Я убил Пересмешника

ты — василиск, и я целую твои глаза. горек и сладок риск, в жилах кипит азарт. это твой первый джаз. это мой первый блюз. это мой первый раз. когда я 

люб 

лю.

Прошлое

Нет ничего упоительнее того самого послевкусия, остающегося после мириад мыслей о человеке, что ведут к осознанию — взаимно. С каждым новым днём после их первой неловкой близости Тэхён пытался справиться с обилием чувств и эмоций, большинство из которых были пока незнакомыми, но такими желанными. Каждый раз задумывался и поражался: невообразимая штука — сердце это. Маленькое, хрупкое, вечно занятое; размером с кулак, а способно хранить в себе столько чувств необъятных размеров... Он уже не мог жить так, как прежде. Вся его реальность наполнилась странным, тревожащим светом, от которого было не спрятаться, не убежать, как привык это делать. В сердце рождалась тревога — не угроза, но беспокойство; не страх, а предвкушение; не смятение, а ощутимый трепет. Так это обычно и бывает: в этот сокровенный момент влюблённости человек становится беззащитным. Взгляд обжигает, слова задевают, но вместе с тем всё бытие наполняется жизнью, настоящей, от которой кружится голова и хочется верить, что мир впервые создан именно для вас двоих. Чонгука в его жизни становилось больше и больше каждый день, и не то чтобы он этому претил. Нечто необъяснимое упрямо и неумолимо быстро прорастало в глубине юношеской души, изредка урчало в груди теплом, иногда — волнительно царапалось лапками. Тэхён не знал, как это пережить, как это обозвать. Запутался в бреду из своих мыслей и пазлов-чувств, которые тщетно пытался собрать во что-то существенное, но вскоре сдался. Отпустил себя, свою больную голову: позволил ею овладеть. Начался тот самый, прежде мифический, конфетно-букетный, чуть ли не в прямом смысле. Ему дарили цветы каждую неделю. Чонгук был непозволительно галантен, чу́ток и ласков. Тэхёну и не нужно было много для того, чтобы влюбиться, но чужие деликатность и внимание ускорили этот процесс. Парни в общежитии, куда вскоре успешно заселился, косились с интересом и недоумением. Было неловко, поэтому сочинял истории про то, что постоянно ссорился с несуществующими девушками и возвращался со свиданий, а букет не мог себе позволить выбросить. На правду смелости не хватало, как бы на него посмотрели? Его даже успели прозвать Ромео-неудачником. От лишних вопросов избавлялся конфетами и другими сладостями, которые тоже получал в подарок. Чонгук был очень щедр. Дни складывались один за другим, становилось очевиднее — это уже не игра; новая реальность, в которой всякое прежнее теряло вес. И даже на лекциях Тэхён сидел отстранённый, слушал обрывками, а тетрадь превращалась в странный дневник: вместо определений и транскрипций появлялись рисунки. Профиль, выхваченный по памяти; уголок рта, едва заметно изогнутый нежностью; тяжёлая линия бровей; пальцы, сжимающие ладонь. Любая бумага под рукой хранила целые галереи Чонгука. К нему тянуло безмерно. Обычно им удавалось пересекаться по вечерам: кино, кафе, посиделки допоздна, несмотря на загруженные графики обоих. Иногда мужчина срывался с работы посреди дня и приезжал прямо к университету или общежитию, чтобы урвать хотя бы двадцать драгоценных минут. Тэхён постепенно раскрывался, смелел, учился принимать свои чувства. Чонгук не торопил, не давил и ничего не требовал, хотя времена неторопливой влюблённости юных лет давно преодолел. И такое отношение подкупало, притягивало. Он оказался приручён неимоверно быстро. Тэхён считал, что свои крылья успел потерять. Но рядом с Чонгуком ощущал себя неслыханно окрылённым. — Здравствуй, — услышать его голос мечталось с момента, как проснулся. Целый день они лишь переписывались. — Ещё учишься? — Немного. Работаешь? — Собираюсь приехать к тебе. — Ко мне? — губы дрогнули. — По какому поводу? — Я должен тебя увидеть. — Что-то случилось? — Разве должно что-то случиться? Хочу быть рядом с тобой. Обнять тебя. Сильно-сильно. Тэхён беззастенчиво улыбнулся во весь рот, позабыв, где находился. Захотелось завертеться волчком на месте, в такт мурчавшему в груди теплу. Чувствовал себя настолько счастливым и одновременно глупым, что из горла непроизвольно вырывался только дурацкий смех. Предвестник влюблённости? Не иначе. — А знаешь, чего сильнее? — Чего? Ответ был незамысловат и слащав, но Тэхён оказался тем ещё сладкоежкой. — Поцеловать. Не представляешь, насколько хочу. Я бы сделал это прямо сейчас. Чонгук был метким. На сердце не осталось пустого места. Затрепетало легонько, тут же захотелось руками накрыть грудь, свернуться клубком, чтобы сохранить внутри себя тот тягучий медовый трепет. Говорить нежности Тэхён не умел, но старался учиться хотя бы потому, что те постоянно лезли в голову и жалили язык. Их копилось слишком много, и все до единой хотелось вручить Чонгуку, назло жгучему смущению. Больше всего ему нравилось видеть ответную реакцию. Тот трогательный, полный эфирной мягкости взгляд безотрывных тёмных глаз и насмерть поражавшую строгость губ улыбку, что сдержать не хватало никакой выдержки. Щебетнул: — Тогда очень даже приезжай. — Десять минут до тебя. Собирайся и выходи. Поедем поужинать. — Тебя отпустят? — Сам себя отпущу. Дождись меня только. — Дождусь, конечно, куда я денусь? — Тэхён принялся запихивать книжки в сумку, игнорируя взгляды одногруппников. — Если надо, я и пары прогуляю. — Ого. Да у тебя серьёзные намерения. — Приезжай скорее. Буду ждать тебя у главного входа. Попрощался и летящей походкой направился к выходу из библиотеки. По лестнице ненароком перепрыгивал через две-три ступени — парить помогали крылья за спиной. Июньское солнце к тому часу скрылось за горизонтом, больше не касалось своими горячими лапами каждого сантиметра тела. На улице было тепло, мягкий ветер легонько трепал выкрашенные в пшеничный волосы и изредка умудрялся залезать под безразмерную льняную рубашку, что так нежно контрастировала молоком с успевшей загореть кофейной кожей. Тэхён не терпел жару. Чонгук тоже не любил лето. Пока ждал, пытался сфокусироваться на чём-то отвлечённом: достал книгу, принялся усердно читать. Только ни мисс Эрншо, ни её одержимость не могли увлечь его внимание, — листал страницы, а мысли всё равно цеплялись. Прыгали перед глазами тонкокрылыми бабочками, и прогнать их не представлялось возможным. Тэхён до сих пор поражался тому, в каком положении умудрился оказаться. Иногда пытался рефлексировать и смотреть на ситуацию под углом наблюдателя, но от этого становилось только страннее. Он состоял в отношениях с мужчиной. Состоял ли? Они не поднимали этот вопрос. Ему хотелось внятности, но спрашивать не решался. В какой-то степени боялся, что конкретное подтверждение вслух вывело бы их на новый уровень взаимоотношений. К такому он считал себя не готовым, всё ещё привыкал. Спустя месяц по-прежнему робел от каждого терпкого взгляда, приятного слова, лёгкого прикосновения. Рядом с Чонгуком щёки всегда были поцелованы алым смущением: он целовал, а то тотчас расплывалось от его чутких губ. Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя — одно. Читал и невольно примерял на себя. Глупо же? Было смешно. Не слишком ли быстро? Куда торопился? Вскоре подъехала знакомая машина. Тэхён, тут же отбросив все лишние и не очень мысли, заторопился. Холодный салон вдохнул в него новую жизнь, но вдохнуть полной грудью после уличного зноя не успел — оказался нетерпеливо поцелован. Целовали его жадно, слегка небрежно и вместе с этим — до головокружения опьяняюще. Чонгук изголодался. Рассудок не нужно было выгонять, тот научился утекать самостоятельно. Нутро заболело трепетом как ненормальное, нездоровое. Конечно, их могли увидеть. Если Чонгука это волновало в последнюю очередь, он переживал и всё ещё задумывался о том, как могли бы отреагировать знакомые, узнав о его отношениях. — Чонгук, — прерывисто задышал, несмело очертив острый угол челюсти, — Чонгук... Тот перестал терзать губы всего на секунду, видимо, чтобы влажно прошептать издевательское «‎слушаю» и ради приличия позволить хоть что-нибудь сказать, но тут же напористо поцеловал вновь. Тэхён смелее обнял его лицо. Желание смыло в одночасье показавшиеся лишними переживания. — Скучал? — Очень. За это Чонгук напоследок чмокнул его успевшие заалеть губы. Ладонь мягко легла на плечо, соскользнула ниже и сжала колено — уверенно, но не грубо. Был доволен. Тэхёну тут же захотелось зарыть пылавшую физиономию в ладонях, только бы мужчина его таким не видел. — Ты сегодня не в классике, — он робко кивнул головой на чёрное поло, что плотно обтягивало крепкую фигуру. — Решил, что не хочу тебя пугать. Ты же боишься мужчин в костюмах. — Неправда, — не собирался сдаваться так скоро, но сдержаться не мог — очаровал своей улыбчивой мягкостью уже в который раз. — Я тут понял, что мне они нравятся. Точнее, только один из них. Он совсем не умел флиртовать: всегда выдавала неотразимая робость и широко распахнутый взгляд, постоянно ожидавший чужой реакции. Но, вот же парадокс, Чонгуку именно это в нём и нравилось. Ладонь, покоившаяся чуть выше колена, тут же еле уловимо сжалась. — Останусь твоим единственным вариантом. Решив не смущать своим взглядом и без того застенчивого птенца, он потянулся куда-то в сторону, и, прежде чем Тэхён понял, что произошло, ему на колени опустился букет в шуршащей бумаге. То были пышные белоснежные пионы, большеголовые и ароматные, с вкраплениями мелких воздушных ирисов. Он замер, не сразу решившись поднять взгляд. — Тебе-тебе. И за что ему такое счастье? — Спасибо. Большое. Очень красивые... Чонгук тронул машину с места. — Ты закончил с работой? Не будет проблем? Из-за того, что исчезаешь. — Не должно. — У напарников не возникает вопросов, куда пропадаешь? — Возникают, конечно. Я стал реже задерживаться. В обед чаще исчезаю. Но моя личная жизнь не должна никого волновать, — ответил Чонгук. — Что насчёт твоих друзей? Снова сбежал с групповых чаепитий? — Я же говорил, не друзья они мне. Так, знакомые, — Тэхён достал из бардачка бутылку воды, во рту жутко пересохло. Как только вернул назад, Чонгук урвал момент и цепко ухватил его ладонь своей, поднося к губам. С известным только ему интервалом оставляя лёгкие поцелуи на чужих пальцах, от дороги взгляд не отрывал. — У нас будет четыре выходных. Они собираются поехать на Нами, снять домик на выходные. — Хочешь с ними? — Не хочу. Хочу побыть с тобой. — Я как раз планировал украсть тебя с уроков и увезти на Чеджу. Тэхён замер, глядя на него, словно пытался распознать, что именно услышал. Когда он сказал, что хотел бы провести свободное время вместе, то не имел в виду масштабных поездок куда-то. Чонгук же часто действовал внезапно, но с такой лёгкостью. — На Чеджу? — померкло неуверенно. Там он был пару раз, ещё в детстве, когда тётя ездила на выступления со своими учениками. Остров совсем не знал, но часто возвращался к мыслям о том, что было важно вернуться туда в более осознанном возрасте. — Знаешь, я очень хотел бы, но... — Какие могут быть «‎но», если ты этого хочешь? — Мой дырявый кошелёк, например. ‎ — Понятно, а что-то более весомое? Привыкнуть к такому отношению к себе всё ещё не мог. Постоянно чувствовал себя обязанным за каждый заботливый жест. Не важно, материальный, физический или эмоциональный. — Чонгук, я правда... — ...очень вредный. От тебя ничего не требуется, кроме собранного чемодана. Только скажи мне «‎да»‎. На это он был способен. Ему хотелось отвечать положительно на многие вещи, озвученные мужчиной. — И... как мы поедем? — На самолёте, как ещё. Ты там никогда не был? — Был лет в одиннадцать последний раз. Но я не про это. Мы поедем вдвоем? — Хочешь пригласить кого-то ещё? — Нет, — Тэхён неопределённо мотнул головой, пытаясь подобрать слова. — Тогда говори как есть. В голове не клеилось. — Я имею в виду, что... поедем как пара? — Есть другие варианты? — Просто я не уверен, что мы настолько близки. Чонгук не спешил отвечать, как будто заинтересованный парковкой машины. Тэхён же за эти секунды, перетёкшие в минуты, успел занервничать. Когда выключился двигатель, он решил, что сейчас будет отличная возможность увильнуть на улицу, но как только схватился за ручку, его умело пригвоздили к месту одним касанием сильных пальцев, обжёгших бедро. Каждый раз, когда Чонгук улыбался, Тэхён пропадал в нём с новой силой. — А насколько мы близки? Или ты ещё не определился? — Наверное, пока нет? Расстояние вновь неумолимо быстро сократилось. Чонгук больше не предупреждал перед поцелуями. Брал и целовал, продолжая раскачивать на качелях от упоительной нежности до дурманящего чувства собственничества. Им беспардонно овладевал: кипел под кожей, путал мысли и прорастал глубоко, прямо в сердце, давно преодолев преграду из ребёр обманным теплом. И Тэхён отвечал. Снова цеплялся за него, слегка неловко, но очаровательно. Касаться хотелось так сильно, что иглы кололи кончики подрагивавших пальцев. Положив руку ему на подбородок, Чонгук мягко растёр слюну по губам, не отрывая от тех взгляда. У Тэхёна от этого жеста очевидно спёрло дыхание, глаза сделались чуть прикрытыми. С собой ничего поделать не мог. — Видишь, а говоришь, не определился. По-моему, всё предельно ясно, — губы прижгло дыханием. — У тебя очень говорливые глазки, гораздо сговорчивее тебя. Следи за ними, если не хочешь, чтобы я знал твои секреты. Это было больше, чем он мог вынести. Всё действительно было предельно ясно. От фееричного падения в казавшиеся столь манящими руки влюблённости сдерживали лишь скудные остатки былых предрассудков. Глупо было отрицать: Тэхён влюблялся. Непоправимо, основательно и, к счастью или же к сожалению, необратимо. Пускай ныне Чонгук не прикладывал к этому никаких усилий, все мысли и чувства уже были бесстрашно отданы в его власть.

