Я убил Пересмешника

мои глаза в тебя не влюблены,

они твои пороки видят ясно.

а сердце ни одной твоей вины не видит

и с глазами не согласно.

...в своем несчастье одному я рад,

что ты — мой грех и ты —

мой вечный

ад.

Прошлое

С приходом тусклой весны, особо ветреной и безликой в том году, их отношения подверглись испытаниям. Конфеты горчили, букеты, постепенно становившиеся редкими гостями, быстро вяли. Чем дальше тянулось время, тем сложнее было учиться науке взаимопонимания (так её нарёк Чонгук однажды, во время очередной стычки), в частности Тэхёну. Каждый раз, когда ругались — из-за мелочи или чего более серьезного, — он, намеренно оставляемый наедине со своими мыслями и необъятных размеров виной, убеждал себя, что всегда всё хорошо быть и не может. Ссоры казались верным порядком вещей, необходимым для достижения понимания. Тэхён снова и снова, раз за разом прокручивал в голове всё сказанное и недосказанное. Любая, даже самая случайная фраза казалась роковой ошибкой, и он искренне корил себя, будто именно его недостатки становились причиной той холодной весны. Как бы обидно не было от чужой немилости, Тэхён почти всегда шёл на примирение первым, ведь, в отличие от Чонгука, был менее терпелив — был не способен надолго оставаться без его внимания и тепла. То ловко убивало всякую обиду. Он грел в себе помогавшую справляться с ветрами мысль: отношения — трудно, особенно, если они первые и уже настолько посерьёзневшие. Тем более, после каждых препираний у них всё равно всё становилось хо-ро-шо. И состояние это вселяло слепую уверенность, что ругань не напрасна — это полный терний путь к большой, великой любви двух сердец, без друг друга существовать более не способных. Без шрамов ведь не бывает счастья?.. Тэхён белкой в колесе вертелся между университетом и арт-студией, куда, после долгих совместных обсуждений вариантов, с милосердного разрешения Чонгука, подался вскоре после возвращения из Юфуина. Посещал её пару раз в неделю: в «‎Минхве» не только обучался по новым направлениям и работал с другими художниками, но и преподавал в благотворительном кружке — впервые попробовал себя в роли учителя. Не то чтобы это было его мечтой, но благодаря такой возможности чувствовал, как постепенно выходил из застоя. И творческого, и морального. На тот момент от него не требовалось больших преподавательских навыков, так как обучал маленьких детей: было достаточно быть ласковым и уметь их развлекать. Чонгук же с наступлением весны захлебнулся в работе. Усталость смешивалась с тьмой дел, каждое из которых разъедало изнутри. Нервозность и тревога в кровожадном тандеме приследовали навязчивой тенью. Он с упрямством молчал о тяготах рабочих будней и старался оставлять работу за порогом их квартиры, но раз за разом делать это становилось труднее. Птенец пытался его согреть — жертвовал собой, мирился с грубостью, прорывавшейся сквозь расшатанные стрессом нервы; терпел ненароком образовавшийся между ними холод в надежде, что и эту тяжбу они преодолеют. Но порой даже в близости он, привыкший считать её решением проблем, натыкался на отказ. До казавшимся спасением солнечного лета, способного согреть двоих, оставалась каких-то пара недель. Тэхён тогда ждал его так сильно, надеясь на оттепель. Наступило два долгожданных выходных, в которые оба пообещали друг другу провести время вместе, и он, на свои честно заработанные, купил два билета на балет в Национальный театр, хоть и знал, что Чонгук вряд ли захочет провести время в окружении толпы людей, но если бы они остались дома, тот обязательно провалился бы в работу. Тэхён очень любил театры, пытался приобщить к прекрасному и Чонгука. Смотрели «Баядерку», opus magnum Мариуса Петипа,да ещё и в чьём исполнении: то были гастроли известной этой постановкой иностранной труппы Большого театра, прибывшей из России (так сказать, прямиком с родины). Грех было упустить возможность увидеть воочию плоды одной из самых величественных и высоко оценённых балетных школ в мире. Тэхён был приятно взволнован. На сцене развернулась трагедия Никии — плывущие движения, полные тоски и нежности, рассказывали историю обречённой любви. Восточные мотивы зачаровывали взгляды. Баядерка и бравый воин клялись друг другу в верности, но их судьбы рухнули под тяжестью предательства и интриг: яд разлучил их на земле, но любовь, опалённая и отравленная, нашла своё продолжение в призрачных мирах. Тэхён незамысловато, как бы между делом, коснулся запястья, на что Чонгук среагировал мгновенно — оторвал твёрдый взгляд от действа и вопросительно выгнул бровь. — Я проверял, не уснул ли ты. Нет, правда, ты как будто уснул с открытыми глазами... — Как плохо ты обо мне думаешь. — Тебе правда интересно? — Правда. — Ты это ради меня говоришь? Губы застыли в обещании улыбки. — Ты же знаешь, я не люблю такое. Но, признаюсь, балет раздражает меня меньше оперы, — он отвернулся к сцене. — Я всё ещё не понимаю, зачем они ходят кругами, это можно было уместить в один акт. К чему столько трагизма? Тэхён, почувствовав его благосклонный настрой, улыбнулся. Незамысловатый ответ — «любовь» — умолчал, прижавшись потеснее. Тьма большого зала немного расслабила, он осмелился и скользнул к руке, переплетая пальцы. Чонгук спрятал родную ладонь под пиджаком. В перерыве между актами они лениво проходились по главному холлу, разглядывая афиши спектаклей. Тэхён всё увлечённо лепетал о грядущей выставке «Минхвы», в организации которой принял непосредственное участие, Чонгук — слушал. Привычную идиллию нарушил женский оклик. — Чонгук? Первым обернулся Тэхён. Остановившаяся позади незнакомка разглядывала их, не скрывая очевидного интереса. Его пальцы мгновенно закололо, хотя держался за чужой пиджак совсем не крепко. Рука соскользнула сама. Чонгук оглянулся следом, взглядом полоснув лицо напротив. — Здравствуй, Иоко, — и, после недолгой паузы, рот его удивительно криво изогнулся. Тэхён был готов позавидовать её выдержке: даже не мигнула, лишь вытянула худую спину и ровно, будто заведённая кукла, кивнула. Рассматривая девушку, сделал вывод, что приёмы Чона ей были хорошо знакомы. Волосы собраны в низкую тугую кичку, лицо фарфоровое, без грамма вычурного макияжа, с волевым подбородком и хрустальными скулами — этакая Дама Мурасаки. Чёрная кружевная шаль, соскользнувшая с плеч, открыла строгий силуэт узкого платья и изгиб плеч. Утончённая, изящная, незнакомка своими глубокими глазами пронзительно долго и без капли стеснения изучала Чонгука. И что-то было в том взгляде такое — тоскливое, с едва уловимой теплотой и ноткой горечи, — что заставило Тэхёна всё понять без слов. — Мы так давно не виделись. Я даже решила, что нам больше не суждено пересечься. — Судьба не любит повторений. Японка на сухость лишь снова качнула головой, легко, как будто не уловила сарказм; продемонстрировала, что была способна стерпеть присущую ему колкость. Чонгук безжизненно глядел в ответ, чуть ли не спрятав птенца