Я убил Пересмешника

...над гнездом кукушки пролетая, над извечным страхом и враньем, как мечтал я, чтобы птичья стая одержала верх над вороньем...

Наше время

— А вы когда-нибудь думали, что можете что-то поменять в мире? Юнги, успевший задремать напротив тихо стрекочущего телевизора, освещавшего гостиную вечерним выпуском новостей, встрепенулся и сонно уставился на Джиын. Девчушка, напялив отцовские очки не по размеру, что в итоге скатились вниз с маленького носика, заинтересованно рассматривала его. — Поменять что? — Ну, что-нибудь, — Джиын любовно огладила пальцами бархатные страницы большой книжки на своих коленях. Юнги сквозь дымку убежавшего сна разглядел лошадей. — Сделать что-то, из-за чего в мире что-то поменяется. Станет лучше там... Или что-то плохое не произойдёт. — Мы и так меняем мир. Каждый день. — Как? — Ну, смотри, — он выпрямился, поправляя плед. — Представь, что ты стоишь на берегу моря. Что будет, если ты возьмёшь камень и кинешь его в воду? — Я очень давно была на море. Можно это будет Жёлтое море? Папа говорил, мы туда ездили вместе с мамой. — Пускай будет Жёлтым морем. Так что это будет значить? — Не знаю. Разве это что-то будет значить? — Подумай. — Понятия не имею. Ну... я кину камень в воду... — Из чего следует? — Из чего следует, что я... кину камень в воду. По воде побегут круги... Мы в школе в такое играли, — Джиын сосредоточенно нахмурила нос. — Верно. Побегут круги. А дальше? — Эти круги разойдутся дальше, пока не исчезнут. И что? Юнги согрел её теплом улыбнувшихся глаз. — А что, если эти круги толкнут что-то ещё? Например, перевернут листок, на котором сидит стрекоза? — А стрекоза улетит, — добавила девочка, наконец, смелее повернувшись к нему. — Именно. Она перелетит на другое место, где её, может быть, заметит мальчик с сачком. Он её поймает и решит, что хочет стать биологом. А потом этот биолог однажды найдёт лекарство, которое спасёт миллионы. Джиын смущённо почесала висок, попытавшись показаться не удивлённой этим наивным фактом, но всё же улыбнулась. — Но как я могу знать, что я что-то поменяла? — А как ты можешь знать, что не поменяла? Она открыла рот, но так и не смогла придумать ответ. Замолчала на добрых пять минут, пока Юнги бездумно переключал телеканалы. — Значит, я могла бы сделать круги, которые бы вернули маму к папе? Вопрос застал врасплох. — Джиын-а, у папы и мамы свои камушки. Твои круги — это не про них. Это про тебя. — Но я ведь их ребёнок, — она как-то слишком озабоченно, для своего возраста, вздохнула. Продолжала задумчиво покачивать ногой в шерстяном носке. — Я подумала, если бы я была другой, то, может быть, мама бы не ушла. Если бы я была умнее там, послушнее или тише... может, они бы меньше ругались. — Почему ты думаешь, что это связано с тобой? — Ну… я иногда говорила маме, что она слишком много работает. Что её мальчишки в колготках ей дороже меня. Вообще, это папа так говорил, я просто повторила за ним, а она очень разозлилась тогда... — Джиын перелистнула страницу. — А папу просила проводить со мной больше времени. Играть там вместе в сквош, сводить в парк аттракционов, читать мне перед сном. Он уже два года обещает отвезти меня к бабушке... Я и думаю сейчас. Может, я их злила. И они спорили… — Взрослые иногда не могут ужиться друг с другом. Это не потому, что они кого-то винят, и уж точно не из-за тебя. Она несмело покосилась на него. Глазки чуть заметно поблёскивали, но слёз пока не было. — А если бы я была идеальной дочерью? Ну, такой, чтобы никогда не жаловалась, всегда слушалась? — Идеальной? — Юнги дёрнул уголком губ. — Таких не бывает. А твои папа и мама любят именно тебя — настоящую. — Но они больше не любят друг друга. Говорить с ней оказалось труднее: Юнги уже прошёл тот возраст, когда маленький ребёнок способен ошарашить внезапно сложными вопросами или изречениями — его сыну три месяца назад исполнилось семнадцать. — Знаешь, любить кого-то — это не всегда значит, что можно быть вместе. Иногда любовь — это не про «быть вместе», а про «отпустить». Иногда людям нужно разойтись, чтобы стать счастливее. — А они станут? — Кто знает? Но, что бы ни случилось, они всегда будут твоими родителями. Это не меняется. — Ну что, как тут у вас? — в дверном проёме появился Сокджин, вытирающий ещё влажные руки о фартук — только закончил мыть посуду. Джиын мгновенно подпрыгнула, не ожидав и побоявшись, что отец мог услышать их разговор. Только нравоучений ей не хватало на ночь глядя. — Изучали лошадей, — оповестил Юнги, кивком головы указав на энциклопедию в её руках, и заговорщицки подмигнул. — Лапонька, — Джиын мотнула головой, — ты почему ещё не в кровати? Я отправил тебя спать полчаса назад. Завтра снова будет тяжело проснуться. — Пап, я потратила больше семи минут и поняла, что это бесполезно. Не хочу спать. — С каких пор семь минут — приговор? — Семь минут необходимы человеку, чтобы заснуть. — Мне, например, достаточно двух. Советую тебе стремится к тому же. Знаешь, что для этого нужно сделать? Хорошо поработать, — он отобрал у неё книгу, вернув ту в шкаф, и мягко потормошил плечо с намёком отправляться спать. — Предлагаю завтра устроить генеральную уборку. — Не-ет. Это ты без меня. Спокойной ночи, мистер ворчун, — Джиын пошлёпала на выход и напоследок оглянулась, поймав на себе взгляд Юнги. — Спокойной ночи, господин Мин. — Спокойной ночи, мисс Ким. Джиын обращение понравилось — заулыбалась прежде, чем юркнуть в свою комнату. Сокджин устало вздохнул, осмотрев комнату, увязшую в уютном сумраке, и снял с себя фартук. Настенные часы показывали половину одиннадцатого, но день был настолько тяжёлый, что спать хотелось жутко. — Бельё, одеяло, подушка — всё приготовил тут, — он указал на кресло. — Постелить тебе или сам справишься? — Обязательно позову на помощь, если не справлюсь, — свернув тёплый плед, Юнги поднялся на ноги и пошаркал в сторону стола, на котором, под тусклым светом настольной лампы, был небрежно разбросан ворох документов. — Я попозже лягу. Хотел ещё поработать. — Лучше пораньше встань. На свежую голову и мысли другие. Что-то получается? — Пока нет. Я пытался дешифровать эту писанину согласно базовым видам шифровки, даже из военных проверил. Но ничего путного. На первый взгляд — бессвязный набор букв, — он опустился на стул, поправив лампу. — Вот что мне интересно. Их двадцать три. — И что это значит? — Что-то да значит, — усмехнулся. — Я к тому, что нужно привязаться к этой цифре. Это может быть что угодно — от мистики и нумерологии до математических задач, но оно должно нам помочь. Сокджин озадаченно взглянул на распечатанные копии каждого текста, ныне исчириканные и исписанные мелким, кропотливым почерком Юнги. Латиница, местами окружённая стрелками и обведённая фигурами, собиралась в слова, но ни одно из них не было похоже на нечто знакомое, хотя бы отдалённо напомнившее английский. — Чует моё сердце, что всё это зря. Тратим время впустую, — он закинул фартук на плечо, уперев руки в боки. — Чон заразит нас своей паранойей. — Профессиональная деформация не обойдёт никого. — Не без этого. Но ещё есть, скажем так, факторы, негативно влияющие на него. Юнги задумчиво кивнул головой, продолжая переносить символы на чистый лист. — И как зовут этот фактор? — Ким Тэхён. Это его... бывший партнёр, — Сокджин не был уверен, стоило ли раскрывать чужие секреты, но, кажется, всё и так было очевидно. Тем более для столь проницательного профессионала, как Мин Юнги. — Они разошлись пять лет назад и каким-то чудом встретились сейчас, здесь, ко всему этому — на месте убийства этого профессора. Я не знаю, какого размера бабочка махнула крыльями на другом конце планеты, чтобы такое произошло... — Павлиноглазка геркулес. — Чего? — Павлиноглазка геркулес. Самая большая бабочка в мире, — Юнги вздохнул, подняв на него уставшие глаза. — Я пообщаюсь с Чоном, как только у меня будет что-то существенное по делу. А ты прекрати говорить, что дело тупиковое — таких дел не бывает. Я же понимаю, что всё это ты делаешь ради него. — Естественно, он же мой подчинённый, а значит — моя ответственность перед боссом. Его незакрытое дело — моё незакрытое дело... — Ты прекрасно понял, что я имел в виду. — Доброй ночи, мистер ворчун. — Кто из нас ещё мистер ворчун... Сокджин этого уже не слышал, скрывшись в коридоре за прикрытой дверью. Юнги взбодрился глотком холодного кофе, оставшегося на дне кружки, и, придвинув поближе толстый словарь и бумаги, вернулся к переписыванию текста.

...LXIIiRY WHOEpz QZDAYgXP DlzFRXEwX...

Путём анализа уже выяснил ранее, что чаще всего повторялись буквы «‎E», «‎A» и «R», однако, следом шли странные сочетания вроде «‎QZ» и «WX», не характерные для латыни. Затем Юнги начал искать пары символов. Он пытался разбить текст на биграммы, но результат оказался бессмысленным:

...LX—II, WH—OE, zQ—ZD...

Изначально внимание привлекла странная структура текста. Каждый из двадцати трёх небольших абзацев был выровнен особым образом, будто следовал невидимой сетке. Он перебробовал бесчисленное количество методов — и письменных, и чертёжных, и вычислительных. Вспомнил об одном из своих любимых методов — шифре Уитстона. Следуя за клубком из тяжёлых мыслей, на соседнем листе начертил квадрат пять на пять, распределяя буквы латинского алфавита без учёта «‎J». Таблица за таблицей; урна под столом переполнялась от комков бумаги. Каждая строка текста разбивалась на пары букв. Если они стояли в одной строке таблицы, он заменял их ближайшими справа; если в одной колонке — брал нижние. А если буквы находились по разным углам прямоугольника, менял их местами. В какой-то момент снова он осмотрел строки, что приводили его к парам повторявшихся букв, и заметил, что эти символы не всегда ложились в стандартные биграммы. Мало того, они поочередно появлялись в некоторых абзацах и почти никогда не встречались в других. — Сукин сын, ну и наворотил, — шёпотом. Приглядевшись внимательнее, сквозь сухую резь в глазах от острого недостатка сна, он заметил, что на фотографии тела на мониторе ноутбука, в местах, где текст был вырезан на коже, можно различить маленькие точки и линии вместо пробелов между словами. Паттерн. Ему потребовалась пара минут, чтобы перерисовать те на бумагу, соблюдая строгую последовательность, пусть местами символов не было чётко видно.

-.-. --- - .. -.. .. . -- -- .. -. ..

Поисковик. Шустрое клацанье западающих клавиш его старого ноутбука. Азбука Морзе.

COTIDIEM MEMINI

Юнги уставился на буквы, появившиеся из-под подрагивающего в его руке карандаша. Словарь перевёл:

Я ПОМНЮ КАЖДЫЙ ДЕНЬ

На лбу залегла глубокая морщина от усилий мыслей. Щелчок. Двадцать три текста. Двадцать три воспоминания.