✾ ✾ ✾

На следующей неделе они полетели на Чеджу. Уговаривать больше не пришлось, поехать хотелось безумно: уж больно пленительным была возможность увидеть Чонгука в совершенно другой среде, посмотреть на него расслабленного и не обременённого тяжёлой работой. За время их более близкого знакомства всё чаще казалось, что тот с ней не расставался и по ночам. Они не жили вместе, но Чонгук постоянно рассказывал о том, как его вызывали в участок посреди ночи или выходных. Тэхён не думал, что первую в своей жизни романтическую ревность испытает не из-за другого человека, а из-за работы. У них действительно было мало возможностей провести свободное время вместе из-за несовпадавших графиков, отчасти поэтому он и согласился на поездку. Отпуск был запланирован на три дня, ровно столько удалось выделить обоим. Всё было спланировано Чонгуком. Тэхён, полный волнующего неведения, чувствовал себя любопытным ребёнком, которому хотелось знать всё и сразу. Никаких деталей ему не рассказывали ровно до самой поездки. В самолёте Чонгук приоткрыл тайну, что отпуск они проведут в его доме, доставшемся по наследству от дедушки. Это стало большим сюрпризом. Чонгук мало рассказывал о своих близких и разговоры умело избегал. Нотки пренебрежения в его тоне улавливались каждый раз, когда они касались этой темы. За время их общения Тэхён постепенно понял, что лучше не задавать лишних вопросов и ждать, пока мужчина откроется сам. Всё-таки, о своих родственниках он тоже говорить не хотел. Офицер Чон вырос в солидной семье с долгой военной историей по отцовской линии. Его дедушка, генерал в отставке, ещё в семидесятые годы предприимчиво основал компанию, занимавшуюся разработкой решений для оборонного сектора страны. В те года как раз началась активная индустриализация и поддержка военного производства, благодаря чему бизнес выиграл госконтракты. Ближе к современности они сменили сферу деятельности, перейдя на разработку электроники, дело осталось успешным. После смерти деда компания сохранила свою автономию, но акции были частично переданы семье. Чонгук, дорогой сердцу внук, унаследовал львиную долю, этим была обусловлена часть его дохода. Хотя он мог бы стать частью бизнеса и занять руководящий пост, карьера в полиции осталась делом жизни. Ровно так же, как и для его отца. Отец Чонгука занимал крупную должность, настолько, что Тэхён, услышав, сперва не поверил. Удивился, что факт стал не первоочерёдным, во что его посвятили. О статусе отца Чонгук упомянул вскользь: господин Чон-старший уже как пять лет был заместителем начальника Центрального Управления. На минуточку, без двух шагов — комиссар полиции. Власть, хранившаяся в его руках, не ограничивалась только званием: он был частью круга элиты, где все решения, так или иначе, касались госаппарата. Чонгук рассказывал об этом чересчур сдержанно — возникло стойкое ощущение, что себя с семьёй и соответствующими их фамилии регалиями не ассоциировал. Держался вне этого мира, несмотря на наследие, которое нёс. Ещё задолго до рождения вся его будущая история была написана, другого выбора у рождённых в семье Чон не было. Младшего брата, Чонвона, ждала та же участь. На тот момент ему только исполнилось четырнадцать, он усиленно готовился к поступлению в полицейскую академию. Тэхёну пару раз удалось подслушать их разговор по телефону: мальчишка показался серьёзным и умным не по годам — весь в старшего. В отличие от отца, отдавшего себя госслужбе, и брата, метившего в прокуратуру, мечтал работать в сфере кибербезопасности. По прибытии на Чеджу их встретил водитель семьи Чон. Тэхёна этот факт напугал: дом хоть и принадлежал Чонгуку, его семья, благодаря персоналу, могла узнать, что он привёз туда кого-нибудь, а на друзей они были похожи мало. Старался держаться приветливым и расслабленным во время поездки из аэропорта, пока мужчины беседовали о будничных делах. Лишних вопросов водитель не задавал, но изредка не без интереса посматривал на него в зеркало заднего вида. Пришлось прилипнуть к окну в попытке спрятаться. Благо, было на что посмотреть. Он совсем ничего не помнил об этом месте, кроме его тёплого ласкового ветра. Чонгук, заметив пытливый взгляд, попросил опустить крышу — Тэхён только тогда понял, что ехали на кабриолете. Окна поплыли вниз, тканевая крыша мягко зашуршала, в лицо тотчас ударило солёным ветром, чуть не задохнулся: то ли от будоражащего бриза, то ли от сонмов чувств, пронзивших грудину. Всё лишнее мгновенно из него выветрилось, осталось только оно — тепло. Он буквально парил. Выглядел столь по-детски восхищённым и поражённым, что Чонгук сдался. Отвернувшись, кроткую трогательную улыбку спрятал. Хотелось запустить пальцы в ворох мягких светлых волос, переливавшихся в лучах закатного солнца; хотелось притянуть его всего к себе, зацеловать в беспамятстве персиковые щёки, мягкие губы; на загривке своём почувствовать лёгкое царапание, доводящее до исступления. С каждым моментом, проведённым рядом, сдерживать себя было труднее, но спугнуть боялся слишком сильно. Считал, что окончательно помешался. Чувствовал себя таким бессильным, безоружным, глядя на него, и каждый раз поражался: откуда в нём, хрупком, невинном, столько силы, способной подчинить себе эту грубую мышцу в груди? — Я успел забыть, что здесь так красиво, — Тэхён несдержанно ухватился за ладонь, покоившуюся на кожаном сидении. Наплевал на то, что о них могут подумать. — Спасибо, что привёз меня сюда. Чонгук нежно переплёл их пальцы. — Пока что рано благодарить. У нас ещё много времени, успеешь удивиться. — Мы ещё покатаемся? — он немного скатился вниз, не прекращая непосредственно улыбаться. Пшеничные завитки, обласканные ветром, трепещали на ветру. Чонгук не удержался и постарался заправить парочку ему за ухо, но те выбились и снова задрожали. Тэхён выглядел обворожительно счастливым. — Конечно. Эта машина будет в нашем распоряжении на все выходные. Я покажу тебе свои любимые места. Наверное, именно тогда он очень хотел потянуться к губам, но вовремя себя остановил. Дом располагался на востоке района Гванчжун. Это место не так густо заселено в сравнении с другими частями острова и туристов здесь мало: все условия для уединённого жилья. Район славился своими храмами и природными заповедниками, поэтому Тэхён предупредил, что заставит Чонгука много гулять с ним. Узнав, что в резиденцию входит прибрежная зона с доступом к океану, он весь просиял. Плавать не умел, но плескаться в воде и быть рядом с ней любил. Дорога пролегала вдоль почти всего острова, поэтому по пути успел насмотреться на многое: и на зелёные холмы густого леса, и на мягкие линии побережья, и на огоньки маленьких рыбацких деревень вдалеке. Они ехали вместе в место, где не было ни времени, ни пределов и ни единого места для сомнений. Держась за руку Чонгука, Тэхён уверенно развеивал по ветру каждое из них.

Так как приехали они уже затемно, было принято решение поужинать и лечь спать, но перед этим Чонгук провёл экскурсию по территории. Дом оказался просторным, двухэтажным, в стиле лофт — другого от него, почему-то, и не ожидалось, последний ремонт был сделан по его заказу. Семья и сам Чонгук сюда приезжали редко, поэтому, несмотря на возраст резиденции, всё казалось совсем новым. На территории было множество ухоженной зелени — деревья, кустарники и цветы, что органично вписывались, создавая живописные уголки и уютные тени. Помимо самого океана, можно было насладиться бассейном на террасе, а неподалёку располагался большой корт: Чонгук играл в теннис с раннего детства. Желание увидеть океан спустя столько лет перевешивало усталость, поэтому Тэхён уговорил перед ужином прогуляться по дикому пляжу вблизи дома. Высокое небо медленно, но верно темнело, теряя багровые краски яркого заката. Вокруг было так тихо. Ветер пел про покой. Он не сдержался, скинул с себя обувь и пошлёпал босиком по кромке берега, наслаждаясь тем, как ласково тёплые волны ласкали кожу. Крепко держался за чужую руку. Пребывание в доме, где были другие люди, способные доложить обстановку семье Чонгука, напрягало. Он так переживал по этому поводу, что урвал момент наедине и спросил об этом. — Тебя что-то беспокоит? — Немного. — Дело в людях? Я отпустил весь персонал, здесь никого не будет. Тэхён мгновенно обернулся, блеснув глазами. Взгляд споткнулся о чужой образ: он никак не мог привыкнуть к Чонгуку, выглядящему так по-домашнему в тонкой однотонной рубашке и шортах. — А камеры здесь есть? — Есть, — он приблизился. Ладони мгновенно очертили талию. Тэхён настороженно дёрнулся, прижался спиной к его груди. — Но пока я здесь, они выключены. Только будь осторожен с замками, может сработать сигнализация. — Хорошо. Он несмело повернулся всем телом. Чонгука океан привлекал в меньшей мере, смотрел он только на Тэхёна. Мягко и тягуче, и вместе с этим — безотрывно, всепроникающе. Вокруг упоительно спокойно шелестели волны. От такого Чонгука, ласкового, уступчивого, бархатного, голова кружилась неимоверно: влюблялся сильнее, совсем пропадал. Тэхён, решившись себя не сдерживать, скользнул ладонями к лицу и кончиками пальцев почти невесомо провёл по коже. Тот умиротворённо прикрыл глаза, хмурость бровей растаяла от этого лёгкого прикосновения. Рот расслабился. Не осталось ненавистных строгости, серьёзности. Следом он провёл по волевым скулам, очертил острую челюсть, крупный нос, ровную галочку верхней губы. Всё это теперь было хорошо ему знакомо. Жаркий летний воздух разнеживал до слабости в конечностях, одежда липла к коже. Чонгуку не нужно было с ним ничего делать: Тэхён и так был плавленным, опьянённым климатом. А в его руках стал совсем шёлковым. — Почему ты так переживаешь о том, что подумают люди? Взгляд захотелось отвести, но не стал. Глядел слегка исподлобья, послушно окольцевав руками шею. — Ты не боишься, что твоя семья узнает? — Ну, узнает. И что с того? Моя жизнь их волновать не должна. — Это же твоя... семья. Что скажут родители? — Тэхён нервно жевал губу. — Я — уж точно не та партия, которую они для тебя хотят. — Выбирают же не они, а я. Моя лучшая партия. Глаза горели, сердце — чувственно билось. Хотелось бы верить, что в унисон. — Не такая, какую они представляют, — он причудливо поморщил нос, Чонгук не удержался и легонько клюнул тот губами. Вопреки ожиданиям, строгий офицер оказался крайне нежным человеком, по крайней мере, по отношению к нему. — В любом случае, я бы не хотел, чтобы твоя семья была в курсе. — Тэхён, — шепча, — я не собираюсь тебя ни с кем знакомить, но понимаю, почему ты волнуешься. Всё хорошо, тебе не о чем переживать. Никто сюда не заявится и никто ни о чём не узнает, если только я сам этого не захочу. Здесь всё для тебя и твоего покоя. Расслабься и отдыхай. Умело успокоил сердце, приласкал душу хозяйской рукой. — Здесь часто кто-то бывает? Он любопытно завертел головой по сторонам. Чонгук поймал за подбородок, взглянув в глаза с кроткой улыбкой. — Спроси то, о чём хочешь. Тэхён растерялся от проницательности. — Часто ты привозил сюда... кого-нибудь? — Это дом моей семьи. Просто так сюда не попадают. Просто так... А как тогда он сюда попал? — Хочешь сказать, я особенный? — Тэхён не сдержался и легко рассмеялся. — Особенный, конечно. Ты же мне нравишься. Улыбка напросилась сама, а он и не сопротивлялся. Уместив голову на широкую грудь, прикрыл глаза, прислушиваясь. Не мог вспомнить, когда за всю свою жизнь чувствовал себя настолько спокойным и счастливым, пускай и не понимал, что это такое — счастье. В те мгновения, разбалованный тёплым ленивым летом и необъятных размеров заботой, согревшийся в ставших воздухом объятиях, подумал: это оно. Точно оно. Иначе быть не могло. Душа руководила телом, поэтому, аккуратно подцепив чужую ладонь и положив вторую руку на плечо, он начал едва заметно покачиваться. — Что ты делаешь? — пробормотал Чонгук в макушку. — Танцую. — В этом я тебе не помощник. — Почему? — Тэхён заглянул ему в глаза: нашёл там блаженную нежность. — Я не умею. — И я. Что с того? Потанцуй со мной. С кем ещё ты будешь танцевать на берегу океана? Это очень романтично, и даже не спорь... — Так романтично, что зубы таят, — он умильно усмехнулся, но прижал к себе, подстраиваясь под ритм ленивых покачиваний. — Меня никто никогда не любил. Первой любви в пятнадцать у меня тоже не было. Дай насладиться... — Маленький романтик, — Тэхён спрятал смущённую улыбку в его плече. Потёрся щекой, осознав, что сердце в груди не сходит с ума — спокойно, как никогда прежде. — У тебя хорошо получается, знаешь? Не пробовал заниматься профессионально? — Не издевайся. — Даже не начинал, — ему позволили покружиться вокруг своей оси и снова прижали к себе. — Такой творческий, везде преуспеваешь. — Я ещё в детстве на скрипке играл. — Правда? И почему бросил? — Трудно успеть везде и сразу, — у них неплохо получалось топтаться на месте в объятиях друг друга. — Да и не моё это. Последней каплей стало то, что я её сломал. — Скрипку? — Ну... в школе была пара местных задир, и однажды, чтобы отбиться от них, я ударил скрипкой одного — всё, что было под рукой. Она сломалась. Больше я ни её, ни смычок в руках не держал. Чонгук поднёс к губам его ладонь и мягко поцеловал. — Как жаль. Но из тебя вышел прекрасный пианист, который вот этими пальчиками, — прошёлся поцелуями по каждому, — влюбил меня в себя. Слова заставили обомлеть. Целовать захотелось ну очень сильно. Для этого приходилось слегка привставать на цыпочки, отчего он выглядел ещё более очаровательным. Тэхён уже был близок к чужим приоткрытым губам, но Чонгук игриво увильнул, не отрывая от него медового взгляда, что плавил хуже зноя. Из рук не выпускал. Тэхён сперва осёкся, но после постарался выполнить манёвр вновь, пусть тот снова не увенчался успехом. Его смелость трогала сердце трепетом, нельзя было насмотреться на его непосредственную искренность. Заметив на чужом лице смешливое негодование, Чонгук всё же приблизился. Они неловко столкнулись носами, выдохнули в предвкушении приоткрытые губы, растягивая момент. Тэхён задрожал под его властными руками, которым было позволено теперь, кажется, вообще всё что угодно. Он никогда не думал, что так сильно полюбит целоваться, а нежность, что успел скопить внутри себя за все прожитые годы, вынуждала ластиться при любом удобном случае. Не в силах сдержаться, сорвался первым, почувствовав, как его тело теснее зажали в объятиях — так жадно, что свело лёгкие. Чувствовал себя то ли плывущим по волнам, то ли порхавшим на ветру. В сказки не верил, но в ту пришлось.

