук, меня не заслужил. — Всё, чего ты касаешься — вянет. — У тебя нет сердца. Поэтому я ушёл. Адова мука. Мементо, Чонгук, каждое его слово. Если бы у Тэхёна был личный телефон, он бы ему позвонил без колебаний, прямо сейчас, наплевав на устав и всякую безопасность. Просто чтобы услышать. Пускай тот будет проклинать, плакать от бессилия и просить убраться к чёрту. Пускай ненавидит его и говорит об этом вслух так громко и оглушительно, чтобы жилы до треска натянулись, а в груди всё изнылось, кровью обливаясь. Чонгук всё готов стерпеть: и ноющие шрамы, и кровоточащие раны, и дроблёные кости. Всё от его, Тэхёна, слов и уставших, опустевших глаз. Он его не удержал. Он его не заслужил. Ему было жизненно необходимо услышать его. Узнать, что всё у него не так плохо, как себе додумал. Выслушать. Разобраться. Спасти?.. А нужно ли ему это спасение? Спасение ли для него Чонгук? Или наказание? Дверь распахнулась так громко и неожиданно, что среагировать не успел. Вдобавок к этому резко включился свет, явно тестируя на прочность его выдержку. На пороге вырос Сокджин с застрявшей поперёк лица улыбкой. Чонгук уже был готов раздражённо швырнуть в него чем-нибудь, да потяжелее, но застыл на месте, когда услышал детский голосочек и в следующее мгновение увидел дождевик в пчелином раскрасе. Джиын пролезла под рукой отца и, словно истребитель (скорее, маленький кукурузник), раскинув руки в стороны, на полных парах полетела к нему в объятия — еле успел подготовиться. — Дядя Гук! — она, нетерпеливо стянув сырой дождевик, забралась к нему на колени и повисла на шее. — Мы не виделись с тобой... — с важным видом посмотрела на детские часики на руке, — двадцать три дня и... семь, восемь... двенадцать часов. — Какая точность, голубка. Ты ведёшь учёт? — он поправил ей растрепавшиеся косички. — Она как Робинзон Крузо, зачёркивала палочки, — Сокджин бросил на диван жёлтый рюкзак, который был настолько большим, что чудом не перевешивал ребёнка. — Неправда! — Джиын с присущим ей очарованием помотала головой. — Я считала, потому что скучала по тебе. Папа сказал, ты много работаешь. — Папа в кой-то веки оказался прав. Работы правда много. Девочка, надув губы от досады, долго разглядывала его лицо, будто успев позабыть знакомые черты за время разлуки, а потом выдала незамысловатое: — Поедешь с нами на выходных на экскурсию? — Куда вы собрались? — В... — она напряглась, то ли вспоминая, то ли пытаясь выговорить, — Даннорат! — Данноттар, — поправил Сокджин, на заднем фоне маяча вокруг микроволновки с контейнерами для еды. — Повезём Юнги смотреть Шотландию. — Да! Папа нас отвезёт. — Боюсь, в этот раз без меня, голубка. Но ты всё внимательно слушай и запоминай, а потом расскажешь мне, — Чонгук заправил вьющиеся прядки волос ей за ухо. Девочка нахмурила пухлые губки: вся в отца, его маленькая копия. — Обещаю, что как только освобожусь, куда-нибудь тебя отвезу. А тебе задание: подумай, куда ты хочешь съездить. — Столько работать нельзя. Выходные для того, чтобы отдыхать! Чонгук прижался щекой к её макушке, на секунду прикрыв глаза. Почувствовал укол успокоения, мгновенно расслабляющий и тело, и воспалённый разум. — Джиын-а, если ты отпустишь дядю Гука, он никуда не исчезнет. Оставь его в покое хотя бы на десять минут. Садись есть, — Сокджин прервал их идиллию, брякнув вилкой, и пристально уставился на ребёнка с намёком, что капризы терпеть не будет. Она взглянула на Чонгука, и, увидев в его глазах улыбающееся одобрение, всё-таки слезла с колен, отправившись обедать. — Ты что, не мог сводить ребёнка в нормальное место? — это прилетело Сокджину, когда тот подошёл к его столу и, усевшись на стул напротив, подцепил пальцами отчёт. — Знаешь что? Я хочу посмотреть на тебя, когда у тебя появится ребёнок. Вряд ли ты будешь успевать водить его по кафе с такой загруженностью. — Дождёшься? — Естественно. Это моё желание на каждое Рождество. Между прочим, — он оторвался от документов, и, взглянув на