за собой. — Столько лет прошло. А ты всё такой же, — она мягко усмехнулась. — Как дела, как родители? Не вспоминают меня? Чонгук отозвался вежливой ужимкой, а у Тэхёна всё внутри заметалось тревожными зигзагами. Пусть мужчина и оставался безликим, для него наблюдать за ним, всё ещё ведущим диалог с ней и не обращавшим никакого внимания на него, происходившее казалось проверкой на ревность. Тогда впервые сполна ощутил ту, иглами заколовшую в совершенно разных местах напряжённого тела. — Всё в порядке. Как ты? Ещё выступаешь? — Конечно. Я стала примой, — голос напитался очевидной гордостью. — Теперь регулярно езжу в Европу. Недавно вот вернулись из Вены, завершили гастроли. — Весь зал в цветах? Иоко расширила глаза, сперва не сообразив, но тут же тепло рассмеялась. — Весь зал в цветах. Именно так. Как я и мечтала. — Рад за твои успехи. — А ты? Всё также служишь? — Перешёл в Управление. — И, как всегда, весь в делах? — Работа обязывает. Заулыбалась — ну, конечно, знает его как облупленного. Тэхён признавать не хотел, но улыбалась прима действительно красиво — дорого, изящно, выдержанно. Лисий взгляд, наконец, пытливо юркнул на него. — Не представишь? Ошпарило с ног до головы, аж уши покраснели. Он нервно сглотнул, выдав нервозность округлившимся глазами. Растерянность врезалась в отстранённость в глазах Чонгука. Сердце, испугавшись, забилось чаще. — Племянник. Сперва показалось: ослышался. Слух подвёл, с кем не бывает? После проморгался, прочувствовав оба убийственно внимательных взгляда на себе. Неужели Чонгук действительно сказал это? Нет, Тэхён прекрасно понимал, что рассказывать направо и налево о своих отношениях мужчина не будет, тем более с учётом, что эта Иоко играла далеко не последнюю роль в его прошлом, но... Обидно стало до задушенного всхлипа. Тэхён, не способный вымолвить ни слова, изобразил глупую улыбку. Рот был переполнен горьким песком. — Племянник? Я думала, что успела познакомиться со всеми твоими родственниками, — от насмешливого взгляда захотелось провалиться под землю и, желательно, оказаться ею же засыпанным. — Очаровательно. Ну что ж, Чонгук, рада была тебя встретить. Если захочешь увидеться, знаешь, где меня искать. Иоко наградила Тэхёна утешительным призом — своей жеманной гримасой — и неторопливо удалилась, оставив после себя шлейф сладких духов и ощущение поражения. Тэхён старался дышать поглубже, силясь справиться с обидой, но от разом опротивившего запаха жгло нос. Говорить первым не хотелось, и он побрёл к лестнице. Чонгук настиг тут же, вцепившись в локоть: укор ощущался сквозь пальцы. — Племянник? — Тэхён вырвался, отшатнувшись. — Так ты меня представляешь? А она тебе кто? — Сбавь тон. — Ответь. Чонгук недовольно вздёрнул бровью. — Мы встречались, когда я учился в университете. — Сколько? — Год. — Всего год? И ты перезнакомил её со всеми родственниками? — он, не скрывая горечи, усмехнулся. — Она дочь старого партнёра моего отца. Мы знакомы с детства. — Почему расстались? — Во-первых, повторяю, сбавь тон. Во-вторых, у меня нет ни малейшего желания посвящать тебя в то, что не имеет никакого веса в настоящем. — Это часть тебя. Часть твоей жизни. Прошлое, настоящее — какая разница? Ты ничего мне не рассказываешь... — Тэхён выглядел совсем уж отчаявшимся. — В конце концов, что такого в этом вопросе? Почему вы расстались? Чонгук смотрел прямо и сухо. Монотонное равнодушие выводило из себя ещё больше. — Правильно расставили приоритеты. У меня было много работы, учёбы, ещё и военная служба. Она болела сценой, мечтала стать примой и гастролировать. Для нас обоих карьера была на первом месте, поэтому и разошлись. Удовлетворён? — Ты мог бы не лгать. — Откуда злость? Или ты думал, что у меня никогда не было отношений до тебя? Обожгло. Почему? Это ведь так глупо... Конечно, у него была личная жизнь раньше, и это не должно было задевать его, Тэхёна, в настоящем, но... — Чего же ты не поделился с ней, что теперь встречаешься с парнем? Не рассказал, каково это — трахать «племянника»? По заходившим ходуном желвакам стало понятно: злость крепчала. Чонгук её обуздал, вернув лицу состредоточие. — Бессовестный. Забыл, где находишься? — одёрнул он строго и спокойно, собой закрыв от любопытных взглядов. — Хватит меня затыкать! — Тэхён взорвался, швырнув несчастную программку спектакля на подоконник. Чонгук мёртво проследил за ней, затем — за сжавшейся в подрагивавший кулак ладонью. В глазах напротив заметил ярость, что птенца окружила шипами. — Я столько стараюсь ради нас! Отказываюсь от встреч, от работы, от всего, что хоть немного могло бы принадлежать мне! Жертвую всем, чем жил раньше; собой! Хожу на цыпочках, терплю твою грубость, строгость, скурпулёзность по отношению ко мне, а ты даже не способен... — Закрой рот, — отрезал, хлёстко и подавляюще. — Мы либо идём смотреть спектакль, либо едем домой. Без обсуждений. Сейчас же. Грубый отчитывающий тон умело увлажнял глаза — срабатывал рефлекс, взращённый в нём с детства. Тэхён с большим усилием перестал дышать, чтобы сдержать слёзы, и поджал поплывшие губы. Какая неожиданность... его в очередной раз не собирались слушать. Он на мгновение отвернулся, изо всех сил пытаясь не ляпнуть чего похуже и с позором не расплакаться от обиды, ревности и абсурдности ситуации в целом. Сил сдерживаться не осталось: плотину, которую кропотливо строил всю зиму, прорвало. Стоило ему порывисто сорваться с места, как его тотчас развернули к себе. Хватка была такой силы, что побоялся сломать руку. — Чего ты добиваешься? Портишь вечер и себе, и мне. — Поэтому я и ухожу. Чонгук не жалел. И это пугало. — Что именно ты не понял из сказанного мной? — Пусти. — Не собираюсь. Попытался дёрнуться, стало только больнее. И от пальцев, и от взгляда. — За что ты со мной так?! — Как «‎так»? — зашипел Чонгук остро, приблизившись так близко, что обжёг раздражением, сочившимся изо рта. — Прекрати усложнять и послушайся меня. Тебе не понравится, если я начну вести себя по-другому. — Пусти меня, Чонгук, я не хочу с тобой разговаривать, не хочу тебя видеть. Сейчас, — был зол до предела, но всё равно добавил неосознанно, тщетно дёргая рукой. — Иди, смотри спектакль, хочешь — едь домой. А меня оставь. Я хочу побыть один. — Такого варианта я не предлагал. — Я сказал, что хочу побыть один. — У меня нет проблем со слухом. — А с головой? Терять ему было уже нечего, однако на мгновение омрачившийся взгляд припугнул. Чонгук пёкся о своей репутации всегда — обязывал статус, — поэтому и злился. Вокруг почти не осталось людей, о перемирии речи пока не шло, «Баядерка» могла подождать. Тэхён ожидал, что его отчитают, но Чонгук, наоборот, не сказал ни слова. Лишь схватил крепко и потащил прочь из главного зала. Жестокие пальцы жгли запястье, когда-то любовно целованное губами, не оставалось ничего, кроме как послушно, будто на казнь, плестись следом. Его затолкали в уборную. В просторной комнате, где с одной стороны тянулся ряд огромных зеркал