✾ ✾ ✾

Утром Тэхён проснулся самым что ни на есть необычным для себя способом: что-то мягко, но настойчиво щекотало оголённую спину. Поначалу он поморщился, передёрнув плечами, после понял — губы. Его щекотливо целовали в изгиб между лопатками, собирая родинки в целые созвездия. — Кто-то очень любит поспать. Сбегать было некуда: Чонгук, спугнувший сон, склонился сверху, продолжая ощутимее ласкать изнеженную летним зноем кожу. Его прелестное очарование съёжилось, смущаясь, заулыбалось, захихикало, себя не в силах остановить — растаяло. Тэхёну всё ещё было неловко, но теперь он хотя бы добровольно принимал новые чувства и ощущения. — Какой смысл вставать рано, когда ты на отдыхе? Вчера вечером Чонгук убедил лечь спать вместе в его спальне. Боялся? Боялся. Хотелось? Даже очень. И хочется, и колется — это было про него. Никакой близости, только крепкие, нежные объятия: не помнил, как уснул на чужой груди. — Ну, просыпайся, — звучный чмок за ухом. Уязвимое место. — Я тебя заждался... Шёпот и игривое дуновение заставили вжать шею в плечи. Чонгук был до безобразия обходителен. Тэхён приоткрыл глаза, сощурившись от яркого света, и увидел перед собой на кровати небольшую коробочку с длинной атласной лентой. — Что это? — Тебе. Тэхён невольно вскинул растерянный взгляд, заметив, как мужчина тут же озарился, увидев, наконец, его разморенное сном лицо, которое он поспешил тут же смущённо растереть. Чонгук присел на край кровати, поправил ленту и вручил ему коробку, ведь взять её самостоятельно тот как будто не решался. Внутри оказались удивительно красивые пирожные ручной работы, сперва показавшиеся игрушечными. Между корзиночками с джемом, маленькими тортиками и желе можно было найти крупные дольки цитруса. — Это десерты из местных мандаринов. Тебе должны понравиться. Мандарины Халлабонг — символ Чеджу. Этот вид растёт недалеко от горы Халласан, сезон зимой, но здесь, на острове, можно есть чуть ли не круглый год. Мякоть у них очень сладкая, с медовыми нотками, мягкая, сочная и крупная, а сок — в десятки раз слаще обычных цитрусовых. Вкус настоящих Тэхён помнил лишь отдалённо из детской поездки, хотя в Сеуле и даже в Тегу, чаще всего в зимний период, можно при желании раздобыть и сладкое, и сам фрукт, но это ведь совсем не то. — Когда ты успел? — Уже пол десятого. В отличие от маленького неженки, я встаю рано. — Не называй меня так... — Ты смущаешься? — Чувствую себя ребёнком. Чонгук завидел первый румянец. Он действительно бодрствовал с шести утра, ведь режим есть режим, по-другому уже не умел. К тому часу успел и сходить на пробежку, и поплавать в бассейне, и съездить в город за фруктами и десертом, только поход к океану оставил на совместное времяпрепровождение. — Спасибо. Я таких красивых никогда не видел. Даже есть жалко. — Надо же, сколько у них с тобой общего. — Что?.. — Что? И, глядя в глаза, снова сахарно поцеловал в плечо. Тэхён замлел, обескураженный, только сейчас заметил, насколько безупречно выглядел мужчина после утренних купаний. На его загорелой коже всё ещё виднелись не успевшие высохнуть капли воды. Отдых и сонливое лето Чеджу шли ему гораздо больше напряжённой Сеульской апатии. Захотелось поцеловать. Губы, шею, плечи, грудь... всё и сразу. Тэхён отвернулся в надежде избавиться от внезапного наваждения. Как его вообще угораздило? Что нашло? Они и не были настолько близки. Чонгук взгляд распознал. Потянулся сам, перекинув руку через талию. — Подожди. Давай я умоюсь хотя бы... — Не хочу ждать. На губы легла приятная холодинка: Чонгук угостил долькой мандарина и тут же, не дав увернуться, накрыл рот своим, кусая. По щекам потёк сок, сладость цитруса опьянила. Или вовсе не цитруса. Тэхён, не успевший проснуться, чуть не подавился стоном от юркого языка, и чувственно зажмурился. С него требовательно сдёрнули тонкую простынь, из защиты оставив только нижнее бельё и любимую майку со старыми кляксами красок, никак не сходивших от порошка. Чонгук, без лишних формальностей, утянул его в свои крепкие объятия, обжигавшие не хуже солнца. Компаньоном им стали неустанные нежные поцелуи. — Чего ты брыкаешься? — Хочу умыться сначала. — Стесняешься? — ладонь поймала лицо. Глаза — зверька в груди. — Последнее, о чём я думаю — то, что ты ещё не умывался. Хочу целовать тебя. Везде. Позволь мне. По существу, Тэхён тоже хотел. Очень. Их близость ограничивалась жадными поцелуями, иногда — в шею, по линии ключиц, в округлые плечи, — касаниями сквозь одежду. Ничего другого, более интимного. Тэхён сгорал от желания почувствовать, каково это — касаться Чонгука смелее, развязнее, глубже, ниже, отпуская всякую робость. Он ведь чувствовал, как тот возбуждался, и осознание, что он сам тому причина, вынуждала нетерпеливо изнывать. Перед глазами — глянцевое лицо мужчины с чуть прикрытыми от жаркой тесноты веками, в ушах — его сбившееся горячее дыхание. Тэхён уместил руки на плечи, привстав на колени, и сам забрался к нему на руки, седлая крепкие бёдра. С балкона шелестело ветерком, воздух был что топлёное молоко, дышалось легко-легко, полной грудью. Хищник, разбалованный послушанием, смотрел безмятежно снизу, но давил прямым ясным взглядом так, что хотелось прогнуться. Тэхён стеснительно вытер ладонью остатки сока со щёк, Чонгук ту перехватил и прошёлся языком, слизывая сладость. — Поцелуй меня. Приказная сторогость. Распаляла. Тэхён, этакий великий соблазнитель, игриво мотнул головой: — Не буду. — Целуй или за себя не ручаюсь. По телу уверенно зашагала дрожь. Он реагировал слишком ярко и остро на каждое прикосновение: когда грозная тяжесть ладоней легла на бёдра, невольно выгнулся. В какой момент та солнечная утренняя нега переросла в нечто большее, он понять не успел, но этому не противился. Поцеловал. Сам. А ведь так редко осмеливался... Как любил — легонько, нежно, с придыханием, а оказался втянут в нечто мокрое, горячее и сумасбродное. Чонгук дал вести, но не мог не направлять. Тэхён игрался поочерёдно то с верхней, то с нижней губой, кусал слегка, игриво, скользил по ней языком, ласкал им чужой. Демонстрировал всё, чему научился, и получал в ответ красноречиво резкую хватку на своих бёдрах. Чонгук очень любил целоваться. Оказалось, что Тэхён — не меньше. В этом они идеально подходили друг другу: были способны делать это до опухших губ, до болезненно-сладких ощущений, до в край мутневшего рассудка и бордовых щёк, слюны на подбородках, неги в глазах. Но теперь хотелось больше, чем поцелуи. Тэхён думал об этом постоянно, маниакально, вновь и вновь оказываясь в его руках изнеженный губами. До Чонгука он не знал, что это такое — близость. Видел, конечно, читал, но не осознавал. И от того, насколько дальше они заходили каждый последующий раз, хотелось попробовать осознаннее. Поэтому, всей своей хрупкой материей ощущая двойное желание там, внизу, сквозь своё бельё и чужие шорты, потёрся. Неловко, спешно, будто случайно, и тут же прижался крепче, раскачиваясь на волнах сумасшествия. Было так боязно, до игл в птичьих пальцах, так волнительно, что Чонгук остановит. Мало ли что у него на уме, по глазам-то чёрным-чёрным до сих пор не научился его читать. Увесистые ладони действительно остановили свою изучающую экспедицию вдоль юношеских бёдер. — Чонгук... — с мольбой в изгиб шеи, которую уже помешано искусал. — Можно мне... — Что угодно. Будоражившая хрипотца голоса отозвалась разрядами, отчётливо стрелявшими по каждому позвонку. Тэхён упёрся ему в плечи, устраиваясь удобнее, и, спрятав лицо всё в том же изгибе, начал медленно двигаться. Каждая жилка внутри заныла, заискрилась, растягиваясь от обжигающе холодных волн удовольствия. Пальцы, грубые, жёсткие, требовательные, впились в бёдра, задавая нужный темп. Чонгук не хотел торопить, но показывал, что с ним можно быть смелее. Не оттолкнёт, ни в коем случае. В худшем — поглотит собою. Толчки, толчки, толчки... нетерпеливые, жадные, мелкие для особо тесного трения. Рывком за загривок, на себя, в губы, до первого громкого стона сквозь слетевшее с ритма дыхание. Знакомое чувство собиралось внизу живота опасной, щекочущей болью. Тэхён еле успевал подстраиваться под сумасбродно быстрые движения губ, размашистые толчки мужских бёдер. К чёрту смущение, к чёрту неуверенность в себе. — Хочу потрогать... Хочу потрогать тебя, Чонгук. Взгляд потупленный, опущенный вниз, на чужой, медленно опустившийся живот. Произнёс это своими побагровевшими губами и уместил ладонь туда, где предвкушающе сокращалась диафрагма. Чонгук убрал за уши прядку мягких волос, сглотнул, — он заметил, как дёрнулось адамово яблоко, ещё мгновением ранее столь отчаянно расцелованное им самим. — Я тоже хочу. Разрешишь? Что угодно... Не бойся, уговаривал Тэхён себя, в этом нет ничего страшного, ты же так этого хочешь. И он тебя хочет. Посмотри на его лицо, почувствуй его руки, дыхание на коже. Разве нет? Разве не так выглядит желание? — Да, пожалуйста. Чонгук улыбнулся. Тэхён пожалел, что увидел ту охальную улыбку, — всё-таки в глаза смотреть было рано. Чонгук вернул крепкую хватку на бёдра, прошёлся по полоске заметно вздыбившегося белья. Что уж скрывать, чего стесняться! Тэхён приподнялся на коленях, позволяя то всего немного приспустить, чтобы осталось место для руки. Тёплой. Шершавой чуть от вечных тренировок. С крепкими, узловатыми пальцами... ...которые отчётливо сомкнулись на самом сокровенном местечке. Тэхён не смотрел, исступленно прикрыв глаза, уперевшись губами в висок. Позабыл, чего хотел сам, потерявшись от новых, невообразимо острых ощущений. — Расслабься, ну, тише... не робей, — губы нежили ключицы, что пошли пятнами. — Мне перестать? Тэхён замотал головой в поспешном отчаянии, будто у него тут же отняли бы этот сладкий миг, и вернулся на место. Он думал, что знал, как это делается. Как нужно двигать рукой, где замедлиться, когда ускориться, когда задержаться, а когда — надавить. Знал, действительно, ведь неоднократно вытворял подобное с собой, сетуя на природу, инстинкты, половое созревание и прочее, но в то мгновение... Осознал, насколько приятно быть с кем-то. Так близко, так накрепко, глазами в глаза, кровью в кровь. Нет, не с кем-то. С Чонгуком. Именно с ним. Не близость. Единение. На уже истерзанной шее — язык, палящие губы. Самоконтроль самоликвидировался. Тэхён, ощущая, как становился совсем твёрдым от умелых касаний, всё же вернулся к своему изначальному желанию. Рука скатилась вниз по твёрдому животу, легла на шорты. Обвела явные очертания, но забраться туда, внутрь, не решилась, пока Чонгук не испустил особо хриплый вздох с подначивавшим «смелее». Он послушный. Особенно с Чонгуком. Поэтому смелее полез под резинку, сразу натыкаясь на жар тела, и скорее сжал ладонью, содрогаясь от низкого шипения в самое ухо. Боже... До дрожи. Чонгук кольцом из пальцев прошёлся вдоль всей длины, Тэхён последовал за ним, вслепую изучая каждую неровность и размазывая очевидную липкую влагу. Руки нашли общий ритм, вырывая из самых недр тел трепет негромких вздохов-стонов. — Ты уже мастурбировал, думая обо мне? Только Тэхён приноровился, ускоряясь под стать мужской руке, как обескураженно сбился. Из-за сосредоточенности на том, чтобы сделать Чонгуку приятно, не заметил, насколько мокрым стал и как, на самом деле, близок был. — Чонгук... — Ответь. — Не хочу это обсуждать... — Просто скажи: да или нет. Судорожно: — Да. Да-да. Не контролируя себя, он затолкался в кулак сам. Жар захватил голову, лишая рассудка. Тьма искушения уголя напротив сводила с ума. Из губ — ничего по существу, лишь изнеженные полустоны. Ток, стрекотавший прежде по позвоночнику, постепенно сгущался внизу живота — не такой, который бил внезапной болью, а другой, густой и тягучий, будто ртуть по сухожилиям. Каждый нерв становился проводником, каждая клетка тянулась к этой странной вспышке, назвать её Тэхён не мог. Дыхание ломалось, сбивалось, разрывалось: тело не умело вмещать столько воздуха, столько жадного ожидания и предвкушения. Он заскрёб пальцами свободной руки по мужскому предплечью, сорвавшемуся на резко-мелкий темп. Пытался по скорости и ощущениям успеть за ним, но проиграл, поэтому Чонгук накрыл его кулак своим и показал, как надо, чтобы закончить вместе. И в этом нарастающем безумии он чувствовал себя новичком в собственной плоти. Чонгук заново учил его жить, дышать, гореть. Ещё миг, и либо разорвётся изнутри, либо впервые поймёт, что значит до конца отдаться. Бессильно сдерживая крупную дрожь чувствительного до предела тела, Тэхён продолжал уже нетерпеливо ёрзать в унисон движениям рук. Дыхание Чонгука обжигало скулы, губы терзали друг друга, касания путались, превращаясь в нервный ритм наперебой, который было невозможно остановить. Это было несравнимо ни с одним разом, когда он ублажал себя сам. Остро, душно, тесно, тягуче, наркотически приятно, до всхлипа, стона и... — Я сейчас... — Смотри на меня. Чонгук, прекрасно ощущавший его, поддел подбородок и уместил ладонь на шее, сжимая достаточно сильно. Ощутимо. До сиплого вскрика, когда Тэхён, широко распахнув глаза, кончил. И тогда мужчина, стиснув его кулак своим, довёл себя до конца следом. Вгрызся в губы, утягивая в поцелуй такого Тэхёна, исходившего дрожью всем своим изящным телом, отчаянно сжимавшего колени на бёдрах, тонувшего в его хрипло-сладком гортанном стоне. Тэхён ощутил себя рыбой, выброшенной на берег после долгих морских скитаний. Чонгук потянул, и он упал головой на пышащую вздохами грудь, жадно к ней прижавшись. Оба дышали сорвано, одичало, ненасытно. Кульминация сексуального возбуждения, сопровождающаяся глубоким чувством освобождения. Оргазм. Миг утраты границ, кратковременное растворение «я» в бесконечном. Оргазм — точка, место встречи Эроса и Танатоса. Во время него становишься предельно уязвимым и цельным разом: внутренние противоречия — дух и тело, сознание и инстинкт — перестают бороться и на мгновение совпадают в едином порыве. Это похоже на символическую смерть, исчезновение формы, после которого остаётся только переживание чистой энергии. А затем возвращение в привычную структуру «я», теперь — с оттенком тайного знания о собственной глубине. Вот что Тэхён испытал. Впервые столь ярко и осознанно. Вечность вместе, друг с другом, невзирая на липкость тел и эйфорию сознаний. Чонгук гладил его нежные бёдра, те моментами крупно вздрагивали от рисунков кончиками пальцев. Тэхён лежал на нём, пытался восстановить загнанное дыхание, унять звёзды в глазах. Ни сил, ни мыслей не было. А чувства — были. — Было хорошо? Шёпот вынудил взглянуть. Чонгук слегка улыбался. Захотелось коснуться той улыбки губами. И что он с собой будет делать? — Что именно... — Явно не мандарины. — Не обсуждай со мной это. — Почему? — Это личное. — Личное? Твоё личное теперь моё. Спорить ведь бессмысленно. — Ты же сам всё видел, — Тэхён достал свою испачканную ладонь, невольно разглядывая белые разводы. Накатывал стыд. — Не надо разговоров... — О таком можно и нужно говорить со своим партнёром, — поучительно, но мягко успокоил Чонгук. Партнёром... Рассуждать об этом в своей голове было гораздо проще. — Я помогу тебе, ты перестанешь меня стесняться. У нас много времени. Хочу, чтобы ты увидел себя моими глазами. На тот момент Тэхён не понял, что стояло за теми словами, подумал, что какая-нибудь романтическая метафора. Отношения, секс — всё это было для него в новинку, и Чонгук об этом прекрасно знал, но почему-то было необходимо казаться в его глазах менее целомудренным, неловким, неопытным. Тэхён не прибыл с Марса, многие интимные вещи были ему теоретически знакомы, и, если отойти от тисков морали, он хотел бы испробовать большую часть на себе. Осталось только всецело довериться искусителю напротив. Впрочем, это было несложно. После небольшого завтрака они отправились к Чонгбану, так как Тэхёну хотелось посмотреть на знаменитый водопад и сделать пару карандашных набросков. По дороге он не сдержался и, как это бывает в кино, раскинул руки-крылья в стороны, желая отдаться ветру. Не слышал ничего, кроме свиста и собственного смеха, чувствовал только заботливую ладонь, что покоилась на своём законном месте — его бедре. Машина рычала, ускоряясь, а от рвущих душу эмоций хотелось только кричать. Накупавшись, наделав кучу фотографий, поехали в Национальный парк Халласан гулять по тропам, знакомым Чонгуку ещё с детства благодаря деду. Этот заповедник состоит из десятков пеших маршрутов и окружает одноимённый вулкан. Помимо леса и гор, там расстелились целые поля нежно-розовых и пурпурных мазков: Чонгук рассказал, что это — рододендроны или же Чеджу дзатсура. Они удачно попали как раз на конец их цветения. Эти цветы расцветают в горах, обычно ближе к альпийской зоне, где деревья сменяются низкорослыми кустарниками. Туристов вокруг было много, но это тяготило мало. Тэхён был настолько расчуствовавшимся и воодушевлённым, что потерял былой стыд, о котором прежде так много думал: цеплялся за ладонь Чонгука при любом удобном случае, брал его под руку во время прогулок, вился следом хвостиком по пятам и постоянно возвращался взглядом к его лицу. В общем, вёл себя как самый обычный влюблённый юнец, кем он и являлся. Гуляния под солнцем быстро изморили, оба устали и проголодались. После обеда хотелось понежиться в компании друг друга где-нибудь в уединённом месте, но и домой не спешили. Остановились в одном из традиционных чайных домов, чтобы попробовать местный чай и десерты. Выбрали столик с видом на бескрайние рисовые террасы и невысокие холмы, там было немноголюдно и уютно.