дочь, которую поглотила не столько еда, сколько книжка, понизил голос, — она переживает, что у неё и у твоего ребёнка, ну, будущего, будет большая разница в возрасте. Чонгук скептически выгнул бровь и вновь уставился пустым взглядом в монитор. — На её месте я бы переживал, что у неё такой бестактный отец. — Какой же ты вредный... и грубый... Поэтому от тебя все шарахаются. — Зачем ты вообще обсуждаешь такие вещи с ребёнком? — Чонгук, моя лафа закончилась, когда она начала говорить. Джиын-а познаёт мир, слышит что-то от сверстников и постоянно задаёт вопросы. Ты для неё один из близких людей, ей интересна твоя жизнь и что у тебя происходит. Она постоянно спрашивает о тебе. Скучает. В груди приятно потеплело, Чонгук не смог с собой справиться и всё же взглянул украдкой на девчушку, что с превеликим усердием пыталась одолеть плошку риса и поспеть за строчками книги одновременно. И кто ей разрешил делать два столь важных дела сразу? Конечно, он хотел стать отцом, желание появилось ещё в тридцать. В какой-то степени жалел, что в прошлом не сделал этого, когда Тэхён предлагал ему выбор. Возможно, исход событий был бы радикально другим — менее трагичным. Возможно, благодаря ребёнку их взаимоотношения удалось бы спасти. Их двоих удалось бы спасти. Возможно... — Она сказала, в выходные без тебя не поедет. — Я буду в Эре. Сокджин на него не смотрел, роясь в отчёте, но на горизонте замаячило раздражение. — Ты что, прописался там? Чонгук знал, чувствовал на расстоянии, что у того зудело спросить что-нибудь о Тэхёне. Держался он с трудом, наверное, всё же не хотел ругаться. — Я не прервусь на выходные, пока не закончу с делом. Не люблю разрываться. — Да дай ты людям спокойно отдохнуть и не мозоль им глаза. Думаешь, детям приятно видеть твою инспекторскую морду ежедневно? — Чем быстрее закончу, тем меньше им переживать. — Тебе там мёдом намазано? — Чего ты хочешь? Я ответил на твой вопрос, — Чонгук посмотрел на него таким взглядом, что захотелось притормозить. Раздражённый ещё с самого утра, рассердился необычайно быстро. Последнее время выдержка сдавала. — В другой раз отвезу её куда-нибудь сам. Без ворчливых пап. Снова замолчали, каждый уставился в своё: один в монитор, второй на бумагу. Обоим не было дела до работы. — Тебе срочно нужна семья, — то, что прежде жужжало где-то глубоко в черепушке, сейчас надоедливо мельтешило напротив. Говорил Сокджин в разы тише обычного, чтобы ребёнок не слышал. — Ты губишь себя своим одиночеством. Чонгук прищурился, сосредоточенно изучая базу данных в попытке сделать вид, что нравоучения вовсе не слышал. Плечи прижало самообладанием — нужно было держать себя в руках. Раздражало до боли в висках. Затылок затрещал. Сокджин знал его слишком хорошо: казалось, что он даже не слушал, но молчание уже само по себе было ответом. — Людям нашей профессии семья противопоказана. — С чего бы вдруг? — Мы калечим других. И ты это знаешь. Ни злости, ни горечи, ни сожаления. Сухая констатация факта. Сокджин не отвечал, но настолько растерялся, что оторвался от бумаг и взглянул на его ничего не выражающее пустое лицо. Бесцветные слова поразили сознание слишком глубоко. По его мнению, в чём-то Чонгук и был прав: работа в органах для многих становилась приговором, ведь с годами они безвозвратно теряли человечность. — Да-да, вот это «людей вроде нас». Будто мы с тобой и остальные уже окончательно в монстров записаны, без права на обратный билет, — он рассмеялся, но в его глазах остался беспокойный блик. — Да, мы не святые. Но это не значит, что ты должен изолировать себя от всего на свете. Смотри на меня: я же был женат. И ребёнок у меня есть. — Тебя оставили из-за работы. Понравилось? — спокойно, но слова — колючки. Ужалило слишком метко, Сокджин смахнул укол небрежной улыбкой. — Неправда. Меня оставили из-за пуантов и мальчишек в колготках. — Я вижу, чем это заканчивается. Достаточно. Слова замерли на языке и тут же сорвались осторожно, одно за