над раковинами, а с другой располагались небольшие уединённые комнаты, не было ни души. Тэхён успел поумерить пыл, необузданная, беспросветно глупая злость от распиравших нутро чувств отпускала. Чувствовал себя дрейфовавшим по бесновавшимся волнам, когда в одну секунду те безжалостно накрывали собою и толкали головой в илистое дно, в другую — милостиво выталкивали наружу. Он смотрел на Чонгука, застывшего всего в двух метрах от себя, с нескрываемым испугом. Надеялся, что тот смягчится. — Говори, — гаркнул непреклонно; не слыша. — Что ты там щебетал? Терпишь меня, мою грубость, строгость. Дальше. Выговаривай, пока позволяю. В ушах тревожно жужжало. Чувствовал себя лишенным всякого права. — Не кричи... В сознание вторглось воспоминание, как зло его отчитывала тётка в детстве: стыдила за любую провинность, особенно — за слёзы. Главный признак слабости. — Разве я кричу? Ты должен быть благодарен за то, что не слышал мой крик. В одночасье все претензии показались несущественными. Они в любом случае обязательно глухо стукнулись бы о чужую толстую кожу и рассыпались у его, Тэхёна, ног бесполезной, никому не нужной грудой мусора. — Я не хочу ругаться. — Неужели? — Чонгук иронично оскалился. — Ещё минуту назад ты прилюдно орал во всё горло, что не хочешь меня видеть, божился, что сейчас же убежишь. К чему была та шоу-программа? — Я всего лишь... хотел достучаться до тебя. — Говори, что тебя не устраивает. Но говорить уже не хотелось. Он мог только бессильно глотать тот самый песок, по крупинке, каждая из которых драла глотку, и тихо ненавидеть себя за неспособность отстоять свои интересы. — Мне стало обидно за то, что ты... — запнулся, потупил глаза, не выдержав прямого взгляда напротив, — за то, что ты меня стесняешься. Неважно, кто этот человек. Тебе стыдно, и я это понимаю, но... — Зачем ставить чужих людей в известность о нашем статусе? Тем более тех, кого давно нет в моей жизни? — Я же понимаю, что дело не в том, кто тебе этот человек. Дело ведь в том, что ты никогда никому обо мне не расскажешь. — Если ты это понимаешь, зачем закатываешь скандал? Глаза в глаза — выстрелом. Тэхён вздрогнул. Какое-то время он не мог поверить в услышанное, но всё вокруг указывало на то, что это была правда. Осознание, прежде томившееся где-то крайне глубоко, там, куда упрямо не хотел заглядывать, прошило пулей виски: Чонгука абсолютно не заботили его чувства. Он их не понимал и не знал, что с ними делать. — Ты даже не отрицаешь?.. — Чтобы не тешить тебя надеждами. Тэхён беспомощно смотрел на него, будто на палача — с мольбой, в отчаянии. Хрусталь вольно скользнул по щекам, ношу так и не облегчив. Помнится, раньше Чонгук тешил юношеские надежды сказками про судьбу, шептал сердечно на ушко про «‎спрятать от чужих глаз свою драгоценность». Ныне же вынуждал давиться неприкрытой правдой. Память жгла глаза, проглоченный песок, заполнив тело тяжестью, тянул к земле. Отчего-то именно в ту секунду Тэхён решил выдать то, о чём уже давно хотел поговорить, только никак не мог подгадать случай: — Я уезжаю. Чонгука до дрожи хотелось вывести из себя, не оставить и следа от равнодушного самообладания. — Куда же? К маме? — В Эдинбург. — Эдинбург? Смело, маленький фантазёр. — Я не шучу. — Приснилось? — Я уезжаю летом. Тёмные брови снова стали хмурыми. — Какие-то объяснения я могу услышать? — Мне предложили поехать по обмену за хорошую успеваемость. Со стипендией. Я согласился, — Тэхён старался ему подражать, но его голосок потерял силу очень быстро. — Уезжаю в июле. Больше не буду мозолить тебе глаза. Чонгук не сдвинулся с места, лицо его не изменилось, застыв маской. Тэхён перестал дышать, страшась, чего ожидать от него в следующую секунду: был готов, что его сейчас же окатят бранью на повышенных тонах, заверят, что никуда он не поедет, снова грубо схватят... В общем, ожидал чего угодно, кроме молниеносно смягчившегося лика. — Почему не сказал? — Я... собирался, но... — Но что? — Не мог найти случай. — Тебе тяжело со мной говорить? — Нет, — соврал; взгляд мгновенно обернулся виной. — Просто не знал, как подступиться. Не хотел лезть, когда у тебя всё тяжело на работе... — Ты сказал, что уезжаешь. Для тебя всё так просто? Не поставить меня в известность о таком — нормально для тебя? — Извини меня. — Этот разговор не про извинения, — Чонгук продолжил метать стрелы, из-за которых вина неумолимо быстро расползалась по венам. — Ты считаешь, что мозолишь мне глаза? Я всё делаю для тебя, а ты говоришь столь обидные вещи и так поступаешь, мне назло? Сердце опрометчиво сжалось. — Я имел в виду, что у нас будет возможность... отдохнуть друг от друга? — Я от тебя не устал. Может, я тебе надоел? — Чонгук, — капитуляция была неизбежна, сдался, как всегда, первым, подобрался ближе, — не говори так. Я без тебя... И вдруг неожиданно умолк, силясь подобрать нужное. — Что? Что... — Не могу. Не могу без тебя. Жить. Не знаю, как. Уголок губ вдруг полез вверх. — Что тебя насмешило? — Тэхён приложился щекой к его плечу, так и не почувствовав объятия. Зябко. — Твои противоречия. — Я сказал правду. — Если не можешь без меня, куда же ты собрался уезжать? Это почти другой конец земного шара. Неизвестно сколько часов разницы во времени. У тебя — утро, у меня уже вечер. Как ты себе представляешь наши отношения? Сказанное затекало в уши бархатным, спокойным лепетом, ни разу не настойчиво и не требовательно: Тэхён добровольно слушал и не замечал того, как много разногласий возникало внутри него. Нет, он, безусловно, уже думал о том, каким же образом они продолжили бы встречаться, и, признаться честно, на тот момент ещё не дал окончательный ответ ректорату. Естественно, Тэхён собирался обсудить это с Чонгуком, без него согласиться не мог. С одной стороны, это была его давняя мечта, ещё — отличная карьерная возможность. Мало студентов удостоились такого предложения, и этот факт не мог не приводить в восторг. Тэхён впервые за всю жизнь почувствовал гордость за себя и свои старания, которые, наконец, оправдались. — Хочешь расстаться? Вопрос обесточил кислород. Чонгук смотрел непривычно безмятежно для такого разговора. — Нет, — Тэхён обнял крепче, напрочь обо всём забыв. — Ни за что. Я... я просто подумал, что в последнее время стал раздражать тебя... Ты охладел. — Мы уже говорили на эту тему. — Говорили. И ты сказал, что я себе нафантазировал не о том от скуки. — Я не скажу ничего нового. — Но я правда... последнее время мне кажется, что ты меня разлюбил, — заговорил он быстро-быстро, тихо-тихо — зашептал. И начал ронять слёзы, так же — без истерик. — Ты стал равнодушен ко всему, что происходит в моей жизни. К моим проблемам, к моим успехам... Меня не замечаешь. Каждый наш вечер вместе заканчивается или молчанием, или руганью. Ты даже цветы стал дарить реже, да и чёрт с этими цветами... Я хочу твою нежность, — Чонгук всё же коснулся лица и вытер бежавшие слёзы. — Если ты правда хотя бы раз задумался о том, чтобы уйти, скажи