✾ ✾ ✾

mansfield.tya — la fin des temps

По ту сторону дверей раздались глухие голоса, шаги; накрывали постепенно — приближались неспешно. Не нужно было приказывать всем умолкнуть: вытянувшись в покорную шеренгу, все присутствующие замолчали сами. Тэхён стоял, не чувствуя ног, будто проглотил целую шпагу и ныне не был способен даже пошевелиться. Главное пережить это. Каких-то несколько минут послушания, и его отпустят. Ненадолго, но отпустят. Джуд медленно прохаживался вдоль линии, придирчиво осматривая внешний вид преподавателей, персонала — наслаждался последними минутками вседозволия. Одёргивал рукава, поправлял галстуки, велел собрать волосы; одной прошипел «сними этот поеденный молью абсурд, не позорься», имея в виду тёплую шаль на девичьих плечах. Простым языком, выбирал жертву. — Это что? Тэхён краем глаза взглянул на медсестру, что стояла по правую руку от него. Та, вскинув острый подбородок и скрестив руки за спиной, молча смотрела на Джуда. Идеальная покорность. Выдавали мрачные глаза, с лихвой подведённые чёрным карандашом: там плескалось целое море презрения с крупицей циничного терпения. — Давно ты стала верующей? Воздух заполнился концентратом ненависти. Речь шла о крестике, который не нарочно не спрятала под чёрным сарафаном. — Ходишь в церковь? — Хожу. — Молишься о лучшей жизни? Или исповедуешься? Святой отец, должно быть, восхищён твоим рвением. Надежда, — он развернулся к ней лицом, попробовал имя на вкус, порезал её взглядом. — Недавно я общался с одним господином из России. Его супругу зовут Надежда, и она поведала мне, какой смысл стоит за этим именем. Красивый, я бы сказал, святой. Ты знаешь? Надя молчала. — «Hope». Свет, спасение, утешение для страждущих. Трогательно, — он жеманно усмехнулся. — Nihil tam corrupit corda nostra, quam falsa oratio. Так писал Святой Августин, — заговорил громче, чтобы слышали все присутствующие. — Вантэ, — полоснул взглядом, — переведи своей подруге смысл сказанного мной. Тэхён, не ожидав, напрягся. Взглянул на Надю опасливо, но та осталась верна себе и своей гордости, наточившей волевой подбородок. — Ничто так... не извращает наши сердца... — начал Тэхён неуверенно. — ...как ложные молитвы. Оно самое. Твои «грехи» куда больше, чем те молитвы, что ты заучила. И нет никакой молитвы, которая могла бы изменить то, что ты есть. Помни об этом, — он одёрнул лацкан шёлкового пиджака и развернулся на каблуках. — А это — убери. Крестик был послушно спрятан от его змеиных глаз. Стоило Джуду удалиться, как Тэхён спешно на неё взглянул. Надя так и стояла, побледнев и не шелохнувшись, только выпустила руки из-за спины. И это дало ему зелёный свет — коснулся мизинцем мизинца, зацепился за него и потрепал легонько, норовя по-дружески поддержать её. Она стрельнула своими напряжёнными чёрными глазами, взглянула украдкой, вопросительно. Тэхён беззвучно прошептал: — Ты моя надежда. И это согрело её продрогшее сердце. Надя потрепала его мизинец в ответ, спрятав кроткую, сокровенную улыбку. Первым в зал вошёл Фаустус: сегодня, несмотря на праздник в честь возвращения господина Бэ, весь в чёрном. Как всегда — аристократично бледен, собран, суров. Пробежался вкрадчивым взглядом по шеренге, убедился в порядке, и пригласительным жестом впустил самого Дьявола. Размеренной поступью, постукивая тростью, с которой не расставался, на пороге появился Джером. Металлическая трость, обвитая драгоценными камнями, прибавляла ему солидности и некого загадочного шарма, но была бы его воля, с удовольствием избавился бы от этой обузы: та старила его на лишний десяток лет. Порванные в прошлом связки правой ноги не позволяли. А рядом, как раз, плелась причина той самой травмы; цокала толстыми когтями по паркету, принюхивалась к новому окружению, осматривала своими умными глазками присутствующих. Хотела залаять, но помешал тугой намордник, поэтому получилось лишь сдавленное рычание. — Добрый день, господин Бэ. Не один, десятки голосов зазвучали разом. Джером не поскупился на одобрительную улыбку: так обычно улыбаются родители, глядя на своих детей. Поздоровались, далее — поклон. Тэхён, среди остальных, тоже послушно кланялся, чуть не переломившись пополам. Джером был поистине красивым мужчиной, несмотря на возраст. У него было жёсткое и чёткое, как грань камня, отполированная временем, лицо, поцелованное восточной нежностью, что залегла в уголках игривых глаз. Скулы — что лезвие, кожа — бисквитный фарфор, губы — фигурный штрих подсохшей кистью. Для своих сорока пяти он очень рано начал седеть: по вискам тянулись благородные серебристые крылья. Сила, приручённый хищник, всегда под полным контролем — каждая мышца, каждый жест, каждая интонация направлены на то, чтобы подчеркнуть, что он в состоянии распорядиться чем угодно, но лишь по собственной воле. И было ещё в нём что-то подлинно царственное; не в том смысле, который подразумевает богатство, а в том, что никто и не осмеливался не заметить, что вся его жизнь была выстроена в нечто величественное и практически недостижимое для окружающих. Тэхён смотрел на Джерома издали и не мог понять, каким образом смог когда-то подобраться к этому человеку настолько близко. — Рад вас всех видеть. Всё ли устаканилось? Вопрос предназначался Фаустусу. — Вполне. Учебный процесс был успешно возобновлён. — Прекрасно. Благодарю за работу, — Джером на него не взглянул. Тэхён мазнул по мужчине бесцветным взглядом, тут же напоровшись на цепкий, всепроникающий. — Тео, распорядись, чтобы к началу следующей недели убрали гербарий в корпусе общественных наук. До бала осталось совсем ничего, не хочу, чтобы гости лицезрели напоминание о случившемся. Гербарий. Для кого-то — ворох засохших цветов, для других — мемориал памяти. Фаустус согласно кивнул, а Джером зашагал вдоль присутствующих. Чёрный доберман поплёлся трусцой за ним. — Мы пережили трагедию. И да, новость об этом просочилась в местные газеты. Жалкий повод уличить нас в чём-то, к чему мы не имеем ни малейшего отношения, — вещал как обычно — гипнотически. Тэхён всегда поражался тому, насколько умело Джером жёг словом сердца. Твёрдая уверенность, гладкий покой — невольно веришь всему, что говорит. — Если кто-то из вас решил, что наши собственные руки были запятнаны, скажите об этом вслух, чтобы слышали все. Мы не потерпим предателей. Не простим. От волнения потели ладони. Хотелось сбежать. — Мы не должны позволять этим слухам затмить наш свет. Бал в честь юбилея Академии — это символ нашей силы, нашего величия, и каждый из вас — его неотъемлемая часть. Вся эта история не должна повлиять на то, как мы представим себя. Это будет бал высочайшего уровня. Если кто-то считает иначе — это будет последняя ошибка. Вы все несёте эту честь, и я не позволю её запятнать, — он подбирался ближе — Тэхён успел подумать, что его оставят без внимания, — но всё же остановился напротив. Глаза в глаза. Битва на шпагах. — Здесь и сейчас — я запрещаю впредь обсуждать произошедшее. Между собой, с третьими лицами — не имеет значения. Мы должны забыть об этом. Тэхён сомкнул губы поплотнее, перед собой упрямо не смотря, только вниз. Ладонь стала мокрой: старый друг приветственно тыкался влажным холодным носом, норовя получить ответную ласку. Харанг, его маленький воин, узнал настоящего хозяина. Ответить лаской не успел: Джером, на пса не глядя, дёрнул поводок. И это всё равно не заставило взглянуть в ответ. — В чём дело? Не рад меня видеть? Никто на них не посмотрел, но уши напрягли. Фаустус не сдержал уставшего вздоха, Джуд — колючей ужимки. — Мне повторить? Тэхён, наконец, собрался и поднял на него пустые глаза, тут же прочувствовав всю остроту взгляда напротив. Мужчина смотрел и молчал, а ощущалось так, будто проткнул насквозь и ковырялся внутри, без капли брезгливости перебирая внутренности. — Здравствуй. — Скучал? Вопрос, не требующий ответа. Даже не стеснялся других. Безусловно, каждый здесь знал об особенностях их взаимоотношений, о том, что они бывшие любовники, — но на то они и бывшие, должны быть похоронены в прошлом. Джером снял перчатку, протянул к нему руку, Тэхён невольно отшатнулся, но не успел. Та дёрнула слабый узелок платка, и он скатился на пол. Обнажённая шея оказалась на растерзании у казнивших глаз. — Надо же, уже всё зажило, — иронично улыбнулся. — Как на бездомной псине. От слов не больно. Ему казалось, что все градации боли он уже испытал, поэтому и унижение его не ранило. Тэхён без капли эмоций буравил антрацит напротив. — Все свободны, господа. Завтра в полдень состоится генеральная репетиция, — Тэхён, поспешив, отмер, хотел сделать шаг в сторону, следом за Арсоном, но локоть был пойман знакомой хваткой. — Дункан, принеси господину Эшфорду пальто. Мы едем в город. Ассистент поклонился и поспешил исполнять приказ. — Зачем? — оторопел. — Хочу позавтракать с тобой. Тэхён невольно пополз взглядом вниз. Обручальное кольцо блестело как никогда ярко. Ирод, не прятал. — К чему это? — У нас есть дела, которые стоит обсудить. — У нас больше нет никаких дел. — Я не буду тратить время на препирания с тобой. Даю пять минут на сборы. — Я не хочу. — Ты поедешь, — пальцы напоследок сжали сильнее, как бы намекая, что артачиться выйдёт боком. Дёрнул за локоть, приводя в чувства, и брезгливо отпустил вовсе. — Пять минут. Жду в машине. Джером решительно отправился на выход, подтягивая за собой упрямившегося добермана. Тэхён, обречённо смотревший им вслед, слепо надеялся, что избежит бессмысленных, ломающих диалогов. Шрамы, синяки, воспоминания... ещё слишком свежи. Дункан, провожая его до глазированного «‎Роллс Ройса», не проронил ни слова, держался отстранённо. На него не похоже — обычно не затыкался. Видимо, хозяин запретил дружить дружбу с врагом народа. Первое время в Шотландии Тэхён ни шагу не ступал в одиночестве: по приказу Джерома, Дункан стал ему верным спутником. Добродушный, простой, весёлый, он всегда разбавлял напряжённую атмосферу своим присутствием, и, в какой-то степени, именно благодаря ему Тэхёну удавалось избежать последствий хозяйской немилости. Он собирался потянуть время, покурить напоследок перед очередной порцией нервотрёпки, и даже сильный дождь не казался помехой, однако ассистент, словив его вопросительный взгляд, без лишних слов покачал головой. «‎Господин не терпит запах дыма», — не озвучил. Тэхён и так об этом прекрасно знал. В машине было напряжённо и тихо, по крыше тарабанили грузные капли. Дункану было велено ехать отдельно и прихватить с собой вездесущего добермана. От водителя двоих предусмотрительно отделяла ширма, что добавляло тревоги. Тэхён вжался в дверь, укутавшись в негреющее пальто, отрешённо пялился в размытое окно и старался отвлечься, не думая, где и с кем находится. — Не веди себя как ребёнок. Думаю, ты усвоил урок. Я тебя не трону. — Я тебе не верю. — Есть причина бояться? — Джером отвернулся к окну, вглядываясь в туман. — Почему пропускаешь капельницы? Тэхён обнял себя руками, пауза затянулась. — Зачем ты продолжаешь наблюдать за мной? — За тобой нужно приглядывать. У тебя есть отличительная особенность попадать в неприятности. — Какое тебе дело? — Никакого, если бы это не касалось меня. К твоему счастью, ты всё ещё под моей опекой. — Твоя дражайшая супруга в курсе? Что ты сейчас здесь, со мной? — Не дерзи мне, мальчишка. Слышу только ревность. — Ревность? — он не выдержал и обернулся, взглянув взбешённо. Джером не шевельнулся, двинулись только глаза: медленно, как у хищника; бритвой по горлу, но Тэхёну плевать — там уже не осталось живого места. — Какая может быть ревность между мной и тобой? Мне тошно. — Будет тошнить — попроси, остановим машину. Тэхён хватанул ртом воздуха и порывисто отвернулся, не желая продолжать подобие диалога. Джером на это сухо улыбнулся. — Так почему ты бросил лечение? Хотелось закрыть уши, глаза — провалиться в сон, забыться на какое-то время. Он настолько устал, что был готов открыть дверь и выйти из машины на полном ходу. — Потому что я не хочу быть накачанным препаратами. Я не могу думать, работать. И я понятия не имею, чем меня пичкают твои прихвостни. — Я нанял для тебя лучшего врача, а ты продолжаешь играть в куклы с двумя потаскухами? — Не называй их так. Я хотя бы знаю, что они меня не травят. — Если бы я хотел тебя отравить, я бы сделал это гораздо раньше, — спокойно заметил мужчина. — Ты ужасно выглядишь. Пока что ты один из моих преподавателей, и я не хотел бы, чтобы ты пугал моих детей. — Пока что? — Продолжишь ребячество — я найду тебе замену. — Это всё, — Тэхён в отчаянии указал пальцем на себя, — твоя заслуга. Вид у него был измождённый, болезненный. Под тусклыми глазами, что вечно на мокром месте — залежи синяков; кожа прозрачная, будто вся его кровь стала жиже. Впалые щёки, одежда висит мешком и совсем не греет. Удивительно, как он продолжал держаться на ногах и был способен восемь часов в день вести занятия. — Твой врач отметил, что тебе хуже, — Джером, не впечатлённый, монотонно продолжал собственную мысль. — Тебе нельзя сильно нервничать. Это влияет на сердце. — Именно поэтому ты продолжаешь издеваться надо мной, мучить меня? — Не вини меня во всех смертных грехах. Я не виноват