другим: — Ты ведь знаешь, что прошлое не вернётся. Как не зови. Чонгук, наконец, поднял свои блёклые глаза: смотрел отстранённо. Память слишком свежа. — Я не нуждаюсь в напоминаниях о том, что упустил. Если так хочется поговорить об этом, сходи к врачу. — Ну, не груби, — Сокджин замахал рукой, придвигаясь ближе. — Я, может, уже старый, ничего не смыслящий в жизни болван, который лезет не в своё дело, но от своего не отступлюсь: семья — это наша отдушина. — Н-да. Не тебе говорить о семье, — прозвучало без злобы, с усмешкой. Правильно говорят — советы раздавать мы все горазды, а как только нужно обратить внимание на себя самих, заходим в тупик. — Пригласи Джейн с собой в выходные. Съездите как семья. Ребёнку будет приятно. — Смешной, мы уже два года не «‎семья»... — Ты всё ещё обижен на неё? — теперь настала очередь Чонгука издеваться. — Разве я был на кого-то обижен? Я — сама доброта. — Сказочник. — Нет, правда, я не... — Тебя слишком много, хён. Сокджин закатил глаза. — Именно поэтому ты всё ещё здесь, жив и относительно в здравом уме, — рассмеялся тихонько, не взглянув на Чонгука, но почувствовав на себе его уставший взгляд. Доля правды в его словах была ощутимой. — Так, мистер «‎я люблю копаться в чужих головах, но только не в своей собственной», бери бумажки и пойдём к боссу. Скоро начало, — мельком взглянул на наручные часы и вручил ему его же отчёт. — Джиын-а, — обратился к дочери, — мама скоро приедет и заберёт тебя, побудешь с ней до завтра. Завтра заберу тебя и отвезу в школу. — А вечером? Снова к маме? — прозвучало как-то чересчур грустно. — Нет, будем дома, как обычно... Они ворковали о чём-то ещё, но Чонгук не прислушивался. Украв капельку детского внимания, он послал ей напоследок воздушный поцелуй и, захватив с собой пиджак и документы, покинул кабинет.

✾ ✾ ✾

rory in early 20s — subete no mono no owari wa sugu ni yattekuru

Молодые сержанты чуть не посворачивали головы: глаза непроизвольно увлекали его строгая походка, искусно выточенная, будто из камня, фигура, полный серьёзности взгляд. Ни намёка на моральные тяготы, чьим заложником успел стать за последние дни. Спесивый, лощёный, пышущий авторитетом, Чонгук без особого интереса окинул собравшихся в зале пустым взглядом. Основная масса присутствующих — молодые офицеры, начальства пока не было. С его приходом все с любопытством оживились и подозрительно умолкли. Глазами жадно цеплялись за его крепкую фигуру, стремительно прошедшую к трибуне, и тут же рассеянно прятали те, стоило ему взглянуть в ответ. Инспектор Чон редко выступал самостоятельно, обычно предоставляя эту возможность своим напарникам по делу, поэтому сегодня некоторые пришли ради того, чтобы поглазеть на него. Сокджин, отправившийся встретить прибывшего Мин Юнги, кажется, возвращался: он всегда был таким громким, что голос гремел издалека. Так и случилось — сначала в зал зашёл Юнги, после уже — он сам. Юнги оказался мужчиной невысокого роста, с изгибом худых покатых плеч, утопавших в складках чёрного плаща, с ворохом отросших до плеч смоляных волос, что обрамляли узкое бледное лицо с крайне внимательным взглядом чёрных глаз. Выглядел придирчиво-педантично, но благонравно. Внешне — мертвецки спокоен, на деле — готов заметить любой промах. — А ну-ка, подъём, — рявкнул Сокджин, сцепив руки за спиной и важно выпятив грудь. Присутствующие сержанты один за другим повскакивали с мест. — Прошу любить и жаловать нашего гостя, он прибыл к нам из Кореи. Мин Юнги — криминальный психолог, криптограф и мой давний дорогой друг. По лицу Юнги прокатилась рябь, он на мгновение прикрыл глаза, словно всё это было для него жутко неловко, но всё же поклонился новым коллегам. Сокджин проводил его до первого ряда и жестом предложил подойти к Чонгуку. — Это мой заместитель, наш старший инспектор — Чон Чонгук, — Сокджин, уперев руки в боки, представил его так, будто неимоверно гордился всем сказанным. Юнги смотрел на него предельно внимательно: так обычно смотрят на людей, которые показались знакомыми. — Наслышан, — он кротко улыбнулся, стянул мокрую кожаную перчатку, протягивая свою небольшую сухую ладонь для рукопожатия. — Мин Юнги. Постараюсь вам чем-нибудь помочь. — Благодарен, что вы смогли приехать. Я много о вас слышал. Чонгук подарил ему почтительный поклон и крепко пожал ладонь двумя руками. Юнги бросил мимолётный взгляд на его перчатку, скрывавшую два пальца, но значения этому не придал. — Надеюсь, только хорошее, — он подавил усмешку и, по воле Сокджина, занял специально приготовленное для него место. Спустя некоторое время конференц-зал оживился снова: приехал суперинтендант, Джонатан Нэш-старший, со своим заместителем. Грузный, медлительный колосс, глава полиции Глазго неспешно прошёлся вдоль зала, удостоил некоторых чести пожать ему руку, перекинулся парой будничных фраз с коллегами и уселся в первом ряду. Крупная фигура внушала уважение, а густая седина и аккуратно подстриженные усы придавали чертам лица строгую, мудрую выразительность. Чонгук пожал его большую ручищу, в ответ услышал назидательное «‎что-то ты осунулся, Чон», а потом приправленное добродушной улыбкой «‎рад тебя видеть». До того, как начался брифинг, Сокджин познакомил босса с гостем. — Вводные таковы, — Чонгук переключил слайд пультом. — Погибший — профессор социологии Бенджамин Хатт, тридцать два года, коренной британец, уроженец Портсмута. Не был женат, детей нет. В Академии преподавал последние четыре года жизни. Был найден мёртвым сотрудником охраны в главном зале корпуса общественных наук. Причина смерти — проникающее огнестрельное ранение грудной клетки. Время смерти — между пятью и шестью часами утра, — за его спиной показалось несколько фото тела. — Выстрел был сделан из его личного оружия — Webley Bulldog, коллекционный двухдействительный револьвер, предположительно доставшийся погибшему по наследству. Разрешение на оружие истекло два года назад, прежде господин Хатт имел членство в лицензированном стрелковом клубе и был сертифицированным стрелком, что объясняет наличие разрешения в прошлом, — сосредоточенные лица из зала уставились на фото со вскрытия. — Пуля пробила грудную клетку и застряла в переднем средостении, не достигнув сердца. Смерть наступила вследствие его тампонады, из-за чего погибший получил значительную кровопотерю. При этом, истекая кровью, он не пытался что-либо предпринять, чтобы избавить себя от дальнейших мучений. Согласно заключению, прицельный выстрел был произведён на близком расстоянии, что объясняется наличием пороховых газов и остаточного следа от выстрела на одежде. — Стрелок из него был хреновый, — хохотнул шеф. — Возможно, стрелял не он сам, — ни один мускул на его лице не дрогнул. Нэш же взглянул вопросительно хмуро. — На основе собранных улик и данных судмедэкспертизы, окончательно подтвердить версию самоубийства я не могу. Нам известно, что выстрел был произведён с очень близкого расстояния, однако ни траектория пули, ни полученное ранение не даёт оснований заявлять, что погибший сделал это сам. Оружие могло быть в руках третьего лица в таком же положении, как если бы господин Хатт держал его самостоятельно. Он перевернул страницу доклада. — Ключевой момент — двадцать три текста, вырезанных на разных участках туловища канцелярской бритвой, которая была найдена в мусорном ведре в личной комнате погибшего. Почерк — идентичен письму от руки, отпечатки и биоматериал — его. Согласно судмедэкспертизе, тексты были вырезаны за один подход с небольшим интервалом, предположительно за несколько часов до смерти. Одежда погибшего была пропитана кровью в некоторых местах, — маленькая точка лазерной указки запрыгала по фото израненной кожи. — Тексты зашифрованы, и, по предварительной оценке, это не какая-либо разновидность классического шифра, а нечто более сложное. Нам ещё предстоит выяснить, что именно пытался сказать погибший. — ...да обычный помешанный, что с него взять...