may roosevelt — memoir [ultramarine]

В покое того дня, плавно перетекавшего в вечер, Тэхёну, впервые за долгое время, захотелось порисовать, благо скетчбук носил при себе. По зову сердца он не делал этого уже очень давно, но атмосфера сильно располагала. Чонгук же расслабленно читал книгу. Даже в этом отношении у него были рутина и порядок: он предпочитал читать две книги сразу в разное время суток. Одна, чаще по утрам, по работе, другая, ближе к вечеру, — для души. Тот день особо запомнился шорохом бумаги, терпким запахом жасмина и полностью поглощённым своим искусством птенцом, умильно притихшим под боком. Стал одним из драгоценных воспоминаний. — Снова птичка, — оторвавшись от чтения, Чонгук слегка приобнял его. — И тут ты не обошёлся без них. Тэхён прервался всего на мгновение, дёрнув краем губ, и вернулся к работе. Карандаш в руке трепетал необычайно осторожно. — Это что за вид? Или ты придумал? — Пересмешник. Чонгук прикрыл титульную страницу книги. То была «Убить пересмешника». — Вдохновился? — Немного, — робко улыбнулся. После добавил: — Вообще, я себя с ним ассоциирую. — И в чём это? Вместо ответа продолжал расслабленно рисовать, оставляя рваные штрихи на перьях. — Этот вид хорошо поёт, но у него нет своих песен — он всё копирует. Других птиц, звуки вокруг… Я так живу с детства, за что не берусь — ничего своего. Скрипка, пианино, изобразительное искусство. Я хорошо считываю чужие идеи, мысли, копирую, интерпретирую, но своего у меня нет ничего. В творчестве без таланта долго не протянуть, а я даже не знаю, умею ли вообще хоть что-то по-настоящему. — Откуда этот пессимизм? — Чонгук подцепил лицо, вынуждая на себя посмотреть. — Все великие мастера друг друга копировали. — Так уж и все? — Я в этом не разбираюсь так хорошо, как ты, но могу сказать одно: всё, что мы сейчас видим — это результат многократных заимствований, — сказал он, потянувшись за чашкой жасминового чая. — Музыка, искусство, кино, литература. Всё повторяется, передаётся, но каждый раз чуть по-другому. Талант заключается не в том, чтобы быть оригинальным с самого начала. Его нужно уметь развивать, управлять им, с чем ты, на мой скромный взгляд, достойно справляешься, — бережно подул и протянул Тэхёну, чтобы тот попробовал. — Я люблю смотреть, как ты рисуешь. — Почему? — Ты становишься самим собой. Настоящим, искренним, чувственным. Такой крохотный, невинный, не видящий ничего, кроме своего дела, — Тэхён неверяще усмехнулся, но всё же смущённо заулыбался, прильнув к его плечу. — Между прочим, знаешь, с чем ассоциируется птичка-пересмешник в этой книге? — Знаю. Со слабостью и беззащитностью. — Не совсем так, — Чонгук, не переставая беззастенчиво обнимать его уже двумя руками, раскрыл книгу, чтобы было лучше видно страницы. — Невинность — не слабость. Это то, что нужно беречь. Перелистнул пару тонких, белоснежных с цепочками чернил, нашёл несколько строк, ранее подчёркнутых грифелем, и указал читать.

«‎...пересмешник — самая безобидная птица, он только поет нам на радость. Пересмешники не клюют ягод в саду, не гнездятся в овинах, они только и делают, что поют для нас свои песни. Вот поэтому убить пересмешника — грех...»‎

Тэхён неотрывно глядел в текст, переваривая. Он уже читал это произведение, но в те мгновения пропускал сквозь себя заново. Маленькая, совсем безвредная птичка, пересмешник этот, и вовсе она не про копирование звуков. Убить её не составит ни малейшего труда, но это — большой грех. Большой грех уничтожить кого-то столь хрупкого, крохотного, невинного (не видящего ничего кроме собственного дела...). — Зачем ты это подчеркнул? — проводя по строчкам, спросил он. — Подумал о тебе. Птица на его наброске карандашом грелась в человеческих руках. Как символично. Чонгук больше ничего не сказал, притихнув над ухом, едва касался губами виска. Пришлось заглянуть ему в безмятежные глаза. — И причём здесь я, по-твоему? С ответом не спешил, смотрел долго, молчаливо, и Тэхён почувствовал, как поспешно в голове, одна за другой, растворялись всякие мысли. Там напрочь опустело: всё от его мягких глаз, способных приручить, пригреть, усыпить. — Птичка, птенчик... — Чонгук прошёлся большим пальцем по скуле, мазнул по полным губам. — Птиц. — Птиц? — Маленький, стремящийся ввысь птиц, — и, приблизившись, потёрся носом о щёку. — Это ты. Птиц. — А ты тогда... кто? — улыбка больше не стеснялась. Обнимая ладонями его лицо, молчал. Смотрел в проникновенно распахнутые, думал о чём-то своём, незнакомом даже по взгляду. — А я тот, кто тебя оберегает. Учит тебя летать. Тэхён не сдвинулся с места, прислушиваясь и вглядываясь. Тоже раздумывал, что бы то могло значить, но правда была слишком очевидна: так ведь и было, он учился жить — летать — благодаря нему. Этот человек напротив оказывался в самые тяжёлые для него моменты рядом, от чистого сердца подавал руку помощи и становился спасением. Окрылял, помогал расправлять его ещё неокрепшие, толком неоперившиеся крылья. — Птиц, — повторил Тэхён уже утвердительно. Чонгук склонился, соприкоснувшись лбами, и прикрыл веки. — Большой, мудрый птиц. Это ты. Птиц, который знал, как бороздить просторы и сопротивляться ветру.