в том, что у тебя слабая психика и крайне упрямый характер. Тебе всего-то нужно перестать делать всё наперекор мне. Я к тебе с добрыми намерениями, хотя ты этого не заслуживаешь. Если ты не понимаешь по-хорошему, я вынужден общаться с тобой на другом языке. Его ты понимаешь лучше. Тэхён прикрыл глаза, уперевшись лбом в ледяное стекло. — Мне не нужна ещё одна смерть в этом месте. — Разве тебя когда-то это заботило? — Чужая смерть? Едва ли, ты прав. Но я не хотел бы, чтобы ты стал следующим. Он непозволительно громко усмехнулся. — Ты же не будешь скорбеть. Не будешь винить себя. Джером не ответил. Тэхён не желал на него смотреть, но не выдержал колючего взгляда на себе. На колено предупреждающе легла ладонь — аккуратная, но жёсткая. Он инстинктивно попытался скинуть, ничего не вышло. Теперь слушал внимательнее. Джером улыбнулся: не зло и не весело — никак. — Не буду. Моей вины ни в чём нет. Тэхён невольно задержал взгляд на шраме, неровном и, несмотря на пыль времени, всё ещё тускло-багровом, который тянулся от тонких губ мужчины вверх и двигался следом за любой эмоцией. Из-за уродства изящное лицо, особо израненное возрастом в районе сумрачных глаз, выглядело устрашающе. Раньше он не замечал, насколько тот, на самом деле, уродовал утончённый лик аристократа. Привезли их в «‎Savoy». Тэхён тщетно надеялся, что они ехали в какое-то другое место — может, «‎The Fox & Willow» в центре города или, на крайний случай, «‎The Stravig» на берегу залива, который Джером не любил за нерасторопный персонал. Но приехали они именно в «‎Savoy», место, хранившее в себе слишком много воспоминаний для того, чтобы было хотя бы малейшее желание вернуться. И мужчина явно пошёл на это не просто так. Посетителей можно было пересчитать по пальцам, но для них был ожидаемо забронирован отдельный зал. Джером выбрал место у окна, с видом на песчаный пляж, что в красках холодного промозглого октября выглядел удручающе. В небе кружила стая неугомонных чаек, крик которых было слышно на расстоянии, сквозь чуть приоткрытые ставни. Тэхён пытался их сосчитать и, сдав равнодушную оборону, кутался в любезно выданный официантом плед. Холодно было настолько, что стучали зубы. Хладнокровное безмолвие обеих сторон единогласно продолжалось ровно до тех пор, пока все блюда не были принесены, а персонал не удалился. — Я привёз тебе подарок. Тэхён не повёл ухом, продолжая бездумно смотреть в окно. Рука поглаживала собачью морду, по-родному присоседившуюся на коленях. Джером, наблюдая за двумя, позволял. — «‎Небо и земля», — он отпил немного чая и протянул увесистую книгу. — Сборник работ Соуза-Кардозу. Коллекционное издание — таких всего пять в мире. Одна теперь будет у тебя. Нет, его нельзя было подкупить, но он всё же взглянул на цветастую обложку. — Модернист? — Да. Откуда эти нотки пренебрежения в голосе? — Мне такое не близко, и ты об этом знаешь. — А ты почитай, изучи. Я увидел её и купил без раздумий. Подумал, что тебе понравится. Не упрямься и бери. — Не нужно подарков. Вопреки отказу, Джером положил книгу поближе к ледяному мальчику, на его половину стола. Ловко орудуя приборами, быстро расправился с порцией Тэхёна, порезав ему мясо, и только после этого принялся преспокойно завтракать. — Не спросишь, как я съездил? — Я совру, если скажу, что мне интересно. — Тогда расскажу тебе сам. Мадейра прекрасна. Особенно в тех местах, куда не добираются туристы. Там, в глубине острова, ещё можно найти леса, вечнозелёные Монтеверде. Лаурисильва. Слышал что-нибудь о них? — Лаури... что? — Это древний лавровый лес, всё, что осталось от субтропического пояса, покрывавшего юг Европы миллионы лет назад. Представь: ты идёшь, и вокруг деревья, которые росли ещё в эпоху динозавров. Плотный туман, запах — пряный, влажный... — Ты пытаешься внушить мне чувство романтики? — Я пытаюсь вести с тобой диалог, а ты продолжаешь вести себя как подросток. — У нас разница восемнадцать лет. Для тебя я действительно подросток. Джером снисходительно пропустил это мимо ушей. — Не хочешь съездить в Португалию? — Хочу уехать. — Со мной? — Один. — Будешь хорошо себя вести — съездишь. — Ты меня не понял. Я хочу уехать отсюда. Навсегда. — Понимаю. Но могу разрешить тебе только поездку в отпуск на пару дней. Съездишь куда-нибудь на юг, погреешься, поешь нормально, наконец. Готов оплатить путёвку в любое место при условии, что ты будешь меня слушаться. Тэхён раздражённо вздохнул. — Мы давно не в таких отношениях, чтобы ты делал мне одолжения. — Одолжения? — звонко брякнула вилка. — Это скорее жест доброй воли. Повторяю тебе, упрямец, я по-прежнему оберегаю тебя, я всё ещё твой покровитель, и без меня ты попросту сгниёшь. До сих пор не очевидно для тебя? Посмотри, в кого ты превратился после того, как отрёкся от меня. Отрекаются обычно от веры. Должно быть, в глубоком прошлом, ныне скрытым за сенью ненависти и стыда, которое Тэхён совсем не помнил, Джером был для него верой — верой в спасение. — На твоём месте, я бы ценил это, мало кто удостаивается такой привилегии — быть под моим крылом. — Оберегаешь меня? — Тэхён метнул в него взгляд, полный непреодолимого презрения. — Это ты называешь своей заботой? — дрожащий палец указывал на шею. — Это я называю дрессировкой. И не нужно обижаться на меня: явно не моя проблема, что за столько лет ты ничему не научился. — Я не хочу тебя слышать... — прошептал сокрушённо. — Придётся потерпеть, — тоном, не терпящим возражений, Джером заставил снова посмотреть на себя. — Ешь, остынет. Ни о какой еде речи ни шло — кусок в горло не лез. Он не притронулся даже к чашке травяного чая: «Серебряные иглы» не пленили своим деликатным ароматом, обещавшим «весеннее настроение». Дело было не в отвращении и полнейшем нежелании делить трапезу с человеком напротив; дело было в том, что его действительно подташнивало. Психосоматика, не иначе. — О чём ты хотел поговорить? Джером оценил его смелость туманным прищуром. Отпил немного чая, вытер губы салфеткой и, наконец, сосредоточил взгляд на его лице. — Всё о том же, — заговорил как по нотам. Кадансная пауза. Взгляд жертвы пойман. Можно продолжить: — О твоём детективе. Что ещё ему было нужно, Тэхён не знал. Последний разговор на эту тему закончился терновым ошейником из гематом на шее, сорванным голосом, кляксами синяков на ломких запястьях, панической атакой. Загнанный в угол, молился, лёжа на полу, о спасении. «I pray the Lord my soul to keep...» Детское четверостишье было единственным, что осталось в памяти. Он подбирал под себя дрожавшие ноги, закрывал голову руками, скулил, не в силах надышаться. А потом его ударили снова... тростью пересчитали острые позвонки. Харанг, сдерживаемый цепью, остервенело лаял за дверью. Тэхён взял собачью морду в ладони, огладил большими пальцами. Глаза-капельки закрылись от ласки; под ними разглядел свежий шрам — видимо, тоже прилетело тростью в тот день. Таким образом Джером воспитывал своих близких. Прости меня, радость, не сберёг... Широкий язык благодарно прошёлся по запястьям, по синякам. Зализывал раны своему хозяину. Деспот нарушил их идиллию. — Ты знаешь, Вантэ, у меня золотое терпение. Но всё имеет свойство заканчиваться. — Что ты хочешь о нём знать? — Я уже всё о нём знаю, — поистине спокойным голосом оповестил Джером, заставив сердце ухнуть вниз. — Я хочу узнать, почему он ещё здесь, действует нам на нервы, и почему ты игнорируешь мои наставления, продолжая общаться с ним. Тэхён на него упрямо не смотрел, но невольно съёжился под взглядом. Пытался себя убедить, что здесь он его не тронет — игра на публику не стоит свеч. — Я не общаюсь с ним. — Мои источники считают иначе. — Твой братец донёс тебе это? — Следи за языком. Джуд хорошо осведомлён о твоих перемещениях. — Джуд настроен против меня. — Прекрати этот абсурд, ему нет до тебя дела, — строго. Громче: — Я, кажется, ясно дал тебе понять, что не позволю этой безмозглой корейской шавке лезть в мои дела. Между прочим, я уже сделал ему одолжение: позволил поиграть в хорошего полицейского, заново поверить в себя. Ему ведь было так тяжело последние года. Потерял работу, семью, тебя. Униженный, оскорблённый, брошенный... И что только любовь делает с людьми? — насмешка. — Унижает. Тэхён непроизвольно сжал челюсти, метнув в него сочащийся отравленными искрами взгляд. Ненависть — слишком слабое чувство, чтобы описать буйство чувств внутри него по отношению к Джерому. Но ещё сильнее сейчас, в эти секунды, наполненные пористым молчанием после фраз о Чонгуке, похожих на кнут, он ненавидел себя самого. За то, что именно благодаря ему, его глупой юности, безумец напротив знал всю историю в деталях; знал слабое место Чонгука. Одно-единственное. Сиротливо подбирающее под себя ноги, кутающееся в плед от вечного озноба, неустанно кусающее обветрившиеся губы... — Послушай меня внимательно, Вантэ. Если он продолжит рыть, я возьму ситуацию под свой контроль. Тебе ли не знать, что хорошим такое не заканчивается. Ты готов к этому? — Тэхён глядел на него исподлобья и вслушивался против воли. — Вижу, что нет. Как долго ты будешь обманывать меня, что тебе всё равно? — Я всего лишь хочу, чтобы ты перестал ломать людей. — Мой милосердный мальчик, — Джером схватил его за предплечье, а когда тот попытался вырваться, стиснул сильнее. Взгляд у него, вопреки силе рук, оставался улыбчиво безмятежным. — Ты уже успел обсудить с ним что-нибудь? — О чём ты... — Ты меня прекрасно понял. — Я уже всё рассказал тебе: ничего, кроме смерти Бенджамина. То, что было между нами, мы оставили в прошлом, и то, что мы встретились сейчас, при таких обстоятельствах — случайность, нелепость... Джером не поверил, но виду не подал: продолжал равнодушно смотреть в его полные отчаяния глаза. Тэхён не желал знать, о чём тот думал. — Если ты думаешь, что сможешь провернуть что-то за моей спиной, читай по губам: я всегда впереди. Я впереди на добрых десять шагов. Поэтому не рекомендую ни тебе, ни этому пресловутому детективу идти против меня и моей воли. — Джером... С мольбой. К глухому. Тэхён, потрясённый, вырвал запястье и вжался в стул, только бы чужие руки его больше не касались. Почувствовав смену настроений, Харанг вскочил на дыбы, предупреждающе рыкнув. Но мужчина был непреклонен: — Если ты ввяжешь его в расхлёбывание твоих проблем, подумай о том, чем это может обернуться. Если я не отпускаю тебя, неужели ты думаешь, что я оставлю его в покое после того, как ты попросишь у него руку помощи? — он деловито вскинул бровь. — И если тебя, мой дорогой любовник, я буду мучить до того, пока ты сам не сгинешь, его, так уж и быть, уберу быстро. Несчастный случай — вот незадача, не повезло. Так что, хочешь впутать его в это? Внутри всё обмерло, опустело от сковавшего нутро всепоглощающего страха. Джером прекратил свою губительную речь, но та всё продолжала шипеть в голове пластинкой. Тэхён не шевелился, вцепившись в кресло, и пытался выровнять дыхание, чтобы выглядеть чуть менее напуганным. — Зачем ты это делаешь? Я тебе давно не интересен, — голос сорвался. — Оставь меня в покое... Я уеду, и ты больше никогда обо мне не услышишь. Я увезу с собой все твои тайны. — Только если они будут зарыты глубоко в землю. Вместе с тобой. Слишком холодно-безразлично для таких слов. Жестоко. — Всё, что однажды было моим, остаётся им навсегда. И если когда-нибудь я захочу тебя вернуть, я не побрезгую. Я верну. И ты будешь обязан быть со мной, — ужасающе спокойно. — Кабала. Такова твоя кабала. И ещё один гвоздь... — Избавься от него прежде, чем это сделаю я. ...что вошёл по самую шапку. Тэхён обмер, не зная, как реагировать, функционировать дальше. Был способен лишь судорожно и до дрожи медленно втягивать отравленный воздух, чтобы не отключиться. — Я понимаю, на тебя нахлынули воспоминания, захотелось вернуться в прошлое, может быть, попробовать всё заново? Всё-таки, он был твоей первой любовью, — судья вещал, а Тэхён смог лишь зажмурить глаза от прораставшего сквозь грудину отчаяния. — В португальском есть одно поистине красивое слово — саудаде. Слышал о нём? Приму твою молчанку за «‎нет». Это слово — нечто большее, чем просто скучать по утраченному. Когда ты вспоминаешь о чём-то очень дорогом тебе. Может, это место, где ты был по-настоящему счастлив, но больше не можешь туда вернуться. Или человек, которого ты любил, но который ушёл. Тоска?.. Будто читая мысли: — Тоска — боль утраты. Саудаде — и боль, и радость одновременно. Сожаление, смешанное с надеждой, которая давно потеряла свою силу. Важно не поддаться ему. Крайне опасно. Своевольно селится в груди, где-то между сердцем и лёгкими, мешая дышать. Саудаде — как перекатывающиеся волны, что, вопреки теплу, раз за разом уносят с собой песчинки давно забытого счастья. Эфемерное, безликое, от того — ещё более значимое. То, чего у него никогда больше не будет. Джером продолжал говорить, а он не мог различить слов, чувствуя себя растерзанным. От обглоданной хищником души не осталось ни кусочка. — ...саудаде — это то, что держит тебя на плаву и тянет на дно одновременно. И я не хотел бы, чтобы ты утонул, — улыбнулся Джером, наслаждаясь его слабостью. — По крайней мере, не сейчас. Не сейчас.