...чокнутых нынче много развелось... —

— ...вот-вот, что тут расследовать... Чонгук сохранил беспристрастность, не взглянув на шепчущихся. — Примечательно, что на погибшем было много слоёв одежды не по погоде: майка, футболка, две водолазки, утеплённый свитер, куртка. Некоторые места на теле были тщательно забинтованы марлей. Возможно, он мог переживать, что тексты, вырезанные на частях туловища, будут кровоточить. Опасался, что их могли увидеть раньше времени, до вскрытия, следовательно, знал или догадывался, что некто, судя по всему, не самый желательный, обнаружит их быстрее нас. — Хочешь сказать, он либо знал, что его убьют, либо убил себя сам, зная, что дело закончится полицией? — уточнил Нэш. — Это моё предположение. Кроме этого, в личной комнате погибшего была найдена записка, тщательно спрятанная между паркетными досками. Язык совпадает с языком, который использовался в текстах на теле. Писал её также сам Хатт, — Чонгук взглянул на хмурое начальство. — Понять, чего он пытался добиться, сможем только после расшифровки. — Хорошо, и каков твой промежуточный вердикт? — Самоубийство, — чётко ответил он без заминки. — Ритуального характера. Нэш, выгнув бровь, бросил вопросительный взгляд на Сокджина, сидящего рядом, а после обратился вновь к Чонгуку: — Самоубийство? — Так точно. Пока я считаю, что он совершил это сам, без помощи третьих лиц. Позвольте пояснить, — Чонгук сделал небольшую паузу, переведя взгляд на фотографии. — Согласно анализу его личных записей и показаний коллег, погибший был крайне замкнутым человеком. Тихий, неуверенный в себе, он избегал любых социальных контактов, предпочитая уединение и сосредоточенность на своей работе. Его отчуждённость выходила за рамки обычной интроверсии — порой она напоминала параноидальную осторожность. Студенты и коллеги отмечали, что Хатт никогда не задерживался в одном помещении дольше необходимого и старался избегать случайных разговоров. Ни одного близкого друга, ни одной доверенной персоны. — Боится мира, но при этом совершает такое публичное самопожертвование? — Возможно, он воспринимал свою смерть как последний акт отчаянного протеста. Мотива вижу два. Либо это этический протест против идей, противоречащих его моральным или академическим принципам. Либо — альтруистическое самоубийство. Смерть во благо общества. Всякий шум в комнате стих. Был слышен только треск часов. — И причём тут ритуальность? — Во-первых, шифр. Во-вторых, место. Тело было найдено ровно под данным витражом на потолке, посередине большого зала, — Чонгук переключал фотографии. — Необычное место для классического самоубийства, не находите? Почему не в своей комнате, например? Не в кабинете? На изображении витража — Марк Катон, римский политик, который совершил самоубийство в качестве протеста против пришедшего к власти диктатора. Его смерть — символ самопожертвования ради своих убеждений. Я считаю, что это, вкупе с текстами, было своего рода воззванием. По кабинету прокатился робкий шорох вздохов и шёпота. Кто-то ему верил — это было заметно по сосредоточенным лицам и раскрытым у некоторых ртам, кто-то же — оценивающе ухмылялся, выражая очевидное сомнение. — По-моему, ты роешь не в ту сторону, — немного погодя, сухо отметил шеф. Заставил в очередной раз усомниться в себе и в том, что, вроде бы, умел делать. Чонгук не подал виду, запечатав спокойствие маской. — Что там с его диссертацией? — вклинился в диалог Сокджин. — Про природу самоубийств. Чонгук знал, что тот тоже сомневается в его решениях по делу. Было только непонятно: он не доверял ему, его навыкам и знаниям осознанно и обоснованно или же делал этот под влиянием мыслей о Тэхёне? — Он ещё и писал об этом?.. — Я успел прочесть бо́льшую часть. В ней Хатт рассуждал о том, как стремление общества к идеалу способно довести человека до самоубийства. Вот что меня заинтересовало: в работе явно прослеживались евгенические настроения, погибший изучал утопическое совершенствование мира, в котором индивидуумы были вынуждены расти в условиях искусственного отбора. — Это что ещё за хреновина? — Простым языком, в таком обществе детей ещё при рождении делят на достойных и не по каким-то критериям и в последствии растят атлетически-сложенными и умственно-закалёнными. Откуда погибший это взял, мне неизвестно, но феномену самоубийства там отведена далеко не главная роль. Чонгук замолчал, ожидая, что скажет начальство, но