мне об этом честно. Я так сильно к тебе привязался... — Я не бываю с тобой нежен? Его лицо обняли две большие тёплые ладони. Полегчало разом, обезболило. Тэхён прикрыл глаза, подавив грудной спазм, и тут же накрыл руки своими, прижимая крепче, боясь, что отпустят. — Бываешь. Но всё реже. Мне страшно. — Отчего? — От твоей грубости, — глаз не открыл. Говорил сердцем, надеясь, что хотя бы так его услышат. — Тебе просто кажется. Ты всегда всё воспринимаешь слишком близко к сердцу. Тэхён захотел возразить, но почувствовал мягкий, совсем уж целомудренный поцелуй в уголок подрагивавших губ, который сразу разлил чернила на мысли. Вопреки здравому рассудку, шестерёнки в голове заскрипели в совершенно ином направлении. Ему не раз говорили, он — чувствительный мальчик. Получается, снова нафантазировал от скуки? — Птиц, — Чонгук сокровенно зашептал, коснулся губами уха, поглаживая щеку ставшей заботливой ладонью, — мой маленький чувствительный птиц. Я ценю твою фантазию, но не нужно выдумывать. И хватит лить слёзы, тебе они не идут. Было не до улыбок, но Тэхён, ненормальный, одну всё же обронил. — Посмотри на меня. Ну. Ослушаться не мог, хоть и чувствовал себя уязвимым до предела. Разлепил мокрые веки, нахмурил брови опасливо. — Я тебя люблю. Тогда, сейчас — всегда. Запомни. — Не говори таких слов. — Почему? — Это твоё «‎всегда». ‎Не бывает так. А я ведь поверю... Чонгук неожиданно ласково улыбнулся, огладив скулу пальцем, и крепко чмокнул поджатые, солоноватые от слёз губы. Целовать было проще, чем говорить. Тэхён, провалившийся в сугробы диаметрально противоположных чувств, прижался к нему, обнял за шею и, не желая видеть эту игру в поддавки в отражении зеркал, потерял голову. Попятился назад от наступавшего на него мужчины, что, притянув к себе за талию незамысловатым нажатием, принялся травить душу теплом жадных губ: терзать чужие, следом — несдержанно влажно шею, сбивая в жалкий клочок пустые беспокойства. — Подожди... подожди, Чонгук, не здесь... нас могут увидеть... — он еле держал себя на ногах, цепляясь за широкие плечи. — Пошли они к чёрту. Вот же парадокс: требовал нежности, а на деле возбуждался только от того, как грубо его впечатывали в стену, зажимали стройное тело, беспардонно водили по нему, комкая рубашку, сквозь узкие брюки коленом надавливали на предательски твердевший пах. Тэхён раскраснелся, когда его, не особо соображавшего, затолкали в просторную комнату. Дверь захлопнулась, отрезая их от остального мира, поэтому развязались руки. Глупо было лгать, что стычки не распаляли обоих: после каждой, наперекор последующим корящим сознание думам, целовать, трогать друг друга становилось особенно приятно. А как его имели в моменты гнева... Тэхён не стеснялся своей жадности, срывая с Чонгука, одичало впившегося в пунцовые губы, пиджак, отправляя тот на пол; не стеснялся, стоило паре пуговиц его несчастной рубашки оторваться от касаний. Не стеснялся, когда его буквально вдавили щекой в стену, вынудив выгнуться и бесстыдно оттопырить задницу, с которой уже срывали брюки и бельё. Он ни на шаг не уступал Чонгуку, дёргая его за галстук для очередного глубокого поцелуя, и с довольным упоением отмечал, как соблазнительно дерзко тот выглядел с ворохом бессовестно взъерошенных волос и загнанным дыханием. — Тише. Тише... Но Тэхён не послушался, бездумно распахнув рот в громком стоне, как только почувствовал Чонгука глубоко внутри себя. За это его заткнули ладонью, заставив ещё сильнее прогнуться и беспомощно заскрести пальцами по глянцу кафеля. От падения спасала только рука, поддерживавшая между грудью и животом. Перед глазами неумолимо плыло от ритмичных спешных толчков; ладонь грубо давила стоны, превратившиеся во всхлипы и редкие мычания. Ощущения казались настолько яркими, глубокими, что даже боль в пояснице от внезапной гимнастики была приятной. Тэхён схватился одной ладонью за чужую, вцепился резко и накрепко сплёл пальцы, изнемогая от того, как бесповоротно немели конечности. Казалось, вот-вот рухнет на пол без сознания. Внутри всё горело, сердце сошло с ума, дойдя до нечеловеческих скоростей. Чонгук задрал его рубашку, прижавшись грудью к спине, отчего быстрые толчки стали ещё глубже. Он нашёптывал что-то неразборчивое, но крайне непристойное и грязное на ухо, заставляя прогибаться под своими руками, доводил до сумасшествия болезненной хваткой сильных рук. От буйства чувств Тэхёна хватило ненадолго: оргазм накрыл так сильно, что ладонь не смогла заглушить его низкий стон, никаких сил не осталось, чтобы удержаться на ногах. Вновь нагнув его, Чонгук продолжил распутно звонко вбиваться в охваченное трепетом тело. Закончил он следом совсем скоро, утопив жадный рык в изгибе шеи. — Ну, держись, — почувствовав чужую слабость, он помог выпрямиться и бережно развернул к себе лицом. Тэхён привалился спиной к показавшейся ледяной стене, та спасительно остудила. Комната перед глазами вращалась с космической скоростью: те пришлось плотно зажмурить и запрокинуть голову в попытке остановить карусель. Он часто дышал полной грудью, всё ещё постанывая и содрогаясь. Чонгук необычайно нежно поцеловал в шею, в угол челюсти, ловя губами вздохи. — Ног не чувствую... — Это комплимент? — Это жалоба, — Тэхён обхватил его плечи руками, ощущая, как его взяли под бёдра, помогая держаться на своих двоих, крупно дрожавших. — Заявлю на тебя. — В отдел неземного удовольствия? — В отдел по насилию в общественных местах, дурак... — Как грубо. Где же твоя нежность? — Чонгук коснулся носом его, легонько потеревшись. — Издеваешься? — Ни сколько. Тэхён шумно втянул воздух, приоткрыв тяжёлые веки. Молчать о насущном больше не мог, проговорил шёпотом: — Я тебя люблю. Губы в сантиметре в ответ улыбнулись, отчего на душе разлилось целое цветочное поле. — Не лучшее положение говорить мне о таких вещах. Мы всё ещё без штанов. — Разве я впервые признаюсь тебе в любви, будучи без штанов?.. — Так это за секс? — он игриво повёл бровью, опаляя дыханием влажные губы. — Признание твоё. — Тебе всё смешно... Чонгук едва заметно усмехнулся и, наконец, поцеловал с таким трепетом, с каким, кажется, не целовал никогда ранее: по крайней мере, Тэхёну этого хватило, чтобы замлеть и потеряться. Он лишь беспомощно заскреб по плечам, изнемогая от желания быть рядом. — Мы всё пропустили, — приведя себя в порядок, заметил Тэхён с сожалением. Чонгук, застёгивавший его рубашку, молча повёл бровью. — Балет. — Они встретятся на небесах и будут жить долго и счастливо. Не благодари. Тэхён негодующе распахнул рот и ударил легонько в плечо. — Мы могли бы успеть на второй акт! — Мы можем успеть на второй акт, — утвердительно повторил Чонгук, заманчиво потянув на себя. — О чём ты думаешь? Я — только о балете. — Так я и подумал. Губы больше не дрожали от слёз, только от плохо сдерживаемой улыбки, что была отражением бунта чувств, ни капли не утративших силу. Наверное, думал Тэхён тогда, ради неё стоило собирать шрамы.