✾ ✾ ✾

jacaszek — the zone

Покинув свою квартиру в Глазго и прихватив вещей минимум на месяц, Чонгук вернулся в колючий Эр. Первым делом по прибытии отправился в архив и перерыл буквально всю имеющуюся информацию, так или иначе связанную с Сюзи Моэм. В голове продолжал называть её ласковым «маленькая мисс»‎: сидя в полумраке старого, пропахшего пылью и сухой бумагой архивного помещения, тратя часы на поиск зацепок, задумчиво звал её полушёпотом — просил дать подсказку. Но кроме достижений и старых работ не было ничего, что хоть как-то могло бы вызвать подозрение. Досье оказалось безупречным: медали, грамоты, рекомендательные письма. Будто у неё и не было жизни за пределами школы; только учёба, работа и спорт — Сюзи занималась лёгкой атлетикой. Всё выглядело идеально, слишком идеально. Ни одной ошибки, ни одного намёка на слабость. Идеальная мисс, следов которой было не отыскать, будто она провалилась сквозь землю. Дороги вели в агентство недвижимости на другом конце города, которое занималось продажей квартиры семьи Моэм в прошлом. Бумажная волокита и долгий разговор с менеджером, смурно поглядывавшим на его удостоверение, в итоге принесли результат. Последний актуальный контакт оказался привязан к матери Сюзи. Чонгук отправился в Койлтон, одну из самых маленьких деревень в округе Эра. Население — около двух тысяч человек; три улицы крестом, две школы, пара частных предприятий, завод по переработке бумаги и один частный пансионат, куда и шёл след. Полицию в лице Чона пустили на территорию только после беседы с главврачом. Частный пансионат на бумаге, на деле — психиатрическая лечебница. Провожаемый врачом до актового зала, где больных собирали для утренней зарядки, Чонгук изучал карточку пациентки. Диагноз — F20. Шизофрения. — С ней нет смысла разговаривать, у неё в сознании сейчас только кристаллизовавшийся бред и ничего более, — врач кивнул головой в дальний угол. — Госпожа Моэм уже долгое время пребывает в состоянии, которое не позволяет ей давать разумные ответы. Не думаю, что вы сможете достучаться до неё. — Мне доводилось общаться с разными людьми. Как долго госпожа здесь проживает? — Последние три года. У неё параноидная шизофрения. Это патологическое состояние: она находится в постоянной фазе бредовой фабулы, считает, что полностью зависит от другого человека, как физически, так и морально. У неё есть сильная эмоциональная привязанность к — назовём его так — хозяину, которая усиливается чувством беспомощности и страха. Всё, что она говорит, вращается вокруг его образа. Чонгук сосредоточенно рассматривал скрюченную фигуру, спрятанную под пледом. — Галлюцинации? — Бывают в пики ярких эмоций: агрессия, уныние, страх, радость, что угодно. Но она и в покое сильно бредит. — Что за хозяин? Она называла его имя? — Ни разу за все три года. Она зовёт его просто — Папа. — Папа? — Да. Не думаю, что она имеет в виду своего родного отца. Но зовёт его именно так. — И как она дошла до такого? — Я не владею полной информацией — нам доставили её уже в тяжёлом состоянии. Сейчас картина лучше, но она ничего не запоминает — помнит лишь свою жизнь три года назад, — они продолжали разглядывать её. — Иногда мы провоцируем её, интересуемся, насколько убежденность крепка, но ремиссии пока не предвидится... — То есть, с момента попадания сюда она помнит только прошлое? На это влияют лекарства? — Нет. У неё тяжёлый когнитивный дефицит и расстройство памяти из-за пережитой травмы. — Какого рода? Врач стушевался — не хотел произносить вслух. — Её дочь повесилась. Требовательный недоверчивый взгляд зацепился за пациентку. — Дочь? Сьюзанн Моэм? — Нет. Мисс Ханна. Госпожа зовёт её Хвостиком, — врач перелистнул пару тонких, исписанных вдоль и поперёк страниц. Кроме дневника наблюдений болезни и результатов анализов там ничего не было, но на последних страницах, запечатанные в файлик, бережно хранились несколько попорченных временем фотографий. — Вот, посмотрите. На одной из них Чонгук узнал Сюзи, облачённую в строгий чёрный сарафан, с подрезанными по уши волосами — такое же фото хранилось в её личном деле в школе. На следующей фотографии были трое: ещё молодая, здоровая и свободная от оков заболевания госпожа Моэм и две девочки. Постарше, копия своей матери, качала малышку Сюзи на руках. Фотография была подписана: «‎Ханна и Сюзи, 20ХХ год. Каникулы в Претсуике»‎. — И что, ни разу за три года младшая дочь не приехала сюда? — Ни разу, — мужчина поджал губы, спрятавшиеся под густыми седыми усами. — Но я хорошо знаком с её опекуном. Он регулярно навещает её и по сей день. — Полагаю, именно этот человек оплачивает её пребывание здесь? — врач согласно закивал на его предположение. — Кто он? — Сомневаюсь, что его имя вам что-то даст — это не кто-то именитый в нашей округе, — он добродушно улыбнулся. — Господин Арсон. Генри Арсон. Очень достойный человек, помог нашему пансионату отреставрировать реабилитационный корпус в прошлом году. В голове что-то громко щёлкнуло. Чонгука перемкнуло. — Что их связывает? Какое-то родство? — Господин Арсон занимается благотворительностью. У нас есть программа, в которой люди из благотворительных фондов могут добровольно податься на опекунство и помогать больным, оставшимся в одиночестве, проходить лечение в более хороших условиях. Генри как раз является почётным членом этой программы. Чонгук снова опустил взгляд на титульную страницу карточки пациентки. Наверху виднелся чернильный штамп с названием благотворительного проекта: «Заботливое сердце». — Постарайтесь уложиться в десять минут. У неё назначены процедуры и сон. Врач подозвал одну из сиделок, которая проводила Чонгука к больной. — Госпожа Моэм, — она погладила плечо. — Госпожа Моэм, к вам посетитель. Щуплая, сутулая, завёрнутая в плед женщина застыла к нему спиной. Её будто посадили в кресло, как игрушку, насильно: уложили слабые руки на подлокотники, зафиксировали голову, чтобы та не падала бездумно вниз на грудь и оставили спать с открытыми глазами. Она нечитаемо глядела в окно, где простирался голый лес. Чонгука настоятельно просили не давить и не подходить близко, уверив, что хоть её руки и привязаны ремнями к ручкам кресла, госпожа часто ведёт себя буйно. На его присутствие она не отреагировала. Взгляд у неё был матовый, покрытый сизой плёнкой от мыслей, заплесневевших в черепной коробке. Из-под белой косынки, покрывающей голову, торчали редкие седые пряди тонких волос. В карточке было написано, что ей сорок три, но выглядела она на пару десятков лет старше. — Госпожа Моэм, вы меня слышите? — и после продолжительного молчания: — Вы помните, как вас зовут? Мёртвые прежде глаза мгновенно ожили, настороженно пробежавшись по его фигуре, сама же осталась обездвижена. — Я не так стара, чтобы забыть. Чонгук на мгновение осёкся, не ожидав вполне осознанного взгляда и вкрадчивого мягкого голоса. — Меня зовут Чон Чонгук, я частный детектив. Как вы себя сейчас чувствуете? Что-то беспокоит? — Я? — она нахмурила редкие брови. — Лучше всех. — Никаких проблем? — Это у вас проблемы. — С чем? Женщина неестественно улыбнулась, взглянув куда-то сквозь него. — Не знаю, — и бесцветно хихикнула, призадумавшись. — Вы же все видели. Вы же всё знаете. Плохое, хорошее, белое, чёрное. Изучать меня пришли? Что вам ещё от меня нужно? Вот её лучше спросите. Она там, на втором этаже или в саду, может... — Она? — Агнешкой зовут. Всё вам растреплет. Чонгук терпеливо ждал, пока она добавит что-то ещё, но госпожа, поджав полоску сухих губ, молчала. — Агнешка? Так это же вы. — Я не Агнешка, — она уверенно помотала седой головой. — Меня зовут Агнесс Мария Моэм. Что вам ещё рассказать? Родилась в Престуике, моя мать была швеёй на закрытом предприятии по пошиву военной униформы, отца не знаю. Всю жизнь прожила в Эре. Ты же уже всё прочёл обо мне, что тебе ещё нужно? Чёрное, белое, плохое, хорошее... — Есть ли у вас супруг? Дети? Агнесс раздражённо закатила полупрозрачные глаза. — Никогда жена. Фату не сносила. Две лапочки-дочки. Но ты им не подходишь. Потребовалось набраться терпения. — Я хочу поговорить с вами о Сюзи. — Ты им не подходишь, — голосила, как заведённая. — Когда вы видели Сюзи последний раз? — Не подходишь... — Она навещала вас? Агнесс с подозрением осмотрела его, вжавшись в кресло, будто только сейчас осознала, где находится. — Я не знаю, где она. — Как давно вы виделись с ней? — Я не знаю, где моя дочь. — Госпожа Моэм, если вы не видели свою дочь, может быть, вы что-то слышали? Может быть, кто-то говорил вам что-то о Сюзи, о том, что с ней случилось? Блёклые глаза начали дергаться, взгляд стал беспокойным, дыхание — рваным и частым. Сиделка, наблюдавшая за двумя, собралась подойти ближе, но Чонгук жестом приказал подождать. Агнесс оглянулась по сторонам в поисках чего-то, заглянула в лицо сиделке, затем — Чонгуку. Поманила его кривым пальцем и зашептала: — Случилось. С ней случилось. Со мной случилось. С Хвостиком случилось... Нас просто сжили со свету. Мы все… все виноваты… мы так долго молчали... мы сделали это, мы все в этом, пожизненно... — сорванным шёпотом. — Кабала. Это наша кабала... — Хвостик — это ваша старшая дочь, Ханна? Агнесс безжизненно застыла. Долго пялилась в одну точку, будто переживая нечто ужасно болезненное и парализующее внутри, а потом пролепетала: — Он её сжил со свету. Он её уничтожил... — О ком вы говорите? Кто-то тревожит вас сейчас? Слабые губы без контура разбило неуместной улыбкой. — Я тебя обманула. Моя дочурка приходит ко мне. — Когда вы видели её в последний раз? — Сегодня утром. — Сюзи навещала вас сегодня утром? — Она сидела на моей постели. Читала. Вслух мне читала — у меня совсем село зрение. И она продолжала падать, и падать, и падать... И ей ничего не оставалось делать, как думать, и думать, и думать... — Её вся семья ежедневно по несколько раз навещает, — холодно оповестила сиделка. — Она выдумывает. Не было здесь никакой дочери. Это галлюцинации. Агнесс обернулась на неё, смерив недовольным взглядом, затем снова вопрошающе посмотрела на Чонгука и заговорила быстро-быстро, страшась, что её оборвут: — Я купила Сьюзанн платьице с бархатными бантиками, — с вполне осознанным трепетом глядя ему в глаза, дарила секрет. — Ты ей его передай. И никому не показывай, особенно папе, — Он запрещает одевать её в платья. А я купила ей платьице с бархатными бантиками... Бархатные бантики... Сьюзанн понравится. Почему она не пришла ко мне, ты знаешь? Почему она не пришла? Я же так ждала... Где моя Сьюзанн? Ты знаешь, где моя Сьюзанн? Если бы не ремни, она бы ухватила его за пиджак. Чонгук пристально наблюдал за её искривлёнными пальцами, остервенело бегающим из стороны в сторону и в то же время затуманенным взглядом; прислушивался к шипящему голосу. — Госпожа Моэм, сколько Сьюзанн лет? — Исполнилось пятнадцать... Но Он запретил отмечать дни рождения. Отмечать можно только восемнадцать лет. Скоро ей будет восемнадцать... Я купила ей платье с бархатными бантиками, ты отдал ей его? Она носит его?.. Боже, я молю тебя, только не попадайся Ему на глаза... Как только Сьюзанн будет восемнадцать, я её спасу... Спасу... Чонгук бегло перевёл взгляд на сиделку, та лишь рассеянно пожала плечами. — От кого вы спасёте Сьюзанн? — От Него. Неужели ты не слышишь его голос? — Почему я должен его слышать? Она внезапно сосредоточила взгляд, заставив напрячься. — Потому что Он здесь. Повсюду. Между нами. За тобой. Внутри тебя. Внутри твоей головы. Го-ло-вы, — Агнесс склонилась, будто пожелав зажать свою больную голову, идущую кругом, руками. — Тебя тоже накажут. Нас всех накажут. — За что? — За все наши грехи... — прикрыв глаза, зашептала, словно молитву — спешно и сокровенно, — ...и каждый, присягнувший тьме, найдёт истоки в цитадели переправы душ... Запомни... каждый, присягнувший тьме... истоки... каждый... Чонгук по памяти процитировал её на полях толстого ежедневника. Что это значило и имело ли оно какой-то смысл, ему было неизвестно, но любое слово казалось важной уликой. — Госпожа Моэм, — позвал её вкрадчиво, тихо, коснулся предплечья сквозь плед вопреки запретам, — чей голос вы слышите? Кто с вами сейчас говорит? — Папа. — Папа? Где он сейчас? — Он везде. Он знает нас всех. И тебя знает. Всё о тебе знает, до единого. Остерегайся, — Агнесс заглянула ему в глаза своими, подпалёнными тревогой. — Мы все здесь из-за него... — Что он сделал? Он приходил сюда? Агнесс перевела взгляд за его плечо, будто ожидая, что некто вот-вот появится. Её пальцы крепко вцепились в подлокотники. — Ты не понимаешь меня. Мы все его слышим, но никто не смеет говорить. Никто. Даже я не смею... — Вы говорите о живом человеке? По лицу пробежала судорожная гримаса. Она попыталась что-то сказать, но вместо этого начала раскачиваться вперёд-назад, причитая: — Не могу. Не могу. Не могу. Не могу!! Он услышит... Уходи... уходи! — она вскрикнула, зажмурившись, а затем зашептала: — Прости. Я хотела, но я не могу... Чонгук ухватил её за ледяную ладонь, силой вкладывая ручку. — Напишите. Напишите то, что боитесь сказать. Госпожа, напишите. Сиделка собралась увезти пропавшую в бреду Агнесс прочь, но в последний момент сжалилась, заметив, с каким остервенением та принялась выводить буквы крупно дрожащей рукой. Почерк был почти неразличим — она разучилась писать. Стоило ей дописать слово, как ручка выскользнула. Медсестра, не позволив Чонгуку вставить ни слова, настойчиво развернула её кресло и покатила вон из гостиной, игнорируя продолжающиеся бредовые причитания. На страницах его инспекторского ежедневника, в лунке серого света из окна, виднелась криво высеченная чернилами фраза, никак не собиравшаяся в буквы:

«‎спаси мою дочь»

✾ ✾ ✾

Одна-единственная фотография в объятиях засохших цветов. Местами — пара свежих скромных букетов. Белое море скорби догнивало на мраморе ступеней, выступов, в пузатых китайских вазах. Вокруг пахло затхлой тяжестью. Уже на следующей неделе вся память будет уничтожена: выброшена в мусорный бак навсегда, будто и не было никакого Бенджамина Хатта. Тэхён видел одну и ту же картину каждый день, проходя мимо мемориала — так уж сложилось, что дорога до его кабинета в любом случае пролегала через него. Раз за разом натыкался на фото Бена, на котором тот толком был на себя не похож: ещё совсем юный — старший класс колледжа, с ворохом вьющихся русых волос, что в вечном беспорядке, круглолицый, с лёгким румянцем и застенчивой улыбкой. В реальности Тэхён его таким никогда не видел. Казалось, будто из него высосали абсолютно все жизненные силы, и от былого Бенджамина Хатта осталась лишь неприметная, безликая, выдохшаяся оболочка. Чёрт его знает, откуда они вообще откопали эту несчастную фотографию, от одного взгляда на которую у него наворачивались слёзы... Прошло больше двух недель. А терзало всё также сильно. Спрятав лицо в ладонях, Тэхён размазывал влагу, но поделать с собой ничего не мог. Два плюс два — никак не складывалось. Бенджамина больше нет. Есть только это фото. И бремя, тяжёлой мантией спавшее на его плечи. — Ты винишь себя? Он протяжно выдохнул. — Не нужно копаться в моей голове. Чонгук стоял позади, в робкой тени, на безопасном расстоянии для них двоих, и ровно так же смотрел на улыбающегося с фото незнакомца. Руки небрежно в карманах, сам — прямой, как струна. Вокруг них двоих замерла дымка тусклого серого света, что разметался лентами по пустой зале. Сегодня выходной, все здания увязли в глухой, непроницаемой тишине, которую нарушал лишь треск капель мороси по ту сторону высоких окон. — Ты приходишь сюда почти каждый день. Это или сожаление, или вина. Разве одно исключает другое? — Перестань следить за мной. — Я не слежу. Даже если хотел бы, — искренне признался Чонгук. — Я прохожу мимо этого места ежедневно, и только белые хризантемы никак не могут засохнуть. Во всей этой чёртовой школе ты будто единственный, кому было до него дело. Тэхён невольно опустил взгляд на горсть свежих цветов в своих руках. Хризантемы, чьи белые головы склонились к земле. Он их терпеть не мог, а Бенджамин как-то раз заявил, что это — самые красивые цветы. У них, говорил, такая причудливая форма: с виду нежные, а у самих — десятки острых лепестков, хоть и пораниться о них невозможно. Не касаясь друг друга, они так и стояли молча напротив вороха сухих цветов. Чонгук сверлил безразличным взглядом памятное фото, Тэхён — отчаянно перебирал в голове воспоминания. Крупицу за крупицей. Всё же нашёл в себе силы и сделал пару несмелых шагов к мемориалу, уместил цветы на законное место. Сегодня сделать это было почему-то особенно трудно. Чонгук вовсе не смущал, наоборот — усмирял. Разделённое прошлое связывало их прочной, хотя и изношенной нитью, которая, будто назло истязая, не рвалась даже после расставания. Странное ощущение — понимать, что человек, с которым однажды пришлось расстаться, оставался единственным островком спокойствия. Быть рядом с ним казалось естественным: их души знали друг друга слишком хорошо, чтобы быть чужими. И сколько бы ножей Тэхён не чувствовал за своей спиной, рядом кровоточило меньше. Один, самый главный, до сих пор застрял где-то слева, и Тэхён, по заповедям Кафки, упрямо продолжал копаться им внутри себя. Почувствовав себя уязвимо, он изнурённо опустился на корточки и снова зарыл лицо в ладони, пряча от тусклого света свои слёзы. Сожаление или вина? Тэхён испытывал всё и сразу, разрываясь на части от боли, усталости и подавленного отчаяния. — Я только сейчас осознал, — зашептал — больше не мог держать это внутри себя. — Он считал меня самым близким человеком здесь. Он считал меня своим другом, просто по-своему. У него никого ближе не было. Никого... Густая тишина наполнилась его глухим, прерывистым плачем, от которого у Чонгука в груди в очередной раз заклокотало. Казалось, за последние недели не было ни дня, когда Тэхён бы не плакал, но иначе было никак — у него попросту не получалось пережить происходящее. Слёзы были своего рода признанием: в потере, в боли, в бессилии что-либо исправить. Обычно держался в обществе других — чужих, но наедине с собой позволял вдоволь нарыдаться. — Как вы познакомились? Чонгук... его присутствие не ранило — парадоксально возвращало к тем редким местам внутри, где ещё жило тепло. Спустя годы, он всё ещё тянулся к ней: к этой безумной, горькой привязанности. Не ради прощения, не ради надежды, просто потому, что Чонгук оставался его домом — даже если в этом доме отдалённо пахло гарью и страхом. Он умел успокаивать одним только молчанием, весом своего присутствия, и пять лет не смогли ничего изменить. Тэхён знал, помнил, как обжигали его руки, кромсал взгляд, как ломались под давлением слова, но всё равно — именно к этим рукам хотелось прижаться, смотреть только в эти глаза, слышать только этот голос, — чтобы он вновь назвал его по имени; тихо, как молитву, как в старые дни. — Я тогда только приехал, ничего не знал, не понимал, не умел — зелёный, с распухшим от переездов сердцем, — Тэхён обнял себя руками. — Первый месяц не с кем было и словом перекинуться. Наблюдал за ним изредка в общем кабинете, думал, что с этим человеком уж точно не смогу найти общий язык: Бен никогда не смотрел на входящих — не ждал, что с ним кто-то заговорит, не хотел этого... Познакомились мы не сразу. Он сам подошёл ко мне после моего первого семинара. Я сильно путался в терминологии, страдал с особенностями языков. Так вот Бен, дождавшись, пока все уйдут, сказал мне: «Вы неправильно написали «pragmatic turn». В англоязычном дискурсе это устойчивый термин. Советую почитать Пирса». Если бы он тогда мне не улыбнулся, я бы, клянусь, провалился под землю... Мне стало так стыдно — какой из меня лингвист, если я допускаю такие глупые ошибки в речи?.. С того дня я стал перечитывать свои тексты и материалы по три раза, а он помогал мне со статьями, вычитывал их, безвозмездно давал правки. Не было таких проблем, с которыми я не мог бы к нему обратиться. И говорил он всегда так... мягко? «Ты что-то не так понял», «ты мог бы посмотреть на это с другой стороны»... Без него я бы тут не выжил. На губах улыбкой застыла горечь воспоминаний. — У меня сложилось впечатление, что кроме карьеры у него ничего не было, — спокойный тон Чона подтолкнул говорить дальше. — Это правда. Он был социологом, но по-настоящему — исследователем. До мозга костей. Одержимый собственным делом. Уходил с головой в качественные методы, любил Дюркгейма, спорил с Бурдьё. Я не шучу: он постоянно вёл себе споры в тетрадках на полях — натуральный сумасшедший... Он был странным, конечно, и непривычным для всех здесь. И вместе с этим — таким простым, — голос неумолимо дрожал. — Мне было так легко рядом с ним. Всё, что я делал, казалось мне недостаточным, но Бен не заставлял чувствовать себя меньше. Я ощущал себя… ребёнком. Но с ним рядом я мог спокойно ошибаться, не боясь, что мне не простят. И, наверное, именно поэтому он стал моим другом. С ним было безопасно. — Что для него делал ты? — Слушал, наверное. Ему был необходим тот, кто умеет слушать. Тэхён сорвался на судорожный вздох. — Несмотря на его нелюдимость, тебе удалось так сблизиться с ним. — Удалось. И я сам не понял, как. Мы не проводили много времени вместе, но часто пересекались где-то в кампусе, и каждый раз находили тему для общения. Только спустя год мы начали общаться ближе, чаще. Мне нравилось его слушать, ему — рассказывать. — У вас было что-то общее? Помимо работы. — Было. Он, представляешь, тоже рисовал. Его пальцы часто были перепачканы чем-то чёрным, потом я увидел, как он рисовал углём. Любительски, без фанатизма, не обременяя себя основами. Только углём. Резкими линиями. На его набросках всегда были люди — с закрытыми глазами, с пустыми лицами, повёрнутые спиной. Бен говорил, что это его способ справляться с избытком фактов в голове. «Пока рисую — не думаю. Иначе сойду с ума от недоказуемого». Растирая слёзы по щекам, чувствовал себя в край ослабшим после признаний. И какого чёрта он помнит всё до мельчайших подробностей?.. Мелкую дрожь тела накрыло теплом. Пиджак. Почувствовав, как замёрзшие плечи обняло родным, Тэхён съёжился. Знакомый запах обезболил, захотелось потеряться в нём, задохнуться. Ненавязчивая пряная горечь. Болезненный комфорт, опасная близость и далее по списку... Всё тот же, как и десять лет назад, но ныне — с совсем другим послевкусием. Ему стало ненавистно от самого себя, но пальцы сами придержали этот чёртов пиджак. Тэхён правда замёрз и, не способный сдвинуться с места, не мог отказаться от жалкого клочка мнимого тепла. Ему потребовалось несколько тягостных минут, чтобы выплакаться, за которые Чонгук, отстранившись, не проронил ни слова. Поднявшись на ноги, Тэхён обернулся, взглянул на него без единого сомнения. Взгляд у него был мутный, неясный — обесточенный. В нём не осталось родного — души, в которую Чонгук так сильно был влюблён. Он её в упор не видел, с каким бы отчаянием не вглядывался. «‎Что будет, если долететь до солнца и обратно?» «‎Наверное, вернёшься назад другим» С обугленными ресницами, взглядом, в котором ни капли живого — солнце заберёт своё. «‎Вернусь ли?» Тэхён сгорел изнутри. Его маленький человечек, столь рьяно рвавшийся ввысь и сгоревший на солнце... — «Люди думают, что общество — это форма, а на самом деле это следствие страха быть одними», — сказал он мне однажды в курилке. А я, знаешь, стоял, вжимая руки в карманы, и думал: это ты о себе, да? — Тэхён вымученно улыбнулся сквозь не унимавшиеся слёзы. От улыбки остались лишь бессильно поднятые вверх уголки губ. Зашелестел губами совсем уж беспомощно: — Я всё думаю, Чонгук, почему мы говорим «не успел», только когда уже всё, совсем тишина? Наверное, в ту секунду он совершил большую ошибку, в очередной раз пошёл на предательство самого себя, но... когда Чонгук по-хозяйски обнял его, позволяя глухо зарыдать в плечо, Тэхён ни секунды не колебался. Обнял его... а он, его всё тот же крошечный птиц, как и десять лет назад, уместился в обхвате одной руки. Защемило меж рёбер. Пустоты не было — хотелось опустеть. Тэхён утомлённо прижал к груди ладони, пряча под ними болезненно сжимавшуюся комком мышцу, и доверчиво дал волю эмоциям. Те не рвались из него душераздирающими воплями, как раньше, а был блёклыми, выцветшими, вместе с этим — ранящими Чонгука сильнее живого крика. — Я не могу спать, Чонгук... — признался шёпотом; рассказал один из своих сокровенных секретов. И, как маленький, задержал дыхание: — Он снится мне. Каждую ночь. — Что говорит? — ответил без раздумий — желанно спокойно. — Ничего. — Злится? — Наоборот. Улыбается. По-доброму так... Будто ничего не случилось. — Тебе страшно? Такой уязвимый и хрупкий, вздрогнул, но не ответил. — Чего ты боишься? — Я сам не знаю... — Ты можешь рассказать мне. — Оно преследует меня, мерещится, я вижу... — Оно? — Бесформенное, но осязаемое... — О чём ты говоришь? — ...