✾ ✾ ✾

Музыкой Тэхён занимался с самого детства. В родной квартире стояло старое пианино, тётка требовала, чтобы играл ежедневно, пусть даже по несколько минут. Методика была незаурядной: за ошибки щёлкала по пальцам, могла высечь по рукам, за невнимание — повышала голос. Но именно благодаря её настойчивости у него выработалась привычка садиться за инструмент при любой возможности. Формального образования так и не получил, с учителями и консерваторией жизнь не свела. По большей части Тэхён учился самостоятельно: по слуху, на подражании, на примере родственницы. Музыка была для него единственным, что нельзя было отнять. Книгу можно захлопнуть, рисунок порвать или сжечь, но звук... звук ускользал в воздух, растворялся, и это казалось ему особым видом свободы. В доме Чонгука оказался рояль. Он рассказал, что рояль этот принадлежал его матери: пианисткой та не была, но хорошо владела инструментом с детства. И ещё приоткрыл маленькую тайну — именно благодаря этому родители познакомились. Матери тогда только исполнилось семнадцать, она выступала на вечере, организованном для развлечения военных в армии. Молодой офицер увидел её на сцене, и с тех пор они не расставались. Тэхёну всё это показалось очень романтичным и чем-то похожим на их историю. — Я могу на нём поиграть? — Можешь. Как мало нужно было для счастья! — Давай сыграю что-нибудь, что тебе нравится. Что хочешь? — То, что нравится тебе. Любовно обведя чуть ли не каждую клавишу, Тэхён заиграл то, что хорошо умел и действительно любил: «Libertango» Пьяцоллы. Либертанго — драма, соблазнение, целая маленькая жизнь о необузданной страсти. Рояль мгновенно ожил, заново задышал под его полными грации руками. Внезапный и непреклонный ритм закружился вихрем, танцем, где каждый аккорд был шагом, страстным и дерзким, а легато растягивались, как глубокие вздохи между партнёрами. Одна рука беспокойно перебирала пальцами, другая, не теряя точности, металась из стороны в сторону, воплощая необычайно трепетную мелодию. Пространство вокруг наполнилось жаркой, вязкой чувственностью. К концу темп нарастал. Каждое прикосновение становилось откровением — порывистым, горячим, тянущимся к кульминации. Дыхание участилось, влажные пряди волос спали на лоб, но он, одержимый страстью, вёл ту бурю до самого финала, который обрушился резким, болезненным разрывом лопнувшего напряжения. Последняя нота ударила, как гром, и всё стихло, оставив после себя глухую пустоту. Тэхён отдёрнул руки от клавиш. Ему казалось, что он совсем разучился играть, но в тот момент подумал, что на что-то достойное всё ещё был способен. Чонгук настиг неожиданно: подкрался со спины, прижал плечи руками и мгновенно заполонил собою всё пространство. — Как ты можешь сомневаться в себе, когда способен создавать такое своими драгоценными руками? Тэхён оказался чутко поцелован в них, затем — мягче в изгиб шеи. Откровение заставило размякнуть, Тэхён немного пугливо ухватился за его руку, боясь, что тут же сползёт с банкетки на пол. Теперь уже их танго набирало обороты. Умелая ласка не пугала, но острое чувство напряжения неумолимо росло. Тэхён всё яснее осозновал, на какую глубину заплывает. Когда чужие ладони скользнули к поясу халата, он вздрогнул, перехватив их, и поднялся на ноги, резко оборачиваясь. Чонгук, отдавшись вседозволенности, трогал его и жарко шептал о чём-то ещё, только он уже не слышал, потерявшись в том, что испытывал. Жар — к вискам, по коже, желание — морская волна, вечно накатывающая, не дающая передышки. Слова посыпались с мужских жарких губ, но каждое, непременно смущающее и обжигающее, растворилось в ураганном биении сердца. Внутри было и сладко, и страшно: балансировал на краю обрыва, где ветер срывал с ног, но именно там впервые почувствовал себя по-настоящему живым. — Ты... слишком... — Ровно столько, сколько тебе нужно. Руки снова нашли дорогу: скользнули по линии подбородка, по шее, дальше вниз, медленно, с лёгкостью спуская шёлк с плеч. Губы исследовали аккуратный изгиб, вбирая судорожные вздохи. Тэхён вжался крепче, обнимая дрожащими ладонями, что выдали всё — смущение, желание, трепет, с которым он позволял утопить себя в разгонявшемся шторме. Маршруты алых клякс тянулись к щекам, к ушам, к припухшим губам, к горлу, где желание горело вместе с робостью. Тэхён был чертовски красив, уязвим и доверчив в своей невинности. Чонгуку этого было достаточно, чтобы сойти с ума. Хищник больше не медлил. Хаотичные несдержанные поцелуи семенили с губ на шею. Тэхён трепетно ухватился за его плечи, чтобы удержаться на ногах, но всё-таки не справился и неуклюже бухнулся прямо на клавиши рояля. Зала вздрогнула звоном. — Какой пугливый. — У меня чуть сердце не выскочило... — А я думал, это оно от меня так истерит. Рука твёрдо легла на голую грудь, и Тэхён буквально почувствовал, как сильно то, намагниченное, забилось. Тягучее напряжение между ними успело замедлиться, но взгляд Чонгука кричал о том, что отступать больше было некуда. Жар дыхания обжёг ухо. Томная пауза, дрожь молчания, безумие осознания. Катарсис: — Я бы взял тебя прямо тут. На этом рояле. Тэхён успел запомнить лишь то, с каким порывом его повалили на кровать. В спальне было сумрачно, со стороны балкона тянулся тусклый лунный свет, мерцающие блики и отголоски уличных фонарей. Но Чонгука, его орлиные черты лица, всё равно было прекрасно видно; особенно глаза, что не отрывались от него ни на секунду, давили возросшей тяжестью. — Хочу всего тебя раздеть... зацеловать... каждый сантиметр... Халат уже был небрежно расхристан. Тэхён машинально попытался подтянуть ногу к груди, но голень тут же обожгло ладонью. Чонгук остановился. Глаза в глаза. На губах — дыхание, тяжёлое, горячее, с ноткой раздражающего нетерпения. Руки крепко сжимали бока, вели ниже, не оставляя шанса отстраниться. Борясь насмерть со смущением, Тэхён покорно следовал за чужими ласками, но ломкие пальцы не слушались, спотыкались, путались. Когда губы Чонгука, наконец, коснулись его вновь, мир завращался. Не поцелуй — огонь, который медленно, до треска жил, охватывал тело, ускорял пульс, стеснял грудь, коптил мысли. Чонгук был жаден, как будто слишком долго откладывал такую градацию их близости, сдерживал себя невесть сколько, вытачивая неповторимую выдержку. Тэхён прочувствовал каждый атрибут тех диких поцелуев: язык, столь настойчиво вылизывавший, вязкую слюну на подбородке, грохочущую грудную клетку и последнюю песчаную границу между ними, что смыло солёным цунами. — Я... — сказать-то ничего толком не мог. — Что? Чонгук обхватил его пылавшее лицо ладонью, вглядываясь в полуприкрытые глаза. Чёрный жемчуг, окаймлённый слезами от переизбытка чувств, покрылся копотью наваждения. Рвавший дыхание мальчик откинул голову на подушку. — Дышать нечем... Мужские губы раскололо улыбкой. Чонгук склонился, щекоча шёпотом нежную кожу: — Я тебя хочу. И поцелуями-искрами продолжил шагать обратно к губам. — Чонгук... — Очень хочу. Позволь. Дрожь, такая ощутимая, крупная, жгучая. Заражающая обоих через касания. Что угодно. Взгляд давил; Тэхён — мастер спорта по игре в поддавки. Отрицать было глупо: тело уже пылало, кровь бежала к коже быстрее, чем разум успевал анализировать, а всё его существо требовало его. Тэхён впервые понимал, что значит быть полностью открытым другому, полностью растворяться в другом человеке, испытывая и страх, и восторг одновременно. Он боялся её. Интимной близости. Как человек, который никогда не умел плавать, боится моря: оно красивое, зовёт к себе, но стоит отвлечься, как тебя тут же накрывает волной, сбивая с ног, лишая опоры дна. Тэхён всегда опасался воды, её глубины; боялся утонуть, не удержаться за берег, не умел вести себя с ней правильно. Всегда выбирал сушу, твёрдое, надёжное, и только рядом с Чонгуком ощутил, каково это — нырять в самое пекло манящего своей пучиной водоворота. Столь отчаянно наполнял себя им под завязку, захлёбывался и всё равно больше не желал дышать обычным кислородом. Губы врезались по касательной, несдержанно, дико, будто после томительного затишья. Сил не хватало, чтобы справиться с плеядами ощущений, поэтому Тэхён успевал лишь вожделенно втягивать в лёгкие горечь полыни мужского одеколона. Чонгук спустился ниже, мокро целуя шею, ключицы, вольно водя руками по фигуре, что бесповоротно возбуждало. Он был таким напористым, изголодавшимся, жадным; было невозможно насладиться касаниями в одном месте, как уже оказывался обласкан совсем в другом. Тэхён пытался догнать, удержать, повторить хоть часть нового ритма. Хотел — впервые в жизни так остро — коснуться в ответ, раздеть его, слиться кожей в кожу. И он уже потянулся, неуклюже, почти умоляюще, но Чонгук перехватил руки. Сплетая накрепко, фламандской петлёй, капитан вёл сквозь шторм и не давал преждевременно захлебнуться. — Не спеши. В тот момент он осознал: это и есть настоящая опасность — то, что он искренне хотел сам. До дрожи, до боли, до той беззащитности, от которой в груди становилось пусто и жарко одновременно. Тэхён откинул голову и истомно зажмурил глаза, ведь тесное, уже знакомое, касание в самом заветном месте расщепило на молекулы. Вздох, собственный сбивчивый полустон, сквозь него — только потяжелевшее дыхание мужчины. Сладкое головокружение от требовательных касаний помешало сообразить, что теперь его потянули наверх. Тэхён чувствовал себя куклой, которую ставили в необходимые позы. — Встань на колени. Ноги дрожали, опора в виде кровати была неустойчивой, но у него всё же получилось исполнить приказ. Он подумал, что лучше бы остался лежать на спине, так как новая позиция смутила до жжения. Поверил, что раскрепостился достаточно для очевидного продолжения, но в ту секунду вся плачевная смелость улетучилась. Хмельную негу смыло штормом: тот выплюнул на поверхность зубчатых, раскачивавших волн, вынудив оторваться друг от друга и задышать бесполезным воздухом. — Посмотри на себя. Хорошо себя видишь? Застыл. Задрожал. Запутался в кудрявых жгучих валунах этого дикого моря, выплыть из которого более не представлялось возможным. Разве что добровольно податься в утопленники. В таком положении, на коленях перед мужчиной, его было отлично видно в зеркале у изножья кровати. Видеть себя, воздбуждённого, разомлевшего в объятиях возвышавшегося позади Чонгука... Отвести взгляд — стыдно, держать — невозможно. Тэхён отлично запомнил себя тогда: тот растрёпанный вид, ворох ангельского кружева вместо волос, опалённые щёки, кожу, напитанную касаниями, губы — влажные, истерзанные, блестящие от смешения слюны и похотливой жадности; глаза ему не принадлежали — не узнавал свои собственные. Те стали почерневшими, масляными, мерцающими отголосками морской бури. Одного лишь взгляда на него хватало, чтобы взбудоражить целую вселенную фантазий: от античности до готики, от дерзко-вульгарного до возвышенно-сакрального. — Зачем это... — Смущаешься? — Конечно, смущаюсь. Страсть разжигалась не только от касаний, но и от силы воображения. Чонгук не позволял отворачиваться. Тело обдавало жаром от того, как его разглядывали. — Я хочу, чтобы перестал. Один, и узел поддался, шёлк неторопливо соскользнул с плеч водой, оголяя птичьи ключицы, худощавую грудь, живот. — Хочу, чтобы ты смотрел на себя, на своё тело, видел, какой ты красивый и как умеешь. В этом нет ничего постыдного или унизительного. Два, и мужские ладони сразу поймали запястья, увели в стороны, распяв в пьянящей уязвимости. Говорят, взгляд — самый мощный афродизиак; взгляд Чонгука — паяльник. Казалось, мужчина снимал не только одежду, но и всё остальное, что Тэхён годами привык натягивать на душу. Оставлял голым в самом полном смысле. — Тебе нечего меня стесняться. Я твой партнёр. Тебе должно быть хорошо со мной, — лёгким нажатием руки на поясницу Чонгук заставил выгнуться сильнее и тут же толчком упёрся в оголённые ягодицы. Сам он — жадный, несдержанный; твёрдый, пылающий. — Тебе же хорошо со мной? На грани стона: — Очень... Три, и мир сузился до странного затишья между бурями. Влажные губы мазнули по горячей щеке, обследовали шею, вынудив запрокинуть голову. Тэхён дрейфовал по