тот, посерев, с ответом не спешил — переваривал услышанное. Сотрудники зашелестели в образовавшейся тишине. Нэш тут же выпрямился и постучал пальцами по столу, привлекая их внимание. — Послушай, Чон, ты тут много всего накрутил, но давай смотреть на вещи проще. Я согласен, этот профессор выглядит как типичный заморыш-одиночка, который был помешан на своих учебных фантазиях. Остальное — лирическое отступление. Вопрос ритуала и прочего мы обсудим на уровне символизма. Но официальная версия остаётся простой: самоубийство, — он звучал непреклонно. — Мы этим и ограничимся. Сокджин, кажется, даже не дышал, прислушавшись к шефу. Пристально следил за Чонгуком, который умело сдерживал протест. — Есть ещё кое-что. — Что ещё? Он переключил изображения. Перед присутствующими предстало фото девушки из школьного альбома. — Мисс Сюзи Моэм, — Чонгук сдаваться был не намерен. — Училась в академии с младших классов, отчислилась год назад. На протяжении полугода работала ассистенткой погибшего. Один из свидетелей намекнул на их связь — романтическую или же сексуальную, но подтвердить или опровергнуть эти слова я не могу, так как не смог связаться с ней. Мисс Моэм пропала сразу после якобы добровольного отчисления. — И что об этом говорят в школе? — Только то, что бывшие студенты — не их забота. Никаких наводок. По словам ректора, отчислилась в связи с переездом, но это не точно. По старому адресу её семьи живут совсем другие люди, которые принимали жильё от агентства по недвижимости. — Ну вот, и что тебе неясно? — наставнически одёрнул его Нэш. — Переехали, не оставили никакой связи. Это обычный случай. — Сказать и написать можно что угодно. Я хочу не только найти семью этой девочки, но и изучить архивы и старые сводки в поисках случаев, связанных с пропажей людей на территории школы и города. Нэш разразился не особо скрываемым раздражением, постукивая пальцами по столу. Все вокруг притихли в ожидании бури: во мнениях столкнулись два гиганта. — Чон, ты меня слышишь или только себя? — Чонгук еле заметно сморщился. — Я уже сказал: нам нужны факты, а не доводы. Сколько времени ты собираешься потратить на эту паранойю? Ты мне нужен тут, а не в этой деревне, копающийся в местном дерьме. У нас много работы поважнее. Он уверенно держал лицо вопреки жгущей нутро смеси из упрямства, разочарования и растущей по параболе вверх злобы. Ему казалось, что суть происходящего упускалась. Или же умышленно скрывалась. Он бросил на Сокджина мрачный взгляд, но тот лишь отвёл глаза, видимо, согласный с боссом. Иначе быть не могло. Нэш не хотел его слушать, а его воля — воля всех остальных. Его слово было способно менять мнения вокруг, авторитет Чонгука проигрывал звездам на погонах. — Месяц. Дайте мне месяц. — Месяц? — шеф несдержанно громко хохотнул. — Ты с ума сошёл, пора на отдых. Могу дать тебе только месяц отпуска, отдохнёшь от трупов и теорий заговора, подлечишься, восстановишься. Тебя из участка не выгнать, — он самую малость смягчился. — Чон, этот Хатт, судя по всему, был тем ещё душевнобольным, и нет никаких доказательств, что он каким-то образом причастен к исчезновению этой маленькой мисс или кого-то там ещё. Не вижу смысла заниматься этой чушью. Чонгук заметил, как согласно закивал Сокджин. — Вы правы, — польстил тот учтиво. — Давайте смотреть на реальность: у нас есть самоубийство. Мы просто должны зафиксировать это как акт личной воли. На этом наши полномочия — всё. Затылок пульсировал. На Сокджина злился больше всего. — Зачем ему оставлять шифр? — Чонгук не сдержался, повысил голос. — Его исследования, его научные идеи — это выходит за рамки традиционного академического интереса. И эти тексты — они хорошо продуманы, структурированы и имеют определённую последовательность, которая не является случайной. Это не похоже на помешательство. Погибший оставил сообщение, я не имею права его игнорировать, — подозрения закрались уже давно, но только сейчас осмелился их озвучить, плеснув высокомерием и ядом: — Впрочем, боюсь, что до сути нам не дойти, если мы продолжим упираться в удобную версию. Нэш нетерпеливо вздохнул и, откинувшись на стуле, бросил излишне резко: — Хочешь возглавить квест по мифам? Дерзай. Можешь играть в шарады в свободное время, но не тяни за собой моих людей, — Чонгук не сводил с него глаз, стойко выдерживая тираду. — Чон, ты толкаешь нас в дебри. У нас есть отчёт, где всё ясно и