ты назовёшь меня параноиком, несчастным шизофреником, я и сам как в бреду... — Я так не считаю. О, как же умело он убаюкивал. За эти слова птенец благодарно уткнулся лбом в плечо, глаз так и не открыв. Шелест взаимного шёпота стих. Полегчало, поэтому оба не думали о том, в каком положении оказались. — Тебе было когда-нибудь настолько страшно, что хотелось исчезнуть? — Конечно. — Неужели? — Неужели у меня не может быть страхов? — Может, конечно... — Тэхён, расчуствовавшийся и опрометчиво позволивший недрам памяти проглотить себя, вдруг бездумно улыбнулся. — Раньше ты боялся щекотки. — Это я способен стерпеть. Но только от тебя. Улыбка поползла вниз. Сам виноват, сам это начал. — И всё же. Когда тебе было очень страшно?.. Когда в тебя стреляли? — Тогда я не успел напугаться. Стало страшно после. — Боялся умереть? — Боялся за тебя. — Меня? — Я думал только о том, как мало времени у нас с тобой было. Грудная клетка опустилась вниз, солнечное сплетение снова обожгло. — Ты никогда не говорил мне об этом. — Разве это было не очевидно? Самый дорогой человек... — Чонгук размеренно, будто по слогам, зашептал, напоминая, — моё всё... — Не надо. Его ощутимо затрясло. Дрожащие пальцы нервно комкали водолазку. — Сожми мою руку. Я рядом. Тэхён не послушался, но заскрёб еле уловимо по плечам; жался скромно ближе, как слепой щенок, надеясь сбежать от вездесущего страха. Делай что хочешь — он, беззащитный, особо восприимчивый, скитался в поисках родного. Касание рук на спине, большие тёплые ладони; голая безмятежность. По венам поплыл вязкий покой — его морфий. Сон, в который проваливаешься, чтобы не чувствовать. Боль, мучившая часами, не кусалась так сильно. По вискам разлилась тишина, неиссякаемый поток пугающих мыслей затих. Это был тот покой, который он сам себе обещал за годы в разлуке, глупо надеясь, что ещё когда-нибудь в своей жизни сможет оказаться в его, Чонгука, руках. Как сотни раз прежде, как в самые ясные дни. Трагедия любви: сильнее любится порознь. Но сейчас, рядом, он сходил с ума... Чонгук с лёгкостью мог бы воспользоваться ситуацией, вытрясти из него всё, что Тэхён скрывал (было ли там нечто стоящее?). Не стал — не смог. Страшился обжечь(ся). Было бы проще, если бы Тэхён начал обвинять, лгать, жалить — тогда можно было бы стиснуть зубы, поддеть, расколоть, ведь ему можно: не научен ни сочувствию, ни прощению. Но Тэхён не сопротивлялся — рушился, и именно это не давало права действовать. Каждый сорванный вздох — удар по сердцу, что, застарелое, с недавних пор заново бежало трещинами. Вечная мерзлота внутри него теряла силу. Чонгук, обуреваемый мучительной, жадной и горчащей нежностью, не мог пошевелиться. Заглотнув побольше воздуха, Тэхён оторвался, взглянул ему в сосредоточенные глаза, и лицо у него было такое, будто был готов подавиться чистосердечным. — Чонгук... Взгляд его поплыл, закатился. Он ещё держался, но Чонгук разом почувствовал всю слабость исхудавшего тела. — В чём дело? — Голова кружится... — Болит? Где у тебя болит? Он, вяло моргая, что-то невнятно промычал. Чонгук разобрал: «держи меня». Перед глазами заметались гурьбой чёрные мушки, а в следующую секунду катарсис, затмив сознание, погасил свет. Если бы не родные руки, так бы и рухнул на землю без сил. Голова мгновенно безвольно откинулась в сторону, как у брошенной тряпичной куклы, руки скатились по груди. Чонгук попытался удержать его на весу, но не вышло. Всё произошло столь спешно, что пришлось вместе с ним медленно опуститься вниз. Он бережно придержал голову, ощупывая побелевшее в край лицо, потряс, не сводя с него разом обезумевших глаз, и сорвал с шеи ненавистный шёлковый платок, чтобы ничего не мешало дышать. Да откуда у него их столько?! — Ты меня слышишь? Слышишь? Собственный голос не узнал. Тот прорезался рваным рявканьем. Тэхён бы напугался, будь он в себе... Но он ему не ответил и суетливые пальцы в ответ не сжал. Чонгук проверил пульс, дыхание, рысью оглянулся по сторонам. Вокруг — никого. Он даже не помнил, где в этих учебных лабиринтах располагался медкорпус. Виски буравило натуральным страхом, потому что не знал и не понимал, что с Тэхёном творилось; как он дошёл до такого измождённого шаткого состояния, и насколько то было критично. Как же глупо — судьба переиграла его... Со всем своим опытом, десятком лет карьеры, полный бесстрашия и безжизненного контроля, Чонгук метался растерянным взглядом по телу в руках, не способный собрать мысли воедино. Вверенная ему слабость выбила всю почву из-под ног. Донельзя аккуратно перехватив слабое, будто полое, тело, взял его на руки, не почувствовав никакой тяжести, настолько тот истлел. Понёс куда глаза глядят: шёл по указателям, наткнулся на пару студентов-зевак, у которых приказным тоном разведал дорогу, благо идти было не так уж и долго — больничное крыло располагалось в соседнем здании. На подходе Тэхён потихоньку начал приходить в сознание, но не мог понять, что произошло. Беззвучно мямля сухим ртом, задыхался, не способный разобрать ничего, кроме глухого гудения в ушах — так обычно дребезжат струны. Лицо будто ещё сильнее осунулось за эту минуту вне реальности. Чонгук опустил его на диван в приёмном покое, погладил по сведённым коленям, о чём-то твердя сквозь глубокий вакуум — просил немного подождать. У птенца был уставший, измождённый вид, пустые глаза-полумесяцы, подрагивавшие серые губы, ломкие пальцы, безнадёжно вцепившиеся в его руку. Не отпускал. По груди метался жар, казалось, что вот-вот непременно случится нечто неизбежное. Подкатывала паника. Это чувство было ему хорошо знакомо. Трещал зубами. — Я умираю?.. — Нет, — ровным тоном заверили его. — Ты здесь, со мной. Хорошо меня слышишь? — Уши заложило... — Не умолкай. Расскажи мне о чём-нибудь. — Не могу... — Как это не можешь? Ты столько всего знаешь. — Вокруг всё темнеет. Не оставляй меня... в полной темноте... я её боюсь, — он закрыл глаза, на мгновение потерявшись. Его встряхнули, и птенец затвердил испуганно на чистом английском: — ...now I lay me down to sleep, I pray the Lord my Soul to keep... Снова просил ангелов охранять себя до рассвета. Чонгук был напуган до дрожи в пальцах. Он рявкнул нечто неразборчивое кому-то другому, не ему, но Тэхён непроизвольно задёргался в бесконтрольном испуге, глодавшем ноги и руки, уверенно подбиравшемся к сердцу. За это его виновато приобняли, погладили успокаивающе по спине, снова попросили, уже шёпотом, «потерпеть»‎. На кушетке — жёстко, неудобно. Без Чонгука его мгновенно зазнобило, хилое тело забило крупной лихорадочной дрожью. Тэхён жадно дышал, боясь задохнуться. Грудь нещадно жгло. Ему подумалось, что именно так уменьшаются лёгкие... Он ухватился за ледяной поручень, попытался приподняться, чтобы съёжиться и спрятаться в свою ракушку, но руки уложили назад. Надя, ты? Не Надя. Знакомая хмурость, безликая строгость, острые штрихи заточенных скул, глаза-червоточины. Чонгук продолжал говорить с ним, кивал головой, ловя взгляд, оглаживал лицо, только Тэхён всё равно не мог разобрать ни слова. — Чонгук, мне так страшно... дышать не могу... Треск. Любимая рубашка взвизгнула напоследок. — Дыши-дыши. Сосредоточься на мне. — Я умираю... — Нет же. Не веришь мне? — Не верю... — Обижаешь. — Я горю... голова в огне... — Я не дам тебе сгореть. — Чонгук... — Считай вслух. Со мной, вместе. Вдох на два, выдох на четыре. Ну?! Один, два... Сколько время? Сколько уже длится этот морок, эта боль? Ему хотелось кричать, как обычно бывает в кошмаре, а голос всё никак не вырывался. Перед глазами — слайд-шоу сквозь прерывистые моргания, каждый раз всё больше затягивающиеся, ведь с закрытыми веками так спокойно и свободно. Чонгук мелькал меж сомкнутых ресниц. Испугался, что ли? Зачем кричишь? Зачем держишь так крепко? Почему не отпускаешь, отпусти же меня, дай мне дышать... Внезапно тот пропал из виду. Как Инь и Янь, над ним склонились две девы — только потом осознает, что это неразлучные Надя и Чарли. Тоже перепуганные. Обожгло предплечье. Тэхён напряг силы и взглянул отчаянно вниз — это предательски ужалила игла. Тело мгновенно захлестнуло волной чего-то тёплого, дурманящего, ноги размякли, голова сама упала на подушку. Вокруг всё завращалось быстрее прежнего, а потом тяжёлые мокрые веки напрочь заволокло ураганом. Сон его всё-таки поймал и толкнул в прохладную невесомость. Тэхён в ней, путая ноги, бессильно затерялся. Последним, что запомнил прежде, чем спрятать вымученный взгляд, был Чонгук. Его обнажённый страх. Испугался?..