✾ ✾ ✾

may roosevelt — miniature II

Палящее жаром сухое лето спешно теряло свою силу. Они стояли на пороге второй осени своих отношений, но с каждым месяцем строившийся ими мир всё больше напоминал Тэхёну зыбкий рисунок акварелью: яркие мазки былого трепета легко смазывались каплями дождя, разливавшегося в тревожные разводы недосказанности и недопониманий. Он всё никак не мог найти зонт. Если прежде Тэхён считал, что первая совместная весна была испытанием, с приходом осени сполна осознал: то был всего лишь подготовительный этап. В октябре того года пошёл третий месяц, как Чонгук получил должность старшего следователя. Теперь он возглавлял целый отдел. Повышение досталось большим трудом не только в плане огромного количества проделанной работы, кипы успешно закрытых дел, но и ценой стабильного здоровья. Он умел сопротивляться негативу, с которым сталкивался ежедневно, однако даже с его уровнем эмпатии вариться в этом ежедневно было непросто. Такова была его участь с раннего детства: он против воли познакомился с миром насилия, разврата, людской вседозволенности, с его безжалостными, жестокими устоями, абсурдно не подвластными правосудию. Будучи студентом, каждый раз задумывался: не зря ведь у Фемиды напрочь завязаны глаза. Через бреши в законе тонуло её судно. Чем старше Чонгук становился, тем меньше боялся свойственных преступному дикостей, напротив, искал их сам, раз за разом прыгая выше собственной головы. Он был твёрдо уверен, что способен противостоять злу и его контролировать. Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя. Чонгук не был фанатом Ницше, но всё чаще эта цитата, прочитанная ещё в студенческие годы, порабощала сознание. Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. Оставлять работу за порогом участка становилось сложнее: отравленные мысли, ставшие чернильной топью, преследовали абсолютно везде, включая их с Тэхёном кровать. Ожидали Чонгука на подушке, заползали в голову, жестоко раскалывая череп надвое, вопреки его дичайшему желанию отключиться от усталости. Насилие наступало на пятки по пути на работу, с работы; пряталось во тьме тяжёлых век, в тени синяков под воспалёнными глазами, покрывало копотью сердце. Липко обнимало за плечи, пока он крепко держал в руках своего тревожившегося птица, тщетно пытаясь не утратить нежность по отношению к нему. Оно проникало в его плоть и кровь, разум — мрачнел, сам он — слабел, чувствовал себя уязвимее. Из-за этого злился ещё больше, ведь контроль всё очевиднее таял в руках. Оказалось, что все свои страхи, которые так рьяно топил, преодолеть не мог. Те свирепыми псами по-прежнему выли на задворках сознания. Последние несколько месяцев Чонгук расследовал дело, связанное с жестоким убийством семилетнего ребёнка. Зверская, ужасающая дикость ломала на глазах даже старших коллег, что уж говорить о нём. Став одним из главных следователей к своим двадцати восьми, он взвалил на себя исполинский груз ответственности не только за высокую должность в столь юном возрасте, но и конкретно за то, чтобы найти убийцу живым и обеспечить ему внушительный срок. Ему всё ещё было двадцать восемь. Чонгук был на взлёте карьеры и вместе с этим — всё ещё оставался живым человеком, способным испытывать хоть какие-то чувства, несмотря на профессиональную деформацию. За годы службы он уже успел досыта насмотреться на людские муки, их безутешную скорбь. Ежедневный стресс подобного характера сильно притупил его умение сострадать, и случилось это далеко не потому, что иссохло сердце. Равнодушие стало единственной обороной от безустанных приступов чужой боли. От нескончаемого взаимодействия с миром юстиции у него на душе образовались не раны — жёсткие мозоли. Отношения портились. Как ни старался, Чонгук рушил их сам. Его маленький смелый птиц упрямо твердил, что они преодолеют вместе и этот сложный этап; твердил даже в те моменты, когда вновь глотал горечь после очередной ссоры. Жертв становилось всё больше, Чонгук всё меньше себя контролировал. Стал раздражительным, нервным, чаще отстранялся. Устав от кошмаров, утратил возможность крепко спать, а возвращаясь домой, требовал тишины, порядка и покоя. Для Тэхёна же та осень стала временем новых возможностей. Искусство вновь его оживило: творчество становилось своеобразной исповедью, где он пытался разобраться в том, что молча переживал внутри себя. Чонгука в свои дела не посвящал, старался уходить от разговоров и не перетягивать одеяло: радовал успехами в университете, иногда показывал наброски и законченные варианты работ, старался раньше возвращаться домой из студии. В общем, давал те самые тишину, порядок и покой. Он всё ещё тяжело переживал отказ от учёбы в Эдинбурге, хотя решение было его собственным. Да, Чонгук приложил к этому руку — изучил программу, тщательно обдумал, а потом спокойно сказал, что этого не стоит, — но окончательное решение было принято именно Тэхёном. Мол, «‎тебе будет трудно одному в совершенно чужой среде, а в Сеуле, со мной, за это время можно добиться большего для карьеры». Он, как и всегда, поверил. В остальном Тэхён необычайно помудрел: учился мириться с пониманием, что никакая любовь не может быть постоянной (что это вообще такое, любовь?). Чувствовал, как их отношения, прежде казавшиеся ему незыблемыми, теперь больше становились похожи на работу над картиной, с которой, несмотря на усилия, никак не получалось. Спокойные дни сменялись бурными, пугающими. Один из них, ставший переломным, был отмечен в его личном дневнике всего парой фраз, на всю жизнь оставивших первые глубокие колото-резанные. Тэхён не описывал тот день в подробностях — пластинка памяти барахлила. Тогда он поздно вернулся из университета. Мёртвая тишина квартиры напугала сразу, хотя в ней не было ничего особенного, — это его обострившаяся за последнее время тревога не давала покоя. Сначала подумал, что Чонгука дома не было — тот завёл привычку ночевать на работе, — но вскоре всё же отыскал его в кабинете. — Почему в темноте сидишь? — Где был? Родной голос Тэхён не узнал. Мгновенно собрался в попытке распознать настрой, вжал шею в плечи и замялся в дверном проёме. Чонгук сидел в кресле, пялился устало в тускло мерцавший монитор. На него не смотрел, и это, наверное, было к лучшему. Вёл себя подозрительно отчуждённо. — На учёбе. Экзамены же скоро, — он всё же зашагал к столу. — Мы долго занимались сегодня, но зато прошлись по всем вопросам... — Мы — это ты и твои дружки? — Подружки, скорее. Чонгук взглянул так, будто ничего смешного не услышал. — Какие разнообразные у тебя вечера. Глазки горят. Тяжёлый вздох глухо ударился о грудную клетку: Тэхён сдержался. Подкрался к нему, вместо слов, способных разве что спровоцировать очередной конфликт, обнял за шею и прижался губами к щеке. Оставил несколько поцелуев — сглаживал углы. Чонгук сохранил сосредоточенное равнодушие, продолжив стучать клавишами. Тэхён невольно бросил взгляд на монитор, увидел какие-то протоколы допросов, исписанные мелким текстом о подробностях дел, и пару фотографий с места преступления. Чьё-то тело, разводы крови; ещё одно, спутанные клочки волос, разорванная мятая одежда, окровавленная леска... И как Чонгук мог регулярно лицезреть такое, оставаясь в здравом рассудке?.. — Много работы осталось? — Тэхён уткнулся носом в его щёку — спрятался. — Много. — Уже почти одиннадцать. Поздно... — Ещё не двенадцать. Отвечал Чонгук непривычно односложно и чересчур уж холодно, что насторожило. Обычно кололся, но снисходил и был способен приласкать если не словом, то физически — обнять, поцеловать, молча понежиться в кровати перед сном, чтобы птенец под боком помог заснуть. — Заканчивай, пожалуйста, — попросил несмело. — Я хочу побыть с тобой. И знаю, что ты тоже хочешь. Ты ел? Могу приготовить что-нибудь. — Ел. А ты? — И я... Давай тогда просто примем душ вместе, полежим. Хочешь, помну тебе спину? Или голову помассирую, чтобы ты покрепче заснул? Или... да что хочешь сделаю, только перестань работать. Побудь со мной. Это смогло на него повлиять. Чонгук пару раз моргнул, прогоняя жгучую сухость, снял очки и всё же выключил компьютер. Не радовать не могло: Тэхён и не сдержал улыбку. — От тебя пахнет сигаретами и отвратными мужскими духами. С кем ты путался? Он сперва не сразу понял вопрос, так и не успев смахнуть с губ неловкую ужимку. Невольно принюхался к вороту толстовки — та действительно еле уловимо впитала дым. Виноват ли он в том, что почти все его одногруппники курили в его присутствии? Да и о какой вине вообще могла идти речь? — Какими духами? Ни с кем я не путался... — С кем ты видишься? — О чём ты? — Будешь прикидываться, будто не понимаешь? — Но я правда не понимаю, — он сжался под взглядом казнивших глаз. — Я задержался на учёбе. Что, достать записи с камер из библиотеки, чтобы ты мне поверил? Теперь будем так разговаривать? — Будем разговаривать так, как скажу я. Кто такой Чхве Юнхо? — Одногруппник. — Дружишь с ним? — Нет, — допрос выводил из себя, но он