волнам, цепляясь за своего капитана столь голодно и отчаянно, — это не могло не возбуждать. — Мне остановиться? — Нет, то есть... — утомлённо вздрогнул, — мне стыдно... — Без стыда не бывает эротики. — Я могу смотреть на себя, — искал остатки сил, — но не когда ты рядом, не когда делаешь это... трогаешь меня... и... ах... Четыре, и пальцы-якори сомкнулись крепче, впиваясь в округлые бока, не давая ни уплыть, ни потонуть. Ладони всё ниже, смелее, ярче, быстрее. Тэхён изнывал, не зная, от смущения или безумия, которое неумолимо проростало изнутри. — Не стесняйся своих стонов. Ты не представляешь, насколько это заводит. Пять, и движения сорвались, играя по возбуждённым нервам как по нотам, вырывая из горла далеко не невинные всхлипы-стоны. Изогнувшись, Тэхён смог каким-то чудом приоткрыть исступленно сомкнутые от напряжения веки, чтобы взглядом этим сразить остатки мужского самообладания. То посыпалось крошкой от особо громкого вскрика расцелованных губ. Растерзал бы те до боли. — Не проси меня остановиться, — руки огрубели, вплелись в колосья на голове, оттягивая. Чонгук низко сипел: — Не справлюсь. Больше не удержу себя от тебя. А он и не смог бы. Даже если боялся, смутно осознавая реальность, даже если хоть жалкую каплю сомневался. Не смог — решил, что хотел той близости основательно и бесповоротно. Не искушённому телесными удовольствиями новичку не нужно много времени для того, чтобы закончить, но с ним игрались. Упивались тем, как мальчишка просил, взывающе дёргая бёдрами, цепляясь руками, срывая голос. — Чонгук... — Скажи, чего хочешь. Тэхён, заупрямившись, попытался дотронуться до себя самостоятельно, но ему, конечно, сделать этого не дали, властно перехватив руки и сильным движением стянув за спиной сразу два запястья в одной ладони. Возбуждение унизительно крепчало. — Чего ты хочешь? — громче. — Тебя. Оргазм накрыл без касаний, закружил в солёных валунах, толкнул тяжёлой волной и прибил к самому дну, не дав ни секунды на последний человеческий вздох. Ноги затряслись так сильно, что Тэхён осел на простынь, следом беспорядочно задрожав всем телом. По смутным ощущениям разрядка такой силы была у него впервые. Чонгук тут же запредельно мягко помог лечь на спину и прийти в себя. Успокаивал нежными мазками губ — посторгазменная ласка казалась восьмым чудом света. Отпускать его, измученного и расслабленного, никто не собирался. Агония одержимого бреда накрыла вновь очень скоро. Дыхания не хватало, было пора обзавестись жабрами, ведь путь назад, на сушу, был окончательно потерян. Чонгук избавился от своей одежды, с упоением ощущая голой кожей чужие касания, ставшие теперь не менее жадными и смелыми. Из-за резко нахлынувшей усталости, Тэхён был способен лишь на то, чтобы послушно разводить ноги шире и блуждать руками по телу своего капитана. Когда Чонгук прикасался, кончики пальцев его рук, ног немели. В ушах нечто тихонько потрескивало: Тэхёну казалось, будто каждая клетка размякшего тела вытягивалась в послушные струны, а железы бухли, выделяя влагу. От тесноты объятий он невольно чувствовал, как кожу ягодиц обжигала настойчивая близость чужого возбуждения. Под мягким животом, в недрах юношеского тела, снова один за другим плелись болезненно-сладкие морские узлы. — Расслабься. — Я расслаблен... — Я же чувствую. Вместо крови — внеземная нежность к человеку под ним, захватившая паутину вен. Чонгук терпеливо склонился, прикрыв глаза и уткнувшись носом в щёку, когда пальцами уже был внутри. Вопреки словам, у капитана на спине — нервные полумесяцы от ногтей, вырисовывавшиеся в красные маршрутные линии, особо яркие от чертовски глубоких толчков. Тэхён до белых пятен жмурил глаза, прекратив дышать вовсе: думал лишь о том, каким, наверное, некрасивым, неуклюжим и смешным выглядел. Пытался понять, где предел боли и когда начинается то удовольствие, которым все бредят. — Посмотри на меня, птиц, — Чонгук коснулся губами кончика носа. И жест этот оказался куда интимнее поступательных движений, отдававших в поясницу, поэтому птенец всё же разлепил мокрые веки, глядя уязвимо. Взгляд не обжёг, как ожидал; накрыл теплом, которое вытеснило из головы постороннее. Чонгук смотрел прямо, из-под ласково прикрытых век, и слегка улыбался. — Всё хорошо? — Непривычно... — Это пока. Закрепил глубоким поцелуем, и Тэхён ощутил, как постепенно начинал привыкать к таким касаниям. Жгучую боль смывало морской солью, на смену ей приходила странная, зыбкая дрожь, после — внезапно острое чувство возбуждения от коротящих тело вспышек наслаждения. Теперь вся его космическая материя требовала ещё. Чонгук сумасбродно мял его губы своими, помогая забыться на тех мятых простынях. — Ещё немного, — успокаивал охрипшим от возбуждения голосом. — Ты такой мягкий внутри, тесный... Я боюсь не сдержаться. Взгляды зацепились. Тэхён только в ту секунду осознал, что уже в беспамятстве склуляще шептал чужое имя, просил «не останавливаться». Ноги далеко не невинно кольцевали чужие крепкие бёдра, давили пылко, чтобы сцепиться глубже. Первое проникновение оказалось наполняющим, пугающе незнакомым и до одури болезненным. Мужчина двигался осторожно, заботливо, наблюдая за малейшей реакцией, и остановился совсем, когда от толчка боли Тэхён вцепился в простыни. Боялся, что не прекратится, что будет только хуже. Что теперь шторм не будет кружить внутри себя, лаская волнами, а уничтожит своим давлением. Чонгук притормозил, и он почувствовал, как тот вот-вот отстранится. Мужчина замечал, когда ему было тревожно, больно, когда готовился сдаться. Всё это заставляло таять: Тэхён впервые чувствовал, что быть уязвимым не страшно, что доверие может быть страстным. Поэтому схватил за ладонь, возвращая ту на законное место — своё расписанное красными пятнами бедро. — Я же просил. Не останавливайся. Дыхание стало медленным, хватка — увереннее. Чонгук склонился к уху, снова взывал посмотреть. Тэхён увидел его рядом, над собой, так близко, что лица разделяло только напряжённое, дрожащее тепло. Глаза напротив — сосредоточенные, внимательные и ласковые до трепета ажурных волн за рёбрами. — Дыши. И вот тогда Тэхён позволил себе вдохнуть. Ровно для того, чтобы захлебнуться. Резкое движение бёдер, до упора, вырвало вскрик, который тут же утонул меж жадных губ. Он беспомощно распахнул рот, позволяя себя целовать, попытался сдержаться, но не смог, срываясь на глухие стоны и царапины. Чонгук прижался, норовя сплестись костьми, лёгкими, сердцами, обнял его всего, якорем утягивая на дно вместе с собой. Не падение в одиночку, а погружение вдвоём. Тэхён всегда боялся потерять себя, но именно тогда, в той сокровенной тесноте, подумал, что впервые себя обрёл. Чем глубже капитан вёл, тем отчётливее складывалось понимание: это был их первый раз быть чем-то единым. Когда больше не разделяешь своё тело и чужое, когда ты вдруг осознаёшь — его движения внутри становятся пульсом, его дыхание — воздухом. Тэхён никогда прежде не знал, что человек может быть настолько неразрывно слит с другим. Секунды, минуты потеряли счёт до момента, пока тугие движения не возобновились. Каждое из них отзывалось приливом тепла, сладким пламенем; нечто подобное Тэхён ощутил впервые. Чонгук делал это изощрённо медленно. В той неторопливости птенец чувствовал всё: боль, жажду, восторг и неизвестное умиротворение. Всё вместе складывалось в новый язык, которого раньше не понимал, а ныне учился читать его телом, фибрами неокрепшей души. И, проваливаясь всё глубже, осознавал, что впервые в жизни не хотел возвращаться на поверхность. Глаза, глаза, глаза... Тэхён цеплялся за его взгляд, кусая поплывшие от поцелуев губы, удерживая крик, стон, хрип. Кожа обжигала, соитие тел изничтожило стыд, а разум... обнищал. Чонгук был везде. Толчки становились очевиднее, глубже, чаще, и в тот миг Тэхён разрешил себе громко стонать, забыв обо всём, кроме этого мужчины. — Ещё... Это вынудило Чонгука сорваться на хриплый рык. Сил целовать не хватало, поэтому он уткнулся в шею, забывшись, и с диким азартом прошёлся зубами по ключицам. С каждым толчком терпеть было труднее: тугость распаляла, испивала контроль до остатка. Тэхён под ним, порочно распятый на постели с чувственно распахнутым ртом и греховными глазами, выглядел ужасно эротично. Особенно, когда судорожно сбивал простыни в кулаки и давился вульгарными стонами. Уязвимый, кроткий, чувствительный до каждого касания. Стонущий в голос, не знавший ничего, кроме его имени, что стало молитвой. Чонгук обхватил его под поясницей, заставив выгнуться — он и не думал, что был способен на ту гибкость, — и продолжил вбиваться немного смелее, но не менее чувственно. Свободная рука жадно вцепилась в беспокойную ладонь, что металась по простыне. Липко было до невозможности, жарко до головокружения, хорошо — катастрофа. Тэхён, остро вскрикивавший от дразняще тягучих фрикций, тщетно старался удержаться за реальность, запомнившуюся только чужими дикими глазами. А мужчина всё продолжал развязно нашёптывать будораживший обоих блуд. Они столкнулись взмокшими лбами, два сбитых дыхания соединились в нечто единое, новое. — Мой послушный... А в ответ ему так сладко простонали. Каждый раз, когда он прижимался губами к мокрой коже, жар разливался до самых кончиков пальцев. Так как это был его первый раз, Тэхён дошёл до конца крайне быстро: захлебнувшись очередным скулежом, остервенело вцепился в его спину. Безудержная дрожь тела была настолько ощутима, что Чонгук принялся успокаивать влажными поцелуями: подбородок, шея, линия ключиц, плечи — всё было помечено. Доведя себя до оргазма грубым кулаком, он сорвался на хриплый рокот и загнанно задышал, до синяков стиснув юношеское бедро. Сколько они пролежали после, было неизвестно. Сплелились не только физически, взмокшими телами, но и внутренне, истерзанными душами. Вторгаться в тишину казалось кощунством. Чонгук, сомкнув полные усталости веки, пристроил голову на чужой живот. Тэхён не чувствовал тяжести мужского тела, не хотел от него отрываться, только легко поглаживал чужие шею, плечи и спину. Глаза то закрывались, то лениво открывались, наблюдая перед собой размытый обрывок дуэта луны и океана. С балкона тянуло тёплым ветром. — Птиц... Шёпот был таким робким, что сперва подумалось — показалось. — Что? — Чонгук приподнял голову. Смотрел расслабленно, невесомо. Тэхён тут же обнял его лицо ладонями. — Пти-иц, — самую малость дразня. — Что мне делать? — С чем? — С тобой. — Что захочешь. Молчать было бы разумнее, он ведь был так очевиден. В ослабших глазах, под ресницами-стрелами, дрейфовала обнажённая верность. — Я в тебя влюбился. Маленький человечек, рождённый сердцем наружу, согрел искренностью, что приласкала коршуна. Кроткая улыбка изничтожила сухость. Губ так сильно захотелось коснуться вновь. Тэхён не мог насмотреться на него, безоружного и расслабленного, в своих руках, до сих пор с трудом веря, что всё это теперь было его. Он правда верил, хоть и не понимал, как справиться со своей незнакомой, но такой беспомощной любовью. От ладоней исходил сердечный трепет. Так непривычно для Чонгука — чужая нежность, без всякой иронии, хрупкая и вместе с тем до боли преданная. Заслужил ли он её? Ему окончально доверились в тот беззащитный, уязвимый момент. — Знаю. А глаза смотрели с такой интенсивностью, что Тэхён невольно почувствовал: сердце вот-вот прорвёт оборону. — Ты меня... не отпускай, пожалуйста, — затараторил он сбивчиво, больше не смея прятать глаз. — Не отпускай, не уходи сам, не дай нам расстаться... Не позволяй. Я хочу быть с тобой. Не понимал, что говорил, и откуда та честная, но безрассудная говорливость появилась. Близость не только растопила все границы между ними, но и, кажется, распрямила все извилины в голове. Глупенький, пропал. С желаниями нужно быть очень осторожным, особенно с такими громкими. Чонгук от той непосредственности только хрипло рассмеялся, перехватывая тонкие запястья и клеймя те губами. После сгрёб в охапку тигровых объятий, принялся жадно нацеловывать окрашенные заревом щёки. Его, всё это стало всецело — его. С приходом рассвета мир поделился на «‎до» и «‎после».