понятно. Всё, что ты тут приводишь — это попытка сделать из него мученика. — Некоторые детали требуют дополнительного анализа. Только так я смогу понять причину его смерти. Мне нужно время и ресурсы. — Причину его смерти? Прочти заключение медиков ещё раз, — слова пропитались сарказмом. — У него был пистолет. Осталась рана. А дальше начались твои «думаю» и «предполагаю». Я не вижу доказательств, но слышу много шума. Чонгук не удержал жгучую усмешку, глаза же остались закованы во льдах. — Даже если это было самоубийство, что если оно было совершено под давлением? Я всё ещё не исключаю вероятности, что кто-то мог быть рядом с погибшим в момент выстрела. — У тебя есть доказательства воздействия третьего лица? Я хотел бы их увидеть, — прозвучало с явной издёвкой. — Никак нет, сэр, но... — Может быть, он с кем-то враждовал? Чонгук проглотил возражение. Чуть не подавился. — Нет таких показаний. — Тогда о чём ты смеешь рассуждать вслух? — он очевидно пытался его пристыдить, дискуссия вышла за пределы брифинга. Он глубоко вздохнул в попытке обуздать эскалирующую злость. А после, по-змеиному напряжённо склонившись над трибуной, выдал елейное: — Вы доверяли мне раньше. Что же изменилось сейчас? Между ними встряла тишина, натянутая тонкой нитью. Перешли на личности. Сокджин напряжённо потупил глаза. — Все свободны. Разразился гром. Нэш обернулся через плечо, окинув хмурыми глазами присутствующих, и приказал всем лишним убраться с намёком, что встреча окончена. Чонгук же не сдвинулся с места, пока сотрудники потянулись прочь из кабинета, в котором в итоге остались только начальство, его заместитель, Сокджин и Юнги (да и то только потому, что сам Сокджин не позволил ему удалиться в одиночестве). Липкая тишина неприлично затянулась. Чонгук замер исполином в ожидании ответа. — Ты устал, Чон, я это вижу, — тон остался гаркающим. Шеф поднялся с места. — Постоянная работа путает тебя. Ты забываешь, где она заканчивается и начинается твоя одержимость. Ты ведь давно известен своим упорством, но иногда оно проявляется не лучшим образом. — Вы не ответили на мой вопрос. — Я сам выбираю, на что мне отвечать, — Нэш выглядел рассерженным. Следом за ним нервно вскочили и заместитель, и ассистент. — Месяц, Чон. Даю тебе грёбаный месяц, делай, что хочешь, всё будет на твоей совести. А ты, Ким, — тот тоже поднялся с виновато опущенной головой, — следи за ним, будешь отвечать передо мной званием. Оба будете, — не взглянув ни на Чонгука, ни на Сокджина, он направился к выходу. Конференц-зал опустел, в нём остались лишь трое. Чонгук какое-то время слушал тишину, мёртвыми глазами меряя пустоту перед собой и игнорируя присутствие коллег. Сокджин укоризненно громко вздохнул, потирая лоб. — Обязательно было грубить ему? Ты потерял всякий стыд! — вспыхнул ярко, как спичка. Чонгук, полный жестокого безразличия, отмер, принявшись собирать документы. — Зачем ты с ним споришь?! Ты можешь спорить со мной, но никак не с главой полиции! Мы оба останемся без работы! Безучастность добавляла огня. Юнги не вмешивался, глядя себе под ноги. — Самому-то не стыдно, блюститель закона? Тебе проще закрыть на всё глаза. Сокджин заметно оскорбился. Во взгляде от былой отеческой мягкости, которая была с ним каждый раз при общении с Чонгуком, не осталось ни следа. Пока он пытался подобрать слова, тот намеревался молча и стремительно исчезнуть. — Куда ты собрался?! Я не договорил! — Зато я сказал всё, что хотел. — Ты едешь в Эр?! — Сокджин редко позволял себе переходить на крик, но сейчас дошёл до крайней точки кипения от этого живого воплощения союза дичайшего упрямства и дерзости. — К нему?! Весь этот цирк — ради него?! — полетело грозно в спину, но оробело запнулось об равнодушие. — Если ты ошибёшься, речь пойдёт о твоём отстранении! Хочешь второго?! Остановился у самых дверей. Голос играл на нервах. Сдержаться стоило больших усилий. — Чон Чонгук! Ответа не последовало: он исчез трагичной тенью, после себя оставив разруху. — Оставь его в покое. Он не будет тебя слушать. Утихомиривающий голос Юнги немного привёл в чувства, заставил взять себя в руки. Стало неловко перед ним — скандал не входил в их планы на вечер. Сокджин ещё каких-то пару секунд стоял на месте, безнадёжно пытаясь унять злость, и вскоре опустился на стул рядом с товарищем, тяжело задышав. — Сукин сын... — выругался сердито себе под нос. — С каждым годом всё хуже и хуже. — Это