пытался помириться с чужим настроем, решив, что так быстрее придут к миру. — Просто последнее время часто работали вместе, делали доклад об эволюции латыни в Ренессанс... Я же тебе рассказывал. — Помню. Доклад вы сдали пару недель назад. Почему, скажи, продолжаешь тесно с ним общаться? — Тесно? Я общаюсь с ним только потому, что он всё ещё мой одногруппник. — Ты знаешь, как я отношусь к подозрительным личностям вокруг тебя. — В чём его подозревать? В том, что спишет с меня экзамен? — Веселишься. Как сходил на его футбольный матч? Порисовал с натуры? Тэхён нахмурился пуще прежнего в неверии, что действительно это услышал. Обороты сражали наповал. Любые попытки спорить казались метанием бисера. — Откуда ты знаешь про матч? — Значит, ты всё же ходил туда. Интересно, — осадил усмешкой Чонгук. — Вижу, твой новый дружок привил тебе интерес к спорту. Насколько вы успели сблизиться? — Ты трогал мой телефон? — Отвечай на поставленный вопрос. — Я на допросе? Или разговариваю с любимым человеком? — Тэхён порывисто отпрянул. — Ты снова читал мои переписки? — Я жду ответ. Неисправимый, чёрт... Игнорировал. — То есть, ты даже не скрываешь? Давай я тоже буду проверять твой телефон! — Ты не в той позиции, чтобы ставить условия, — Чонгук кромсал придирчивым взглядом. — Уходишь неизвестно куда, возвращаешься, когда захочешь, и ещё смеешь злиться, что я задаю вопросы? — Это переходит все... — Почему ты не брал трубку? — Я был занят. — Занят? — его глаза вспыхнули в сумерках. — Если звоню я, у тебя не может быть дел. Мне набрать твоему футболисту и уточнить, чем таким ты был «занят»? Тэхён взбешённо взбрыкнул и двинулся на выход из кабинета. — Я тебя не отпускал. Стой на месте, пока я с тобой говорю. Гаркающий тон вынудил запнуться. — Ты несёшь бред. Я не хочу больше слушать это. — Конечно, не хочешь. Удобнее спрятаться за обидой? Чонгук выводил из себя своей хладнокровной дотошностью, присущей следователю-доберману: не двигался с места и казался совсем уж безэмоциональным. Вместо ответа Тэхён молча ушёл в спальню, хотя сказать хотелось много чего, да погромче. Он действительно сходил на один из матчей этого Юнхо, с которым успел по-дружески сблизиться за время учёбы, но тот пригласил не только его — целую компанию знакомых из группы. Проблема была в том, что попытался скрыть это от человека, требовавшего ставить в известность о любом своём шаге, ведь не хотел выпрашивать отгул и ударяться в бесполезные объяснения. Только он толкнул дверь, как сразу замер на месте вкопанной статуей. Незашторенное окно с бликами холодных уличных фонарей обнажило ворох разорванной в ключья бумаги. Ему потребовалась целая минута, пропитанная безмолвием и растущим набатом задолбившегося в висках сердца, чтобы прийти в себя. На полу, злостно разодранные жестокими руками на жалкие куски мусора, валялись его последние работы. Как только Тэхён проморгался, понял, насколько сильно заныло всё тело разом. Его охватило спазмом незнакомой прежде боли. Его детище было убито. Вместе с ними — самое дорогое внутри него. Чонгук вернул в реальность касанием ладоней. Те нестерпимой тяжестью придавили плечи, тут же сжавшиеся, но сбросить их Тэхён не смог от всепоглощавшего бессилия. Никак не получалось не заговорить, не закричать, не распустить крылья, накрепко перевязанные шпагатом. Он сделал два несмелых шага вперёд. Ноги не гнулись. Когда опустился на пол, показалось, что больше никогда в жизни с него не поднимется. — Зачем ты это сделал со мной? Слабое, безвольное, тусклое. Умершее, но самое главное — разочарованное. Ужасно было то, что он не был шокирован. Всё внутри необратимо погибало. В первые минуты Тэхёна не било истерикой: было невыносимо больно, но заплакать не выходило. Чонгук так и остался стоять на пороге, будто не решаясь зайти и столкнуться лицом с тем, что успел натворить. Осознавая, какую боль это может принести, рвал бесившимися руками, изнемогая от спалившей к чертям самоконтроль чужой непокорности, так дико, спешно, подло и низко, а сейчас не мог этого вспомнить. Тогда внутри ликовал на иначе как сам сатана. — Зачем, Чонгук? Я жду ответ. Случилось страшное: родные глаза не отражали ничего, кроме смирения. Ни отчаяния, ни расстрелянной мелкой дробью, сочившейся болью измученной души. Ни горечи, ни ненависти. Ни. че. го. Кажется, больше не стерпится. Любилось еле-еле. Диапазон чувств сбился от постоянных эмоциональных встрясок, поэтому штормило чаще и всё менее осознанно. Бороться со стихией равносильно Тэхён больше не мог: и хрупкие крылья болели, и ветер был силён как никогда прежде. Хотелось одновременно рвать, метать, сорваться с места, вцепиться в него, затрясти, чтобы заговорил, ответил. Но вместо этого, ощущая тяжесть каждого шага, он подошёл к шкафу, распахнул створки и, всего секунду поколебавшись, принялся выкидывать свои вещи прямо на пол. — Сядь. Послушай меня. Даже в такой момент, вопреки уколу совести, внешне Чонгук остался незыблемым. Моральный паралич настиг обоих. — Я не хочу с тобой разговаривать. — Я не спрашивал, хочешь ты или нет. Сядь. Тэхён замер, выразительно уставившись на него в ответ. — Ты больной? Я сказал, что не собираюсь с тобой говорить! — рассвирепел так, что сорвался на крик. Никогда прежде он не позволял себе подобного. Всегда ранимо молчал. Но даже ранимо молчащий, безропотный, кроткий однажды закричит. Чонгук не дрогнул, лицо осталось напряжённым, а глаза... глаза были единственным, выдававшем в нём живое существо. — Тебе некуда идти. — Без тебя разберусь. Здесь я оставаться не намерен. — Что, стало горчить? Дыхание спёрло напрочь, затрясло то ли от злости, то ли от бессилия. Говорить подобное после случившегося, говорить подобное отстранённым тоном — верх цинизма. И теперь Тэхён его не боялся: настолько отчаялся, что воинственно заглянул прямо в глаза. Птенцу не нужно было ничего щебетать. Чонгуку было достаточно одного лишь открытого взгляда утонувших в презрении глаз, чтобы почувствовать на шее петлю. — Как ты... как ты вообще можешь говорить мне такое? Чем я это заслужил? — губы пробило на дрожь. Он смотрел на человека в паре метров от себя, совсем того не узнавая, и вместе с этим — давился своей любовью. Той самой, беспомощной, подстреленной, отказывавшейся умирать. — Почему ты молчишь?! Говори! Ты хотел, чтобы мне стало больно?! Так скажи это! Скажи мне это прямо в лицо, и я уйду! — Заканчивай истерику. Ты никуда не пойдёшь. Тэхён порывисто развернулся и, выбросив на пол сразу несколько кофт, прошипел: — Трус. Запястья прошило болью. Чонгук схватился за них сразу двумя руками и заставил заглянуть себе в глаза. — Я ухожу! — одурел. — Отпусти меня! Пусти сейчас же! — Уймись. Око безумца ранило бесстрастием. — Уймись?! — Тэхён рьяно задёргал руками сквозь обидную резь. Брызнул горячими слезами, вскрикнул, только не от хватки, а от боли внутри. — Уймись?! Это говоришь мне ты после того, что сотворил?! Ты чёртов психопат! Ты меня раздавил и просишь успокоиться?! — Не вынуждай меня применять силу, — его попытались привести чувства, потянув к себе за предплечья, но Тэхён так сильно брыкался, что ничего не вышло. Он впервые ни на секунду не сомневался в своих действиях. — Ударишь?! Так бей же, ну, чего ждёшь?! — Замолчи, — рыкнул Чонгук. — Твои оры ни к чему хорошему не приведут. — Да ты оглох что ли?! Отпусти, мне больно! — Тогда не дерись. Не позволив продолжить внеплановый сбор вещей, Чонгук швырнул его на кровать. От неожиданности и силы Тэхён ощутимо приложился затылком о спрятавшееся за подушкой деревянное изголовье и не смог сдержать жалобного стона. Из глаз градом полились слёзы, теперь уже от боли физической. С трудом смог разжать веки, в ужасе взглянув на Чонгука. Тот смотрел чуть менее безумно. Окатило секундным испугом. Внутри что-то сломалось. У обоих. Все механизмы встали. Грудные клетки поразило спазмами. Где однажды сломалось... позже больше так и не срастётся. — Я тебя предупреждал. Тэхён не моргал. Смотрел прямо перед собой, обмерев, и только внутренняя агония ползла по щекам солью. — Теперь ты способен меня выслушать. Ты спрашивал, зачем я это сделал. Я тебе отвечу... — Замолчи... — ...