✾ ✾ ✾

После возвращения с Чеджу Тэхёна долго уговаривать не пришлось: съехались. Конечно, квартира Чонгука не шла ни в какое сравнение с тесной комнатой общежития на четверых, теперь они были предоставлены друг другу. Наверное, в каком-то смысле всё это было слишком быстро и необдуманно, но Тэхёну больше не хотелось терзаться ненужными сомнениями и раздумьями. Работа и учёба не позволяли им видеться столько, сколько хотелось бы, поэтому мысль о переезде казалась самой разумной. К тому же, разные места проживания ограничивали возможности близости. Чонгук оказался очень темпераментным до секса, Тэхён же только познавал свою натуру, желания и потребности. В какой-то момент начал себя побаиваться: хотелось постоянно. Чонгук по-прежнему часто пропадал на работе, но теперь он мог встречать его по вечерам, ежедневно засыпать и просыпаться в его объятиях, в которых нуждался больше всего на свете. Всё вокруг сместилось на второй план. Наконец, он почувствовал себя счастливым. Приближался Чусок, ребром встал вопрос, каким же образом они будут проводить несколько выходных дней. До него оставалась пара недель, нужно было что-то предпринимать. Ехать к семье ни один не собирался: Чонгук отмалчивался, а Тэхёну было толком не к кому. Последние годы его семьёй была тётя, с ней-то он и был в этот праздник: плотно обедали, читали книги и смотрели старые фильмы — другие та не признавала. За пару недель до праздника неожиданно позвонила мать, пригласила домой под предлогом семейных выходных, но было понятно, что хотела от него только денег. Тэхён грубо оборвал её, не дав закончить разговор, и, осмелев, послал на все четыре стороны. Считал, что стал окончательно независимым. Оставаться одному на Чусок казалось странным с учётом, что у него был партнёр. Чонгука отпускать никуда не хотелось. Долго ходил вокруг да около, но всё же решился завести беседу. — Ты не поедешь к семье? — Последний раз я приезжал, когда и бабушка, и дедушка были живы. Три года подряд я был в одиночестве, ссылаясь на работу. А в этот год у меня появилась приятная компания, — Чонгук пустил под своё крыло, не отрываясь от ноутбука. Как и всегда, работал даже поздним вечером. — В чём дело? — Хочу узнать твоих родителей. Мягко поглаживавшая спину рука застыла. Что такого сказал? Да, наверное, это было бы слишком быстрым развитием событий. Но ему правда хотелось. У Тэхёна не было своей семьи, хотел посмотреть на ту, в которой вырос его любимый человек. — Не думаю, что это хорошая идея. — Почему? — Поверь мне, это не те люди, с кем тебе хотелось бы познакомиться. — Это твои родители, — он положил ладонь Чонгуку на грудь, спрятав под ней сердце. — У плохих людей не мог получиться такой хороший сын. Тот внимательно взглянул в его большие глаза, полные блеска. — Во-первых, я не в таких хороших отношениях с ними, чтобы ставить в известность об отношениях с юношей младше меня на семь лет, — зазвучал поучающе. — Во-вторых, мой отец — не тот человек, с кем стоит знакомиться. Это не принесёт тебе ничего, кроме нервотрёпки. В-третьих, тебе будет неловко: ты даже своим знакомым не можешь рассказать обо мне. Тэхён, нервно зажевав губу, отпрянул. — Стесняешься меня? — Я не упомянул ничего похожего. — Значит, да. — Не переиначивай мои слова. — Я услышал то, что услышал. — Прекрати спектакль. Он попытался отстраниться, его с силой притянули к себе. Ноутбук оказался лишним. — Spectaculum nondum coepit. Чонгук не понял ни слова, но пресёк любые попытки вырваться. Пришлось набраться терпения. — Похвально, что ты хорошо учишься и важничаешь знаниями, — он ухватил вертлявую голову за подбородок. — Послушай меня. Ты мне настолько дорог, что о тебе не хочется никому говорить — хочется скрыть тебя от всего мира и наслаждаться тобой, — Тэхён, ожидаемо, затих. Было проще простого сделать его послушным снова. — Я попросил тебя у судьбы. — Чего? — бездумно громко усмехнулся. — Ты же в это всё не веришь... — Правда. Что хихикаешь? Я просил, правда просил. А она услышала мои страданья и подарила тебя, — Чонгук, поглаживая его по волосам, нагнулся и проговорил в его собранные розочкой губы: — Знаешь, что сказала? Тэхён не сдержал очередной глупой улыбки и выдал бесшумное: — Что? — Спрячь. Внутри — сноп искр. Затрепетало от слов, от глаз — от нежности. Задыхался под его руками от счастья. Сам прильнул одичало, губами прошёлся по гладко выбритой щеке, обнимая крепко-крепко. Чонгук одобрительно пощекотал кожу живота под футболкой. — Рассказывать о тебе родителям — пустая трата нервов, и твоих, и моих. Конечно, если тебе так хочется, я могу это сделать. Но не уверен, что их реакция удовлетворит твоё желание. Тэхён прислушался, но рьяно противиться не стал: большое крыло вселяло доверие. Покорно уместил голову на плече. Упрямство сломалось от умелых рук. — Я тебя понял. Но почему ты считаешь, что они — не те люди, которых я хотел бы знать? — Я не близок с ними, Тэхён, совсем не близок. Я не помню, когда мы нормально общались последний раз, с отцом уж точно. Мама всегда меня поддерживала, особенно в тяжёлые времена учёбы, но постепенно наши отношения испортились. Не без влияния отца, конечно, — спокойно объяснял Чонгук. — У него скверный характер, не каждому под силу вытерпеть. Он большой человек, проживший трудную жизнь и сейчас держащий в руках огромную власть. Мама же во многом ему потакает. Следовательно, его мнение в доме — закон, а на наш формат отношений он вряд ли отреагирует положительно. — Ты так говоришь, как будто он — страшный человек. — Не как будто, — Чонгук почувствовал, как птенец под крылом опасливо замер. — Он специфичный, по-своему страшный человек. Поэтому я и не хочу, чтобы ты его знал. Тэхён набрался смелости: — Он был с тобой жесток? — Был. Всё моё детство, всю юность. Пока я не уехал окончательно. Слова звучали обрывочно — давались с трудом, эту страницу жизни открывать не хотелось. Внутри зашевелилось что-то неприятное: Тэхёну стало необходимо его обнять с надеждой, что это как-то могло смягчить горечь. Ободряющие речи казались бессмысленными, касания — может быть, не совсем. Поэтому он невольно ухватился за ладонь, одетую в перчатку, и погладил. Чонгук проследил за его взглядом, тоже уставившись на злосчастный кусок ткани. Затем стянул тот сам. За всё время их знакомства это был первый раз, когда Тэхён увидел больную руку, и сам факт этого поразил. Два пальца действительно выглядели криво, но всё это казалось не таким пугающим, чтобы прятать даже по ночам. — Я говорил тебе, мне было двенадцать. Несчастный случай, но не неожиданный, — заговорил Чонгук. — У отца есть диагноз — посттравматическое стрессовое расстройство. Развилось из-за работы. Он проходил лечение некоторое время, благодаря ему смог восстановиться на службу. Выбрал её вместо здоровья и научился с этим как-то жить, контролировать в те моменты, когда дела того требуют. Всё может обостриться в любой момент из-за случайных триггеров, которых, по воле профессии, у него полно. Он умеет контролировать многие вещи, но не собственный гнев. По молодости всё было совсем плохо, сейчас стало лучше. — Если ты не хочешь... — Ты меня уже неоднократно спрашивал об этом. Сколько можно секретничать, — Чонгук дёрнул краем губы, разбавляя настрой. — В тот день я не вовремя приехал на выходные с учёбы. Мама сказала, что отца дома не будет, но он срочно вернулся из командировки. Я никогда прежде не видел его настолько злым. Его подставил личный заместитель, на кону была должность. Поначалу всё было терпимо: он закрылся в кабинете на целый день, никого не пускал и сам не выходил. Я даже подумал, что он может сделать с собой что-нибудь. В целом, на выходных было достаточно не попадаться ему на глаза или быть вблизи мамы: Чонвон только родился, мать постоянно была в окружении нянек и не выпускала его из рук. Их он трогать не мог. А рядом с ними не тронул бы и меня. Тэхён непроизвольно сжался в его руках. Дико хотелось выслушать, но ещё больше — остановить, чтобы Чонгук не обнажался перед ним против своей воли. — Суббота прошла спокойно, только под вечер отец разгулялся. Он никогда не пил, строго к этому относился и всегда держал себя, но тогда что-то на него нашло. Я уже ложился спать, а он вызвал меня на разговор. Сказал, что, якобы, получил письмо из школы о том, что я прогулял несколько занятий. У нас с этим было строго, — он говорил спокойно, словно не рассказывал о чём-то страшном. — Я прогуливал. Сбегал с особо нудных для того, чтобы порисовать. Откровение прошило сознание. Тэхён невольно вскинул на него опешивший взгляд. — Порисовать?.. Ты же... — ...говорил, что ничего в этом не смыслю. И я не врал. Это было что-то вроде хобби, которое помогало расслабиться и наладить концентрацию. Оно в корне отличалось от той рутины, к которой я привык: тренировки, борьба, трудные лекции. Но я никогда не занимался этим всерьёз. — Как ты вообще пришёл к этому? — Моя бабушка, мать отца. Она занималась живописью, — Тэхён заметил, как мгновенно посветлело его лицо от воспоминаний. — Большую часть жизни я провёл в стенах училищ, но в каникулы часто приезжал к ней и дедушке. Родители всегда шли для меня вторым номером, — напряжённая нота робко отступила. — Я удивлялся, как у такой местами строгой и волевой, но всё же бесконечно мудрой и благонравной женщины мог получиться такой сын. Бабушка была моей защитой и опорой против отца до самой смерти. Её не стало десять лет назад. — У тебя остались её фотографии? Хочу познакомиться с ней... Чонгук не спешил с ответом, разглядывая его лицо. — Остались в доме родителей. Я привезу тебе пару. Отозвался благодарностью, трепетно мазнув губами по щеке и прижавшись крепче под бок. — Вернёмся к тому дню, — Тэхён ласково перебирал его травмированные пальцы. — Отец знал, что я время от времени рисовал, но не желал даже слышать об этом, говорил, что настоящие мужчины таким заниматься не станут. Показательно выкидывал любые покупки, подарки, жёстко наказывал. А тут я прогулял из-за этого занятия. Представляешь, насколько он разозлился? — Чонгук... — Отец выволок меня на улицу. На тот момент я понятия не имел, что у него в голове. Я сопротивлялся, брыкался, поэтому в саду он насильно тащил уже по земле. До сих пор помню, как позвоночником пересчитал все камни садовой дорожки. Дотащил до гаража, до своей машины, не давал убегать, запрещал кричать — говорил, что разбужу мать и брата. Мне ведь этого не хотелось. Поэтому пришлось молча терпеть, — слова были ужасны, но Чонгук сохранял равнодушие. — Он открыл багажник, положил мою правую руку на раму и начал угрожать, что захлопнет дверцу, если я посмею его ослушаться. Сказал, что научиться писать левой не так тяжело, как рисовать. Я подумал, что до такого он не опустится, не сможет. Но ошибся. — Господи... Обнять захотелось так сильно, что глаза едва заметно заслезились. — В общем, угрозы стали явью. Я не помнил себя от боли, думал, что лишился кисти, но нет, повезло. Три пальца срослись нормально, два подкачали, но и на том спасибо. — Они... болят? Он демонстративно пошевелил ими; те задвигались слабо и слегка неестественно. — Я их не чувствую. Тэхён замер, уставившись на пальцы в своей ладони. Он касался их с такой кропотливой нежностью, но в ту секунду побоялся пошевелиться. — Как можно быть таким жестоким?.. Ты же его сын... — Сын, который должен соответствовать его ожиданиям. Быть сильным, быть дисциплинированным. Всё, что не укладывалось в эту картину, он вырезал из моей жизни. Или пытался это сделать. — Мне больно даже думать об этом, — Тэхён почувствовал, как его отзывчиво приобняли. — Сколько всего ты пережил просто потому, что этот человек — твой отец. — В моменты приступов он не видит перед собой сыновей, жену. Он видит ошибку, угрозу своему контролю, своему порядку. И делает то, что умеет лучше всего: подавляет её силой. Он болен. — Болен, и это ужасно, — горло свело от боли. — Но такой жестокости нет оправдания. — Я его не оправдываю. Он был неправ. Его методы воспитания были ужасными по отношению и ко мне, и к Чонвону. Тэхён настолько увяз в тяжёлых мыслях, что пришлось собрать его в объятия и поцеловать в висок вопреки ужасным словам. Как будто это могло облегчить думы. — Мне так жаль тебя, твоих маму и брата... Вы не должны были через это проходить. — Какой ты мягкосердечный. Чонгук потянулся ради поцелуя, но он остановил его, бережно обняв лицо руками. — Почему вы не ушли? — Как ты себе представляешь уйти от человека с таким уровнем власти? С ним лучше дружить, чем быть врагами. Мама не могла пойти на такой риск, он не дал бы нам жизни вне своего дома. — Он до сих пор обижает её? У них плохие отношения? — У них нет отношений, — Чонгук откинулся на диване, утягивая его в свои объятия, полные полюбившегося спокойствия. — Они живут вместе не потому, что семья, а потому что так надо. Мама терпит ради нас, Чонвон ещё мал. Для отца важен статус, он занимает высокий пост. У нас должен быть имидж хорошей семьи. С трудом борющийся с мыслями человечек свернулся на его груди, продолжая разглядывать уставшее лицо. — На работе знают, что вы родственники? — Знают, но молчат. Я дал им понять, что не стерплю трёпа об этом. Не переношу, когда меня ассоциируют с ним или считают, что всё, чего я добился, было с подачи его благородной руки. Это естественно, но так глупо. Отец выбрал для меня путь ещё до моего рождения, только идти по нему не помогал. — А вы с ним не пересекаетесь? Я слышал, как ты говорил с мамой, с братом, но ни разу с ним, — Тэхён легонько поглаживал его плечо. — Пересекаемся, но редко. Он ведь не обычный сотрудник. Отец обижен на меня за то, что я отдалился. В своё время, ещё когда я учился в университете, он решил наладить отношения — понял, что не молодеет. Звал вернуться домой, предлагал мне квартиру поблизости от нашего дома, любую материальную помощь, продвижение по карьерной лестнице. Я от всего отказался. С тех пор мы почти не общаемся. Мама звонит мне сама, когда остаётся одна, иногда мы с ней пересекаемся в городе. К Чонвону я езжу в Мокпхо раз в месяц, там он проходит учёбу. Стало немного неловко от осознания, что обо всём об этом он узнавал только сейчас. Но, в конце концов, Чонгук сам считал нужным молчать о личном. — Это так... ужасно. Страшно. Страшно жить с человеком, которого ты не любишь, терпеть его, страдать. Бояться ослушаться... — Не больно было, когда упал с Луны? — Чонгук пожурил его, поласкав за ухом. — Каждая вторая семья так живёт. — Не верю. — Придётся. Тэхён прислонился щекой к его груди и услышал размеренное биение сердца. Закрыл глаза. Внутри грелась острая необходимость быть рядом всегда. Такое точно не про них. — Любовь живёт три года... — Что ты там щебечешь? — Любовь живёт три года, — повторил задумчиво чуть громче, почувствовав, как Чонгук запустил пальцы в его волосы. — Что ж, у нас есть ещё чуть меньше двух с половиной лет. — Собираешься меня бросить? — Да ни за что. Я тебя не отпущу. Ты меня — запросто. — Почему это? — Потому что ты человек искусства. Личность непостоянная и крайне любвеобильная. Тебе станет скучно с таким скучным ворчуном вроде меня. — Неправда. И ворчание твоё я люблю, — Тэхён немного повернул голову, чтобы лучше видеть его расслабленное и довольное лицо с умиротворённо закрытыми глазами. — И, вообще-то, среди людей искусства есть куча примеров долгой любви. — Удиви. — Ну... например, Клод Моне. Главной женщиной его жизни, его музой была Камилла Донсье. Она стала главной моделью для его знаковых картин. «Камилла в зелёном платье». Или «Женщина с зонтиком». На момент их знакомства Моне был беден, но она поддерживала его в творчестве, была рядом в трудные времена, когда его работы не принимались обществом. Они прожили в браке... тринадцать? Пятнадцать лет?.. — задумался. — До смерти Камиллы. После этого Моне посвятил годы своего творчества воспоминаниям о ней. Он писал её портреты и упоминал в письмах, что Камилла была светом его жизни. Вот так. — Это урок истории искусств? — Чонгук лениво улыбнулся. — Продолжай, люблю, когда ты умничаешь. Меня заводит. — Ты не слушаешь... — Весь во внимании. О ком ещё расскажешь? — О ком, о ком... Давай из банального. Пьер Берже и Ив Сен-Лоран. — Пьер кто? — Bergé, — повторил он чётче, постаравшись добавить французского акцента. После понял, что над ним откровенно издевались. — Опять ты... — Не могу удержаться: мудрствуешь на латыни, мурчишь по-французски... Говори со мной на своих иностранных почаще. Это так сексуально в твоём исполнении. Ничего не понимаю, но слушал бы вечность. — Я мог бы стать твоим репетитором. — Такие у тебя фантазии? — Я серьёзно... — И я. Поцелуй вышел обоюдным. — Так что там с Bergé? — довольно пробормотал Чонгук в мягкие губы. Тэхён уже и позабыл, о чём говорил. — Ив и Пьер... Они известны как самый крепкий и талантливый союз в истории моды. Вместе основали Дом Yves Saint Laurent. Их роман длился около двадцати лет, после чего расстались, но всё равно работали вместе. Только за несколько месяцев до смерти Сен-Лорана заключили гражданский брак, этот факт ранил меня больше всего. Они много всего пережили вместе: насколько помню, Ив боролся с депрессией и наркотиками, им приходилось не раз расставаться, — Чонгук внимал каждому слову, поглаживая по волосам. — В интервью Берже всегда говорил, что любил Ива так, как никто никогда не любил другого человека. Они вдохновляли друг друга. Любовь длиною в пятьдесят лет. Можешь такое представить? — Вполне могу, — рука ласково огладила спину. — И кто из нас двоих вдохновитель? — Я, конечно, — Тэхён забрался на него окончательно, выглядя совсем уж разыгравшимся. — Посмотри, каким счастливым ты со мной стал. Я — твоя отдушина. — Что-что? Жутко захотелось стиснуть в ладонях его преобразившееся улыбкой лицо. — От-ду-ши-на. Что бы ты без меня делал. Чонгук, прикрыв глаза, ещё шире улыбнулся. И всё стало хо-ро-шо. Пришлось склониться над ним и всё же несдержанно клюнуть в сомкнутые губы. — Спал бы спокойнее. — Лжец. Спать тебе со мной не нравится?.. — Я такого не говорил. — А я так услышал. Чонгук покровительски осмотрел его из-под полуприкрытых век. — У тебя удивительно избирательный слух, птиц. — Это называется художественная интерпретация, — он улыбнулся; влюблённо. Сплёл их пальцы, не тревожа чужой покой: всё получалось естественно. Чонгук чувствовал его, он — Чонгука. — Лучше поцелуй свою музу и скажи ей спасибо... Просить дважды было не нужно. «‎Моя муза. Моя» схоронилось меж губ. Его. Его...