тот самый Чон? Сын генерального комиссара? — Он самый. Вылитый отец же, да? Юнги мотнул головой, не решившись согласиться вслух. Чонгук действительно был копией отца во всех проявлениях, и не сказать, что это являлось комплиментом. — Его отца до сих пор тюкают за его увольнение. Сколько лет прошло? — повисло риторически. — А он знаешь что говорит? Что его сын умер. Я так часто об этом слышал, что правда в это верил до тех пор, пока ты не рассказал мне о нём. — Чонгук говорил, что они прекратили общаться после того случая. — А ты, смотрю, пригрел его под своим крылом? Неплохо устроились, — окинув зал оценивающим взглядом, Юнги поджал губы. — Ох, дружище, — голос отливал усталостью, — нужно было увезти его из Кореи и занять делом. Если бы я этого не сделал в своё время, клянусь, он бы наложил на себя руки. Ответ породил неловкость. — Я удивлён, как вы до сих пор не загрызли друг друга. Что ты к нему цепляешься и треплешь себе нервы? Сколько ему лет? — Тридцать пять. — Видишь, вроде помнишь, что не пятнадцать. Он в праве нести ответственность за свой выбор. У тебя есть ребёнок, о котором нужно заботиться. Безусловно, Юнги, как человек, который толком ничего не знал ни о Чонгуке, ни обо всём произошедшем с ним, казался правым. Но Сокджин же, копивший эти знания внутри и нёсший на себе как бремя, был с ним в корне не согласен. — Ты не знаешь о нём того, что знаю я, — совсем успокоившись, поделился он. — За ним нужно следить. — Иначе что? — А ты не видел? Ты же, в первую очередь, психолог. — Криминальный психолог. — Недалеко уехали. По нему разве не видно, что у него не всё... в порядке? Юнги вопросительно нахмурил брови, взглянув с откровенным недоверием. — Ну, он необычный человек. Его трудно прочитать, — выдал он вдумчиво. — Всё, что я успел в нём распознать, так это то, что для него крайне трудно стать авторитетом. На него невозможно повлиять. Он не видит в других того стержня, что укрепил внутри себя. — Он нестабилен, — Сокджин понизил голос. Будь на месте Юнги другой человек, он бы ни за что не приоткрыл эту тайну, но между ними теплилось доверие, проверенное годами. — Знаешь, люди вроде него имеют два пути. Или стать служителем закона, — он взглянул прямо, вопрошая чужое внимание, — или убийцей. Первое у него получилось. Как бы не нарвался и на второе. В услышанное верилось с трудом. Неизменно спокойное лицо Юнги не выражало ничего, кроме скептицизма. — Мне кажется, ты преувеличиваешь. — Чонгук много пережил. Не повезло ему с семьёй, понимаешь? Ты же знаком с его папашей. — Могу прозвучать цинично, но у многих из нас было трудное детство. Если ты об этом. Сокджин снова вздохнул: грудь надулась от тяжести этого вздоха. Разговор о Чонгуке был для него сокровенным, они сильно сблизились за эти годы, и он больше не представлял себя без этой опеки. — Видел перчатку у него на руке? — Юнги неуверенно кивнул. — Он носит её не для тепла. У него криво срослись сломанные пальцы. Сейчас не сильно заметно, но для него это больная тема и по сей день, как бы не артачился. Ему тогда было двенадцать, — он на мгновение умолк, переводя дух. — Так вот знаешь, как он их сломал? Отец придавил ему руки капотом машины. Как можно так поступить с собственным ребёнком? Кем ты должен быть, чтобы дойти до такого?.. Юнги не изменился в лице. Впечатлить его было непросто, но от услышанного губы всё же натянулись в немом сочувствии. Переваривал чужие слова, сочащиеся неприкрытой скорбью. У него у самого был сын. — Намеренно? — Конечно. В воспитательных целях. И это только один из эпизодов, о которых я знаю. А сколько того, о чём он молчит? — Что за цели такие? — Отбить всякое желание ослушаться его воли, — чем больше Сокджин говорил, тем сильнее шевелились волосы на затылке. Осознавать случившееся было худо. — Его нельзя бросать, нельзя позволять ему вольность. Он — как бомба замедленного действия. Последние годы всё усугубилось. И жить с этим, похоже, его способ выжить. Но если сорвётся... — Ты сам можешь сделать хуже. — Могу. Но мне легче пытаться его сдерживать, чем пустить всё на самотёк. — Иногда людям не нужно, чтобы их спасали. Сокджин отпустил взгляд в пустоту. По правде говоря, ему казалось, что Чонгуку никто и не нужен. Тот упрямо учился выживать среди своих развалин, как будто те были единственным домом, который он когда-либо знал. Обжёгшееся дитя огня не боится. Обжёгшись, оно вновь тянется к нему.