если тебе не важно сохранить то, что ценно для меня, зачем мне щадить то, что ценно для тебя? — Замолчи! Не подходи ко мне... — он бессильно выставил руку вперёд. — Не подходи ко мне, иначе я буду кричать. Его заколотило от боли, от страха, обиды, разочарования, ещё — от дичайшего желания в голос разрыдаться. Душа была так задета, оставалось только выть или орать. Он не мог принять: человек, которого он, бестолковый, наивный мальчишка, всё ещё искренне любил до беспамятства, вселял неподдельный ужас. Мужчина оставался строгим и непоколебимым, только пальцы в перчатке било нервной дрожью. Его птиц, сотканный из тревоги, слитый из страданий, созданный для большой и чистой любви со своим прекрасным девственным сердцем ломал свои косточки от его же уродливых рук. — Приходи в себя, тогда поговорим. — Да заткнись же ты! Уже не боялся ни взгляда острее лезвия, ни возможного удара — был готов и к нему. Задушенный скулёж было не сдержать, Тэхён сорвался в спасительные слёзы пуще прежнего — те закрыли собою глаза, не способные больше видеть Чонгука. Бабочки в животе, одна за одной, погибали, сменяясь тошнотой. — Я тебя боюсь... И от своих же слов взвыл. На «‎я тебя люблю» больше не похоже. Тишина сжирала. Затылок жгло, в висках, на скорости за сотню, тарабанило полыхавшее в муках сердце. Тэхёна догоняла безумная истерика, оставившая позади помогавшие сопротивляться ярость и злость. Чонгук, опустившись на колени, сдвинулся, норовя ухватить за закрывавшие лицо ладони, но он тут же грубо оттолкнул его, поразив взглядом, от слёз заполнившимся отчаянием. Песочный замок бесповоротно смыло штормом. — За что ты со мной так... что я сделал не так... это всё — твоя ревность? Я хоть раз давал тебе повод? — На всех твоих последних рисунках было мужское тело. О чём я мог подумать? — Ты решил, что я рисовал других мужчин? А если это были просто натурщики? — Меня не волнует. Я видел факт — мужское тело. Последнее время ты часто пропадал, я не проверял, где и с кем. Какие-то парни приглашают тебя на матчи, выпить кофе, сходить в кино. А ты ходишь тайком. Это, по-твоему, нормальное поведение? — Наизусть заучил все мои переписки? — Мне хватило одного раза заглянуть в твой телефон, чтобы увидеть пару сообщений. И я до сих пор считаю, что имею право на то, чтобы тебя контролировать — в конце концов, ты живёшь за мой счёт, — прижгло стыдом. — Я должен знать, что происходит в твоей жизни, раз сам обиженно молчишь. Напоминаю, если успел забыться: ты всё ещё мой, птиц. — Ты считаешь это нормальным?! У тебя проблемы с головой... — Не груби мне. Я себе такого не позволяю, — Чонгук оставался напряжённым, но говорил с присущим очаровывающим спокойствием. Тэхён безнадёжно громко вздохнул. — Меня не уcтраивает то, что ты скрываешь от меня свои развлечения. Не устраивает, что вдохновляешься мужскими телами и разрисовываешь их в разных позах. Сегодня рисунки, завтра — чужая постель? Или ты уже успел? В ушах послышался треск. Хрупкое внутри него раскрошилось от тех слов. Тэхён так обезумел, себя не помня, что замахнулся для удара или болезненной пощёчины — было уже неважно. Чонгук среагировал молниеносно — увернулся. И первый, и второй раз. А после жёстко перехватил охваченные лихорадкой руки, с лёгкостью обезвредив. — А если я? — сверкнул звериными глазами. — Постыдился бы распускать руки. — Постыдился?! Тебе ли говорить про стыд?! — завопил исступленно Тэхён. — Какая к чёрту постель?! У тебя крыша поехала... Ты так не уверен в себе?! Злость развязала язык. — Я не уверен в тебе. Первые мгновения он мог лишь оскорблённо хватать ртом воздух. — Невыносимый, — от бессилия перестал кричать. Голос охрип, утратил силу, затух, как и, впрочем, он сам. — Если это имеет для тебя смысл: на каждом из рисунков был ты. Ты и только ты, — его понесло: — Я сижу смирно в четырёх стенах, пропускаю любые встречи вне учебных аудиторий, не выхожу из дома без тебя! Да, я сходил один раз на этот дурацкий матч — дальше что? Казнишь меня теперь?! Мне двадцать, а у меня ноль друзей, потому что ты всех отсеиваешь! Контролируешь каждый мой шаг, проверяешь мобильник, роешься в вещах, допрашиваешь... — Я люблю тебя и о тебе забочусь. Ты должен это ценить, а не вести себя подобным образом. — Да разве это про любовь?! Ты вообще знаешь, что это такое?! — грудь болела от частых жадных вздохов. — Ты меня не любишь. Ты хочешь мной обладать... Пришло его время молотить по гробовым гвоздям. Если бы не истерика, вряд ли бы дошёл до этой мысли и решился озвучить вслух. — Ты не прав. — Как же... Я у тебя вечно не прав! Кто тогда прав, ты?! Прав в том, что виноват всегда я?! Прав в том, что только я должен тебя слушаться? В том, что считаешь нормальным ломать всё вокруг себя?! За почти полтора года отношений Тэхён научился у него удивительно полезному навыку: метко ранить словами. Но если его самого задеть было проще простого, заставить скрипеть зубами толстокожего монолита нужно было постараться. — Продолжишь орать — закрою тебя здесь до утра, чтобы успокоился. — Что хочешь делай, — выплюнул безразлично. — Мне всё равно... Тэхён небрежно вытер с лица сырость, ощутив колючий холод и ломающую дрожь тела. Коварная истерика разжала лапы и сбросила его вниз, лететь камнем со скалы. Внутри появилось чувство неописуемой пустоты. Чонгук, уличив момент, приблизился. — Послушай меня. Не нужно делать из меня чудовище. Не думай, что я сорвался без причины, как дикарь, это далеко не так. Всё, что я сделал, — следствие того, как ты себя вёл последнее время. Подумай сам, к чему ты меня подтолкнул. Ты прекрасно понимаешь, как я отношусь ко всему, что касается тебя, нас, но вместо того чтобы поговорить, объясниться, ты молчал, оставлял мне пространство для догадок, а себя — в стороне, — Чонгук потянулся к безвольным рукам, у которых не осталось сил сопротивляться. Тэхён слушал, против воли позволив себя тронуть. Наверное, то и было ошибкой. — Птиц, в отношениях всегда двое. Их нельзя строить на недосказанности. Это убивает самое главное. Доверие. Он огладил запястья. Смягчился и понизил голос, заставив посмотреть безоружно себе в глаза: — Я сожалею, что был груб с тобой, но я предупреждал, что не потерплю предательств. Хочу, чтобы ты понял: я тебе не враг, я тот, кто рядом; кто хочет, чтобы у нас всё получилось. Но для этого ты тоже должен стараться. Тэхён судорожно всхлипнул, отвернув лицо, когда мужчина попытался утереть его слёзы. Ему потребовалось много времени, чтобы выплакаться, и Чонгук, наблюдавший, разрешил это сделать. Когда тихий плач сошёл на «‎нет», накрыло похолоданием. — Ты даже не можешь извиниться... — Не стоит просить прощения, когда ты не считаешь это ошибкой. — Откуда в тебе это? — Так меня воспитали. Тэхён вымученно зажмурил глаза. — Так растят только жестоких людей. — Жестокость — понятие относительное. Разговаривать с ним было бесполезно: гнул свою линию наперекор очевидной, простой, как пять копеек, вине. — Как можно быть настолько равнодушным... как можно, зная о моих чувствах, зная о том, что это меня ранит? Несмотря на внешнее равнодушие, зверьё внутри, обозлённое, поломавшее лапы в капканах, драло кожу и плоть в ключья. Чонгук не сводил с него пристального взгляда, не шевелился. Как будто бы только в тот момент пришёл в себя. Снова взглянул на родные руки и разглядел красневшие следы от собственной хватки, что к ночи обратились синими кляксами. Долго смотрел на сотворённый собою ужас. С позором или упоением? Тэхён тоже. Смотрел. Больше не сопротивлялся — проще. — Я тебя люблю. — Перестань. Это не любовь... — Так, как умею. Глаза дрогнули. Тэхён не дышал. — Так учись же быть другим, или ты меня когда-нибудь убьёшь. Невообразимо поумневший за то время маленький птиц глядел на него сверху. И Чонгук впервые позволял. — Потерять тебя — мой самый страшный кошмар. Распознав шёпот, Тэхён обнажил затравленный взгляд. Чонгук поцеловал запястье, после завёл руку выше, к лицу. Бестолковая, бестолковая птица... даже если буря давно сорвала ветку, она всегда слепо возвращается к ней... Вот и Тэхён вернулся к тому, с чего начали. Дал обнять своё заплаканное лицо большой ладонью. Ему было очень плохо. А единственное утешение, которое знал, томилось в тех самых руках, способных всё разрушить. — Думаешь, поцелуешь, и перестанет болеть? Не думает. Знает. — Иди ко мне. Не брыкайся. Не пущу. — Ты безумен, — Тэхён смотрел в его непривычно светлые глаза своими, выжженными солью. — Пусть будет так, — Чонгук приблизился, обнимая за талию. — Тогда не оставляй меня одного в моём безумии. У него твоё имя. Поцеловал птенца там, где болело: в самое уязвимое местечко — в сердце. И замер, прижавшись щекой к его груди, вслушиваясь, как покорно то билось. У птиц оно особенно удивительное: работает с невообразимой устойчивостью, даже при экстремальных нагрузках. Например, во время полёта на больших высотах, ветреных и холодных, их выносливое сердечко способно увеличивать частоту сокращений, чтобы компенсировать недостаток кислорода. Тэхёнову тоже не мешало бы ускориться, иначе задохнулся бы напрочь... Чувствовать на себе его ладони, приносившие тогда лишь боль, не желал. Находиться в его присутствии больше не мог. Сомкнув дрожавшие колени, упёрся в плечи и проговорил в безмолвии: — Уйди. Оставь меня. — Не хочешь меня видеть? — Не хочу. Тот настаивать на обратном не стал, послушался непривычно сразу. Тихим шёпотом предложил пойти умыться, а когда получил односложный отказ, помог улечься под холодившее одеяло. Тэхён спрятался в нём, накрывшись с головой, но это не спасло: губы всё равно настигли, как обычно поцеловали усмиряюще в висок, будто ничего и не произошло. Собрав обрывки бездыханных набросков, Чонгук скрылся в гостиной и больше той ночью его не тревожил. Заснуть так и не вышло. Оба бродили по кругу.