✾ ✾ ✾

— Приём, медвежонок. Как слышно? Океан бесформенной дрёмы вскоре выплюнул его в реальность. Адски болели глаза, как будто кто-то намеренно долго и медленно ковырялся острыми спицами прямо в дырочках зрачков: пролезали сквозь них, искали воспалённый нерв, оголённый мозг. — Надя, может, не надо?.. — шептала Чарли. — Он устал и напуган... Но Надя не щадила. Мало того, что, обняв лицо своей хваткой ладошкой, жестоко тыкала маленьким фонариком, оттягивая ему тонкие веки, так ещё и говорила ужасно громко. Тэхён зажмурился, отмахнулся неподъёмной рукой и попытался отвернуться, накрыв лицо. Слышать её было невозможно. Каждое слово было произнесено без нормальных человеческих интонаций — пенопластом по стеклу. Все уши исцарапала и всё царапала, царапала, царапала... — ...с этим нужно что-то делать. Сколько, думаешь, можно протянуть в таком состоянии? — обращалась она всё также к Тэхёну, но теперь ласковым шёпотом. — Тише. Пожалуйста... — Я не понимаю по-корейски, дорогой, — Надя мягко погладила его по макушке. — Завтра будет доктор Вульф, посмотрит тебя. Болит что-нибудь? Он не ответил, лишь еле заметно помотал головой. Сон был ещё ощутим. На языке будто остались песчинки соли морской воды, которой успел наглотаться за вечность своих скитаний. — Ему хуже, — Чарли, завёрнутая в белую шаль, стояла поодаль, с тревогой и тоской рассматривала его лицо, застывшее в мученической гримасе. — Всё чаще... Надя хотела поправить ему одеяло напоследок, но для этого нужно было отнять пиджак, в который Тэхён вцепился мёртвой хваткой и не отпускал даже во сне. Закутался в него и снова ушёл от них бродить по пустотам небытия. — Спи спокойно, медвежонок. Здесь тебя никто не тронет. Погладив напоследок по спутавшимся волосам, Надя погасила лампу и жестом показала младшей идти за собой. — Мне его так жалко... — Он видел смерть, ma petite. Его нужно не жалеть, а спасать. Чарли не смогла уйти без слёз. Остановила её за руку и зашептала: — Какой у него диагноз? — Арсон озвучил целый букет. Неврастения, тревожное расстройство, глубокая депрессия. Да и с физикой не лучше: вес сильно ниже нормы, анемия, моральное и физическое истощение. Кошмары каждую ночь. Без таблеток он вообще не спит. Я не знаю, куда это всё катится. — Как же так... Как его допускают до работы? — француженка не унималась. — Почему не отправят на лечение? — Они делают это специально. — Джером, да? Прежде, чем выйти в коридор, Надя осадила её предупреждающим взглядом, чтобы впредь не произносила это имя вслух. Чарли виновато поджала губы и послушной тенью юркнула за ней следом. Выходной день, в больничном крыле — сонное царство. Только мрачного коршуна, предвестника плохих вестей, никак не удавалось прогнать. Чонгук, ожидавший на диване, поднялся на ноги сразу же, заметив двоих на горизонте. Наде жутко не хотелось пересекаться с ним, Чарли же вовсе потупила глаза и посеменила в сестринскую. — Могу я узнать о его состоянии? Старшая остановилась напротив, расправив чёрную рясу. — Господин Эшфорд спит. — Это я понимаю. Что с ним и чем вы его обкололи? Твёрдый тон ей не понравился. — Господин детектив, время нашего с вами допроса прошло. Там я была бессильна, но тут — имею полное право вам отказать. Больница — не то место, где у вас есть право разведывать информацию, — Надя фривольно вскинула подбородок, силясь сразиться с ним остриём взгляда. — Благодарю вас за то, что оказали ему помощь. Но теперь попрошу покинуть приёмный покой. Она зашагала прочь. Чонгук остановил силой голоса: — Мисс Богдано́вич, вы не заметили, что мы не чужие друг другу люди? — Хоть я и застала разговор между вами, увы, я не понимаю по-корейски, — упрямица развернулась, бросив на него неприступный взгляд. — Кем вы ему приходитесь? — Господин Эшфорд — мой возлюбленный. — В каком смысле? — В прямом. Мы были помолвлены. Думаю, я имею полное право знать о его состоянии. Надя, растеряв всю уверенность от внезапных новостей, посмотрела с недоверием. — Вы меня дурите? Подождите, вы сейчас серьёзно? — У меня нет ни времени, ни желания развлекать вас. Мне нужна информация о нём. — Если вы его возлюбленный, почему вы не в курсе его состояния? Его губы резанула усмешка, глаза же остались неподвижными. — Жизнь распорядилась так, что он оставил меня в прошлом. Она непоколебимо сложила руки на груди. — В таком случае, предлагаю подождать, пока ему станет лучше. Господин Эшфорд сам вам расскажет, если посчитает нужным. — Ему что-то угрожает? Собравшаяся всё-таки продолжить путь в сестринскую, Надя многозначительно посмотрела на него и выдала бесхитростное: — Здесь и сейчас — точно нет. В этом вы можете быть спокойны. Чонгук остался в обделённом светом холле совершенно один. С гирями на сердце.