✾ ✾ ✾

hildur guðnadóttir — elevation

В сентябре, на Чусок, всё же получилось улететь из страны: Чонгук, не без связей, достал два билета в Юфуин. Лететь в Японию в этот праздник не казалось неправильным, оба желали уединиться где-нибудь вдали от дома. Основные направления — Токио, Киото, Осака — естественно оказались разобраны, но Юфу тоже выглядела приятным вариантом для совместного отдыха. Хотелось наслаждаться друг другом в покое и тишине. Тэхён в Японии не был, но знал, что Юфуин — это небольшой город, расположенный у подножия горы Юфу, и славится он горячими источниками, умиротворённой атмосферой и роскошными пейзажами, что исключительно красивы осенью. Для отпуска Чонгук выбрал отель «Yufuin Hanayoshi» — рёкан, известный своей особой атмосферой, приватностью и великолепными видами на горы. Отель расположен на возвышенности: из окон их спальни виднелась красавица Юфу. Чонгук забронировал просторный номер, оборудованный собственным онсэном — горячим источником, где можно было находиться в любое время суток. Вид оттуда открывался прямо на ухоженный тихий садик, выполненный в традиционном японском стиле, и, конечно же, на прикрытые туманом и ватными завитушками облаков горы. Тихий шелест листьев, звонкий треск цикад и горячая вода источников стали частью ленивого ритма тех дней. Этакий рай на Земле, предоставивший им возможность насладиться тишиной и красотой природы, проводя время вместе в уединении, вкушая традиционную японскую кухню и пробуя различные спа-процедуры. Тэхён позабыл, что взял с собой непривычно много одежды: все равно не вылезал из халата. Романтические ужины с видом на горы стали для него верхом мечтаний. Да и не только они — все приёмы пищи были за пределом воображения: рёкан предлагал кайсэки, приготовленные из свежайших местных ингредиентов — овощи, рыба и говядина из региона Оита. Каждое блюдо казалось амброзией. На завтраки же можно было попробовать что-нибудь на западный манер. В общем, Тэхён внезапно начал сильно корить себя за то, что много наел за те дни. Чонгук его переживаний так и не понял. На самом же деле, истинным пиком мечт того времени были долгие пылкие дни и ночи, за которые оба потеряли счёт, сколько раз вседозволенно касались друг друга. Тэхён не помнил, на каких поверхностях и в каких позах его брали, позволял делать с собой всё, что желал Чонгук. Помнил лишь необузданную сумасбродную страсть, что горела ярче прежнего и сводила с ума от желания погибать и возрождаться в объятиях друг друга. Дни вместе раскрывали новые, глубокие стороны. Чем дольше были рядом, тем меньше незнакомого оставалось между. Свобода развязала руки, любовь (она ли?) — вскружила необратимо. По-другому уже не могли, Тэхён так точно. В какой-то момент подумал: у Сен-Лорана и Берже был «Лимонный сад», у них — «Юдзу но нива». Нежиться в кровати и источниках можно было бесконечно. Чонгук не был фанатом активных передвижений и из-за предстоящих рабочих будней не хотел делать лишние телодвижения, но на третий день его всё-таки заставили выбраться из мягких одеял ради поездки в город. Тэхёну уж больно хотелось посетить галерею Комико: там только-только открылась выставка, посвящённая «Сказаниям о Гэндзи». В последнее время у него проснулся интерес к созданию книжных иллюстраций, он искал вдохновение. Для счастья и неукротимого восторга нужно было не так уж и много — Чонгук их подарил. Тэхён не прекращал носиться по залам, разглядывать работы по десятому кругу, делать черновые наброски идей, Чонгук же тенью следовал рядом, снисходительно позволяя проводить там столько времени, сколько вздумается. На расспросы о детстве кратко отвечал, что хоть и рисовал в прошлом, никогда не был так же сильно увлечён и по-настоящему погружён в это, поэтому схожего интереса и вдохновения от искусства, вне зависимости от жанра, не испытывал. Отец, видимо, отбил желание и в прямом, и в переносном смыслах. Несмотря на равнодушие, болтовню своего маленького человечка слушал внимательно. Отдыхал душой. Телом — уже вечером. Тёмные горы были обрамлены звёздами. Горячая вода разнежила. Тэхён, прикрытый лишь лёгким халатом, выбрался из душа. Просторная спальня номера встретила свежей вечерней прохладой: он кожей чувствовал мурашки от лёгкого, уже менее нежного ветерка, что тянулся с террасы. Чонгук расположился на своей стороне кровати — читал какую-то заумную книжку, его профессиональные интересы всегда были за гранью понимания. Был, как и всегда, сосредоточен. Тэхён в нетерпении подобрался к нему под одеялом, привычно прильнул под бок, укладывая голову на плечо, только ответа никакого на свою кокетливость не получил. Серая строгость насторожила. Притихнув на мерно вздымавшейся груди, он долго разглядывал острый профиль, думая, что же такого успело произойти за время его отсутствия. Немного погодя смелее скользнул рукой, нежно огладив упрямую скулу, попытался слегка надавить, чтобы притянуть к себе — поцелуй казался решением всех проблем. Но Чонгук остался непоколебимым каменным изваянием. — Мешаю? — Нет. — Тогда в чём дело? — Тэхён убрал руку, решив, что раздражал. Сизые глаза, вопреки сказанному, продолжали хладнокровно бегать по строкам. — Я сделал что-то не так? Наконец, ему уделили внимание. Чонгук соизволил посмотреть на него, но лучше бы этого не делал. От взгляда василиска стало труднее дышать. Напороться на подобный — верная погибель. Молчать было невыносимо, поэтому Тэхён сделал то, что умел в таких случаях лучше всего: медленно сняв с него очки, постарался бархатным поцелуем растопить хмурый настрой. Скульптурные губы приоткрылись лишь слегка, инициативы было мало. Разрешал целовать. — Что случилось? Ответа снова не последовало. Чонгук отложил книгу на тумбочку, оттуда же взял цветастый флаер. Демонстративно протянул в его руки. На нём большими буквами: Manus Eugene Art Studio. Ниже, выведенное от руки: Чжан Чанхён и номер телефона. — Что не так? — Тэхён вопросительно улыбнулся. — Откуда это у тебя? — Реклама. Дали в университете. — И часто тебе мужчины оставляют номера телефонов? Почувствовав чужой подавлявший строгостью настрой, осел на кровати. Выглядел так, будто что-то натворил. — Это куратор арт-студии, — ответил он, проникновенно глядя на мужчину. И не возникло вопроса, откуда Чонгук это взял: не подумал, что брошюра, вообще-то, валялась у него в сумке. — Увидел мой интерес, предложил созвониться, чтобы я мог прийти к ним и попробовать себя в чём-то новом. Чонгук выглядел недовольным и непривычно суровым, но хотя бы ожил. Тэхён успел позабыть, каково это, видеть его таким, чувствовать только тревогу. Взгляд, обычно просто внимательный, заострился и потяжелел. — И ты, конечно же, не посчитал нужным посвятить меня в это? — Ты же сам говорил, что тебе это всё малоинтересно... Тем более книжные иллюстрации, — Тэхён смутился от отчитывавшего тона, но оправдать себя стало необходимостью. Ссориться не хотелось, пусть и не понимал, откуда возникла та смена настроений. — Я собирался сказать, если бы начал серьёзно заниматься этим… Меня заинтересовало создание иллюстраций, я думал об этом уже пару месяцев. А тут эта студия. — Рассказывай. Замешкался всего на мгновение. — Это пространство, где собираются молодые креаторы, начинающие художники — все, кто хочет проявить себя в творчестве. Там должно быть интересно. Помимо обучения и возможности сотрудничества с агентствами, они проводят тематические вечера, где наверняка будет возможность познакомиться с интересными людьми, — он всё говорил и говорил, надеясь разбавить негатив. — Мне показалось... полезным для развития. — Для умственного развития у тебя есть учёба, — непреклонно. — А для духовного и физического — я. — Я учусь... — пропустил мимо ушей. — Ты же сам видел, у меня всё хорошо. Но не могу же я делать это постоянно. — Можешь, если хочешь добиться чего-то стоящего. Лингвистика — дело тонкое, — малоприбыльное, он имел в виду. Тэхён нервно сглотнул, подавив желание взбрыкнуть. — Мне нужно рисовать, я не могу без этого. — Рисуй, кто запрещает? У нас дома — располагающая для этого атмосфера. Я, по-моему, покупаю всё необходимое и желаемое, чтобы твоя душенька была довольна, — жёг раздором, а сам — спокойный как удав. — Хочется веселья? К чему тогда я, со своим плотным графиком, вожу тебя по театрам, музеям по первой прихоти? О, это было больно. Упоминание материального положения выбило из равновесия. Тэхён зависел от него целиком и полностью, не только в моральном плане, но и в физическом, материальном. Элементарно — у него даже не было собственного жилья. Не без настойчивости Чонгука, он также уволился из ресторана ради времени вместе, тем самым потерял последний существенный заработок. Учёба и та — частично оплачивалась мужчиной, причём просить об этом не пришлось. Репетиторство продвигалось менее активно, его хотя бы не бросал, но тех денег хватало лишь на то, чтобы откладывать на университет — было стыдно нахальничать окончательно. Жил на всём готовом, утолял любые хотелки, о которых иногда можно было не говорить вслух: Чонгук всё знал, всё находил — был на пару шагов вперёд, в своей обычной манере. Несмотря на постепенное принятие, подобная роскошь продолжала стеснять. — Что за вечера они проводят? Здесь ничего о них не написано, — глядя на него, онемевшего, с неприкрытым недовольством, он бросил показательно незаинтересованно: — Похабщина для богем? — Почему сразу похабщина... — Знаю я эти вечера для творческих личностей, мы на такие часто выезжали, когда только начал службу. Контингент, доверия не вызывающий, заканчивается там всё одинаково. Тебе такая грязь не нужна. — Ты не прав, — вышло нерешительно. Еле договорил — согнулся под внушительным напором. — Прекрати это упрямство. — Да не упрямлюсь я, это ты не хочешь меня выслушать! Чонгук, завидев истерику, в лице не поменялся. Брошюру отправил в мусорное ведро, посчитав, что только там ей и место. — Я ясно выразился. Тебе стоит внимательней меня слушать. Или ты перестал понимать по-корейски? Бессилие поджало губы. Захотелось куда-нибудь ретироваться, подальше отсюда, спрятаться и переждать. От слов было так обидно и непонятно, что глаза непроизвольно увлажнились. Василиск и это заметил, но остался равнодушен. Тэхён отпрянул, поспешно подобрал под себя колени, чтобы отдалиться. К нему протянули руку, от которой сразу же отшатнулся, как от опасности. Чонгук на это с вызовом заглянул ему в глаза, которые тот пытался спрятать. — Не нужно лить слёзы. Я не сказал ничего обидного. Не ответил. Стало ещё хуже: по щекам неуверенно скользнула вода. Тэхён судорожно смахнул влагу и шмыгнул носом. Молчание злило обоих. — Не хочешь со мной разговаривать? Тон немного размяк, сбавив обороты строгости. Напряжение ослабило тиски. — Хочу, — Тэхён бессильно прикрыл глаза рукой, пытаясь унять нахлынувшие эмоции. — Это... это ведь ещё ничего не значит. Я ещё не ходил, не звонил им даже. А ты уже осудил. Это... просто идея. Взглянул на него уязвимо, снова наткнувшись на пасмурность. — Идея — это ты сидишь дома и рисуешь свои картинки. А я нахожу в твоих вещах номер какого-то мужчины, ещё и написанный от руки. Что мне думать? Тебе было бы приятно в таком случае? — Это просто куратор, — хило произнёс Тэхён, не зная, как справиться с его жёсткостью. — Я даже его не знаю. Они приезжали к нам во время занятий, искали заинтересованных студентов. Мне было интересно, я задал пару вопросов. Он посмотрел мои работы, сказал, что у меня есть потенциал для развития. Это всё, — тараторил быстро, видя, как чужое лицо ни капли не меняется. — Чем это плохо? Я буду заниматься чем-то новым, может быть, подружусь с кем-то? — Плохо не это. Плохо то, что ты продолжаешь верить всем подряд. Они сказали — и ты тут же развесил уши. А кто они такие, тебе уже знать стало необязательно. С таким подходом ты в высшем обществе надолго не задержишься. Дымка покоя их Юфуина развеялась. Юдзу кислил до рези в глазах. — Почему нет... Почему ты вечно всех во всём подозреваешь? Не все люди плохие. Это... просто твоя ревность? Ревность — совсем не «просто». Чонгук не сводил с него въевшегося взгляда. Свои отвести он тоже боялся, сражаясь воинственно. — Выбросим это и забудем. Никаких кружков по интересам и сомнительных личностей рядом с тобой. От слов опешил, возмущённо хватанув ртом воздух: — Да почему?! — Потому что я так решил. Достаточно? Я знаю, как будет лучше... — А моё мнение тебе не интересно?! —...и не нужно истерик. Подберём альтернативу вместе, займёмся этим сразу после возвращения, если тебе так будет угодно. — Что за бред... Почему ты считаешь меня таким наивным? Почему ты со мной, как с маленьким? Я не твой ребёнок! Тэхён воспротивился, собравшись порывисто подняться с кровати, но оказался ловко пойман стальной хваткой за голень и насильно утянут в кольцо показавшихся болезненными объятий. — Ты просто мой. Вот и всё. Вот и всё. Припугнул без усилий. Говорили вроде бы на одном языке, но Тэхён его никак не мог понять. Он остервенело упёрся в плечи в очередной попытке вырваться, за что оказался только крепче прижат к разгорячённому после душа телу. — Пусти! Мне жарко и больно. Я не хочу говорить в таком тоне... — Мы не продолжим говорить в таком тоне, если ты прекратишь вредничать и задавать вопросы, ответы на которые должны быть очевидны. В ту минуту объятия не дарили успевшие стать родными покой и чувство защиты. Наоборот — пугали, тревожили мучительным незнанием, чего ещё можно было ожидать. Обида отравила солнечное сплетение. — Если они очевидны для тебя, это не значит, что и для меня тоже... Я не понимаю, почему ты так категоричен, почему не позволяешь мне самовыражаться и... Оставшееся он проглотил от взгляда напротив. Чонгук не слышал и не слушал. Только сжимал его плотнее, как будто пытаясь задушить любые слова ещё в зародыше. Лицо, безликое и решительное, отражало лишь штиль после шторма. А глаза всё горели чем-то диким, возбуждённым. — Самовыражайся сколько влезет, но в поле моего зрения, а не за моей спиной, для своего же блага. Я что-то запрещал? Нет. Я советую, как будет лучше, — Чонгук поправил влажные пряди его отросших волос, что упали на лицо. Зазвучал убаюкивающе. — А что слышу взамен? Капризы, недовольство, упрямство. Ещё и плакать зачем-то начал. — Я не плачу. Чонгук поймал его пытавшийся увильнуть уязвимый взгляд своим радетельным: — Почему тогда мои любимые, самые красивые глаза на мокром месте? Тэхён зажмурился от шёлка, что заструился в уши. Робкой короткой улыбки, слабый, не сдержал — капитулировал. Хотелось верить, что тон смягчился, но слова продолжали царапать. И чтобы царапаний тех не чувствовать, он прильнул к груди и всё-таки примирительно обнял своего ручного василиска за шею, ощущая, как его одобрительно крепче прижали к себе. Пальцами зарылся в чужие влажные волосы, что были зачёсаны назад, и жадно вдохнул тонкий запах знакомого масла, которым мужчина пользовался каждый раз после душа. От аромата голова теряла способность думать, коей Тэхён в целом не обладал рядом с Чонгуком. — Я не хочу с тобой ругаться. — Кто из нас ругается? Я спокоен, — довольно промурчали в ответ. — Объясняю тебе, как лучше поступать. Хочу, чтобы ты понял: я не делаю это со злости, не пытаюсь тебя ограничить. Ты волен делать всё, что захочешь, заниматься тем, что нравится. Но прежде рекомендую советоваться со мной. Я помогу и направлю. Подсластил. Так легче глоталось. — Ты груб со мной... — Мне казалось, иногда тебе такое нравится? Особенно в постели, — зашептал Чонгук томно и потянулся, невесомо целуя за ушком. Затем лукаво подул в него, облизнул мочку, растворяя горечь печали. Тэхён, вжав шею в плечи, непроизвольно подался вперёд, к нему. — Особенно, когда тебя придушиваю. Вот так... Ты начинаешь так отчаянно и сорванно стонать... Не могу себя удержать. Рука, под стать горячащим пыл речам, легла на шею и несильно, но ощутимо сжала — подавился вздохом. Тело подвело, сработал рефлекс: хватка была хорошо знакома. Нежность была бы кстати. Не похоть. Но кто его слушал? Или слишком тихо просил? — Пусти... Таким тоном о таких вещах обычно не просят, поэтому и Чонгук не поверил, уже терзая угловатые плечи, что успел самовольно оголить. Слабым местом была не шея. Всё его тело. Кровь пошла не туда, в паху предательски заныло. Возбуждение накатывало, а уверенно слабевшая обида всё ещё пыталась удержать ясный рассудок на плаву. — Неужели не хочешь? — Не сейчас... Чонгук церемониться не стал: просунул руку под его халат, найдя там привставший член. Рот сразу поплыл издёвкой, полуприкрытые глаза сразили чем-то необузданно притягивающим. — Обманывать плохо, знаешь ли. Я вот, — он лёгким незатейливым движением распахнул уже свой халат, демонстрируя честность, — очень хочу. Постаравшись проигнорировать его внушительный стояк, Тэхён возвёл изнурённый взгляд к потолку, тут же почувствовав игривый укус в область ключиц. Бежать... да куда там. Может быть, всё было не так уж и страшно, как он себе нафантазировал? Может быть, Чонгук прав, и нужно прислушаться к нему, он же поболе знает... Правда. Всё пустое: он хочет лучшего для него, поэтому переживает. Это просто эмоции, завтра пройдёт. Так он тогда решил. Так было проще. Его, потерянного и ослабевшего, умело подхватили под бёдра и без каких-либо предупреждений повалили на подушки, придавливая сверху. Взяв инициативу на себя, Чонгук начал обескураживающе целовать в шею, оставляя мокрые дорожки. Тэхён не сопротивлялся: пытался отвлечься от разговора и отдаться сильным рукам, решив, что тяжкие думы подождут своего часа. Одежда очень скоро оказалась на полу, туда же отправились и мысли. Чонгук был неудержим. Не отпускал ни на секунду. — Я о тебе забочусь, помни об этом. Никогда тебя не обижу. Уложив локти ему на плечи и сцепив руки на его выбритом загривке, Тэхён задышал в самые губы сдавленно от жёстких глубоких толчков. Тонкая надежда быть услышанным встала поперёк охрипшей глотки: — Это — забота? Это... Договорить ему не дали, подавив слова несдержанным поцелуем — те никого не интересовали. Сначала безжалостным, как будто хотел доказать свою власть, но постепенно ставшим мягким, будто тоже нуждался в утешении. И всё исчезло — боль, обида, страх, мимолётное отчуждение. Выветрилось из юношеской головы сердитым бураном. Остались только они двое, безумцы, захваченные друг другом. Той ночью Тэхёна мотало от диаметрально не совместимых грубости и нежности в исполнении маэстро. Его любили, но не занимались с ним любовью: вбивали в кровать, трахая размашисто, жадно, очень громко и бесстыже, после же возносили до небес опытными ласками и знающим своё дело ртом. Пот пропитал покрывало, в какой-то момент ночи, канувшей в безрассудство, не заметили, как мягко съехали по нему на ковёр и продолжили тешить друг друга уже там. Это было больше похоже на сумасшествие, безудержное, неуловимое стремление друг к другу. Одержимость. — Душа моя... — охочий шёпот настиг на рассвете: ранил куда-то в подреберье, его Ахиллесову пяту. Поцелуй в висок усыпил. Беспомощное «‎а ты моя» так и осталось не озвученным.