✾ ✾ ✾

may roosevelt — memoir #02

Следующий раз Тэхён пришёл в себя только поздним вечером. Из приоткрытой форточки тянуло прохладой, хлестало дождём, из-за чего гулкое эхо тяжёлых капель гремело под высокими сводами каменного лазарета. Послышался скрип старых дверных петлей, робкий хруст каблучков. Лодыжку через одеяло потормошила ласковая ладошка. Тэхён приоткрыл всего один глаз, взглянув заторможенно. — К тебе пришли, медвежонок. Очень просили. Я буду за дверью. Он крайне тяжело соображал, не был способен не сфокусировать взгляд, не двинуться с места. Призрак женщины растворился, за минуты тишины успел вновь провалиться в свой ледяной, смиренно рокочущий океан. Всё равно, кто пришёл, зачем, почему, — ему нужно было с головой утонуть в беспробудном сне. Кто-то ухватил его очень тёплой рукой, не дав ускользнуть. Тэхён, не распахнув тяжёлых век, невольно сжал её, начал слабо перебирать холодными пальчиками, выпутываясь из мягких объятий сна, будто пытался понять, галлюцинация ли это. Потихоньку просыпался, пускай давалось с трудом. Ни о какой ясности сознания речи не шло, но у него всё-таки получилось распознать человека перед собой. Каков ужас: первое и единственное, что испытал, была нужда сжать руку крепче. И он сжал. Чонгук присел на край стула у его постели, не позволяя разорвать хрупкую связь ни на секунду. Почувствовав слабую реакцию, не смог унять ноющее сердце. Смотря на маленького человечка перед собой — угловатого, хилого, поглощённого страхом, — поддался порыву и спрятал союз из пальцев в кулаке. Смотрел. Безотрывно, сосредоточенно... и встревоженно. Глядел на его полуприкрытые потемневшие веки, глаза зыбко-серые, синяки, бледность; любимые черты ныне покрыты сумраком. Трещинки на губах кровили... Голова шла кругом от того, как странно в нём по-прежнему сочеталось всё самое волнующее и то, что таковым быть не должно. Они долго молчали, продолжали рассматривать друг друга. Безучастный взгляд Тэхёна становился яснее. — Не спится вам, dominus quaesitor?.. — Что вы такое сказали, профессор? Имя застыло на сухих губах. Его закололи до раскалённой прозрачности. — Я сказал: господин следователь. Господин следователь улыбнулся. Нежно. Внутри что-то надорвалось. И Тэхён заметил... Что же это? Промокшие глаза. Чонгук их не прятал. — Даже в бессознательном состоянии ты умудряешься помнить иностранный? Теперь ему не ответили. Тэхён нервно вздохнул, попытался перевернуться, чтобы поджать ноги под живот и спрятаться, но у самого не получилось. Тело ощущалось как чужое, незнакомое, не мог им управлять. Заметив это, Чонгук аккуратно подмял подушку, придержал его за плечи и развернул сам, укладывая на бок. Дрожь тела была ощутима — Тэхёна знобило, и он осторожно накрыл его одеялом до самых ушей, подоткнув по бокам, спрятав ноги. Укутал свою бабочку в маленький кокон. Тэхён лежал, бездумно смотрел куда-то перед собой и, Чонгуку хотелось бы верить, ни о чём не думал. Чонгук принёс ему тёплой воды, предложил попить, но получилось только помочь смочить губы. Тогда он вновь опустился на стул, направил к лицу руку, чтобы убрать слипшиеся от пота и слёз чёрные завитушки волос, но задержал её на мгновение, боясь спугнуть. Всё же коснулся. Тот не дёрнулся, наоборот: вытащил ладонь из-под одеяла, ухватился за чонгукову прежде, чем тот отстранился бы, и уронил замок из рук на подушку рядом со своей пустой головой. — Ты так нежен со мной. Это потому, что я болен? — Разве ты болен? — Мне так сказали. — Чем? — Я не запомнил. Зачем о таком помнить... Тэхён мямлил медленно, сонливо и очень тихо, Чонгуку пришлось наклониться к нему поближе. Былой холод между ними, выученная отстранённость, госпожа гордость и её сестрица обида — всё отступило, когда речь зашла о действительно серьёзных вещах. За пять лет в разлуке они не смогли обрести никого, кто стал бы ближе, чем они были друг другу, и в моменты безнадёжной слабости было жизненно необходимо оставаться рядом вопреки прошлому. — Я поинтересовался у твоих подружек о твоём здоровье. — И что они? — Не рассказали. — Значит, хороши подружки... Чонгук никак не мог поймать его водянистые глаза своими, полными благородного сожаления. Он наклонился, смело касаясь шершавыми губами кожи. Целуя бледное ослабшее крылышко. Страшно было так, будто ему снова двадцать пять — как тогда, в их первую встречу. Страшно было не стать отвергнутым; страшно было напугать его. — Я ничего не помню. У меня проблемы с памятью. Меня, наверное, скоро уволят, — загробным голосом прошелестел Тэхён. — Я потерял сознание? — Именно так. — Ты меня спас? — Это громко сказано. — Ты меня всегда спасал... Всегда... — Знаешь, как странно... Я тебя только что во сне видел. — Что за сон? — Меня засосало в большую дыру... и я долго гулял по бездонной земле. Потом плыл куда-то. Океан... — Северный Ледовитый? — Не знаю... Может и он, — Тэхён невольно чуть напряг уголки бескровных губ. — Хотя, я бы не выжил... У меня путались ноги, я глотал солёную воду, воздуха не хватало... Я ведь совсем не умею плавать. Проваливался глубже, как в болото... но не переставал искать. — Что? Сам себя посчитал сумасшедшим. Брякнул одними губами: — Не помню. Кого. Чонгук, наблюдая за бесцветными штрихами скупых эмоций на блёклом лице, любовно гладил его по голове и слушал. — А потом? — Потом?.. Потом и появился ты... это был такой долгий сон, я не хотел просыпаться. Мне было так хорошо... — И что мы такого делали? — Ты меня обнимал. Как раньше... — по слогам. Чонгук глотал каждый. — Целовал. Как раньше... — Где мы были? — Юфу. Ты и я. И «‎сказки о Гэндзи»... Я так хочу вернуться туда... Тэхён сморгнул острую влагу. Воздуха катастрофически не хватало. — Чонгук... — Я здесь. — Я подумал... почему ты появляешься всегда, когда я на самом дне?.. Всю мою жизнь... Неуместно насмешливое «‎это чистосердечное?» решил оставить при себе. Не чистое. Но сердечное. Чонгук прикрыл свои мрачные глаза, уткнувшись носом в замок из ладоней. Поперёк горла — ядовитый ком. Хотелось сказать так много, настолько, что он решил не говорить вовсе. — Ангел-хранитель. Ты. Мой. И это схватило его сердце за грудки. Он прошептал: — Не говори таких слов. — Говорю, что чувствую... Говорил сердцем. Мозг был отключён от сети. — Спасибо за честность, птиц. Стеклянные прежде глаза разбились от чего-то внутри — это память трепыхнулась в его сознании. Родное быстро реанимировало, возобновило её сердечный ритм. — Птиц... Я постоянно скучаю по тому, как ты меня называл... Ты вспоминал нас? Хоть раз... — Чтобы вспоминать, нужно забыть. А я не забывал. Постоянно носил с собой эти мысли и чувства, не давая им сгореть. Но вместе с этим — позволил им сжечь себя. Тэхён, наконец, перевёл на него затравленный взгляд. Чонгук смотрел без капли сожаления о сказанном. На подушку посыпались драгоценные хрусталики. — Я тебя предал. — Я это пережил. — Я тебя оставил... — Тебе нужно было время. — Ты меня возненавидел? — Никогда. — Что ты испытал тогда? — Мне было больно. — Просто из-за того, что я ушёл? — Из-за того, что я сломал тебя своей любовью. Так легко произнёс нечто важное, тараня душу навзрыд. Смотрел внушительно, гладил по щеке, а внутри Тэхёна что-то гасло, воспламенялось, снова гасло, изнывало, погибало... Потерять его было больнее огнестрельного с пулей, застрявшей над сердцем. Со страхом не увидеться снова. Не коснуться бархата его кожи, шёлка его волос, не почувствовать сладость его губ, биение родного сердечка под ладонью, в унисон. Тук-тук-тук... и тишина. «Равносильно смерти». Чонгук склонил голову, полоски губ коснулась робость улыбки. Та совсем не к месту, но Тэхён, вполне осознанно, обвёл её трепетным взглядом, скуксив брови. И зачем говорить о таком, когда сердце настолько уязвимо... — Я себя никогда не прощу, — сорвано промолвил птенец. Его острые холодные костяшки оказались крепко поцелованы горячими губами. Ожоги третьей степени. Ещё не четвёртая, но он бы предпочёл не чувствовать. — Во всём виноват только я. Я сам. Тэхён зажмурился, смаргивая соль, не способный выдержать то, как мягко Чонгук приложил его обессиленную ладонь к своей слегка шершавой щеке. Следить за собой был не в состоянии, думал, говорил, чувствовал — всё бесконтрольно, естественно, искренне. Придёт в себя, будет жалеть. А пока: — Я сейчас вспомнил... Его изменённое сознание с трудом справлялось с количеством седативного, но в нём удивительно точно всплывало самое необходимое. Самые острые, жизненно-важные обрывки пожелтевших от времени клочков израненной памяти. — О чём? — Тогда, в Юфу... я сказал тебе кое-что... Ты не помнишь? — Ты много чего говорил. Одну вещь я хорошо запомнил, — его серое лицо снова озарилось улыбкой. Дыхание щекотало кончик носа. Тэхён мерцал сонными глазами, слушая, будто сказку; будто это было не с ними — давно и неправда. — Очаровательный, мягкий, родной, ты лежал на моих коленях. Обворожительно смеялся, гладил мою руку, целовал меня. Рассуждал вслух о любви. Так смело и откровенно. Ты мне сказал тогда, — Чонгук сглотнул, переводя дух. — Если любить не тебя... — ...то не хочу любить никогда, — и теперь, после пяти лет, просуществовавших порознь, он мог заявить: — Я не солгал. Я не солгал... Разговоры о любви, особенно искренние, должны вестись на расстоянии выстрела. Иначе... Чонгук не удержал себя: прижался губами ко лбу особо крепко, бесстрашно, одичало, игнорируя сдавленный всхлип. Тэхён не хотел, чтобы его целовали, ведь даже сквозь дымку сомнолётного состояния осознавал, что таким образом его растерзает от боли. Был благодарен своей Надежде за дозу препаратов, которые обезболили, иначе бы не стерпел. То был не поцелуй, маленький, не пугайся. То — лишь его беспомощная любовь. — Не плачь, — Чонгук утёр ему слёзы. — Тебе нельзя нервничать. Только сейчас заметил, что давно опустился перед кушеткой на колени. Тэхён спрятал лицо в подушку, вымученно выдохнув, но руку не отпустил. — Покажи свои татуировки. Такого запроса он не ожидал, поэтому сперва не сообразил, о чём речь. Когда они расстались, рука Чонгука ещё была чиста, да и в целом — он всегда был противником рисунков на теле. Тэхёну запрещал даже ребячество в виде переводилок хной, обосновывал это тем, что любит его нагое, не тронутое абсолютно ничем тело. Первая тату появилась два месяца спустя рождения его одиночества. Идея была мягко говоря спонтанная — хотелось запечатлеть на своём теле то, что приносило бы боль; хотелось убивать себя изнутри, медленно. Он закатал рукав водолазки, подставляя предплечье под тусклый свет мокрого вечера по ту сторону высокого окна над изголовьем больничной койки. Тэхён проморгался, немного приподнялся, борясь с головокружением. На смуглой коже прочитал уже знакомое, витиеватое, в объятиях колючих шипов: «actum, ajunt, ne agas». С чем покончено, к тому не возвращайся. Иронично. И где они сейчас? — Зачем ты это набил? — Тэхён огладил буквы кончиками пальцев. — Мне было очень больно, когда я прочёл это в твоём прощальном письме. — Но ты ведь... смотришь и вспоминаешь теперь? — Смотрю и вспоминаю, — он, безрассудно повторив, не сводил с него больных глаз. Тэхён поджал губы, будто был виноват в этом, повернул его руку, разглядывая терновые ветки и колючки шипов. На руке не было свободного места, но краска со временем потускнела. Веточки оплетали запястье, тянулись к кисти руки, и он неловко осмотрел перчатку. Взглянул вопросительно на Чонгука, молча спрашивая разрешение, и, получив уверенный кивок, сокровенно потрогал травмированные пальцы. Под снятой перчаткой спряталась птица. Одна-единственная. Тэхён очертил контуры: пытался освободить малютку от веток тёрна. — Это твой рисунок. Обжёг испуганными глазами мгновенно. — Тогда, на Чеджу. Ты нарисовал птичку, а я спрятал её в книге. Это она. Не признал? Не признал... Тэхён какое-то время безмолвно таращился на оформленные чернила, не моргал, не дышал. Его настигла невыносимая пытка. Потом он подтянул чужую ладонь к себе поближе, подложил под свою щёку и улёгся на неё головой. — Я как будто сплю... — Спи, птиц. — Не уходи, я боюсь темноты... — Найди в ней мою руку. Пообещай. — ...если это действительно сон, не буди меня. Пожалуйста... Чонгук уместил голову на свободной половине подушки, так и оставив ладонь под его щекой. Коснулся лбом лба и, закрыв глаза, зашептал медленно, с небольшим, совсем не ритмичным напевом: — Пересекая Млечный Путь, она стремится ввысь шагнуть... в страну туманов и светил — куда же путь её манил?.. Что любовь делает с людьми? Унижает.