✾ ✾ ✾

Тэхён был из тех людей, которые любили дни рождения. Ему никогда не дарили бесчисленное количество подарков или хотя бы нечто особенно дорогое или памятное, однако этот день ассоциировался с приятным времяпрепровождением. Тётя всегда брала выходной, и они проводили его вместе за чем-нибудь интересным: музеи, кино, театры, туристические поездки (вроде «Кёнджу Ворлд» на тринадцатилетие). Место выбирал Тэхён — тогда ему было позволено всё, что угодно. Той зимой был второй день рождения, проведённый в компании Чонгука, но именно тогда праздник казался лишним. Первое время после большой ссоры между ними на протяжении пары месяцев тянулась холодная война, в которой Тэхён держался настороженно и отстранённо. Он старался не возникать, избегал тёплого контакта, прямого взгляда, уворачивался от касаний, прятался за одеждой, отвечал кратко и ровно, словно опасаясь задеть тонкую, туго натянутую нить, связывавшую их. Чонгук же пусть и казался спокойным, его пристальные взгляды, часто задерживавшиеся на нём дольше, чем следовало, отливали оттенком недосказанности и недовольства. Они держались в том шатком равновесии, по доброй воле находясь рядом и вместе с этим — ощущая понемногу растущую пропасть. Любая искра — случайное прикосновение или слишком резкое слово — могла вспыхнуть и обжечь двоих. И в этом зыбком мире всё, что у них оставалось — это обременявшее молчание, заполнявшее комнаты вместо привычных разговоров. Но лёд всё же начал таять, не спеша, под умелыми руками. Тэхён не мог избежать привычного жара в груди, когда жесты, прикосновения становились мягче, взгляд — непоправимо сластил. Чонгука не хватало. Без него, без его заботливых движений и того упрямого упорства, которым компенсировал свои грубые промахи и деспотичную натуру, пустота внутри становилась невыносимой. Ласка делала своё дело: приручённый птенец постепенно, в своей голове, находил оправдание каждому поступку. Его плюгавая обида никуда не делась, всё мелькала за чужой спиной каждый раз, когда смотрел в глаза, и проклёвывала в нём по дырочке ночь за ночью, когда нуждающе притягивал к себе, чтобы покрепче заснуть. Рисовал он с трудом, снова и снова вспоминая обрывки своих работ; комкал листы, рвал совсем новые холсты, уничтожал даже скудные наброски. Всё опротивело. В день рождения Тэхёну мечталось о покое. И ещё немножко о былых объятиях — нежных, тягучих, заботливых. Он не ждал от Чонгука чего-то необычного: хотел провести время вместе, но просить о такой роскоши не стал. Утром, проснувшись в холодной постели в гордом одиночестве, не удивился; подумал, что мужчина уехал на работу, но на удивление нашёл его в кабинете, о чём-то раздражённо беседовавшим по телефону. И ведь вновь, даже в такой день, Чонгук не оставил ни одного намёка о жалкой доли желанной романтики! Решив не беспокоить, Тэхён в отвратительном настроении поплёлся в душ. По плану было съездить в студию, добить проект и подготовиться к занятиям. После душа Чонгук уже ожидал его в гостиной. — Ходишь по квартире как мышка. Даже не дал сделать тебе сюрприз. Иди сюда. На глаза легла тёплая ладонь. Его слегка подтолкнули со спины, любовно нашёптывая поздравления в самое ушко, нацеловывая в горячую шею, и повели в спальню. Тэхёну искренне не хотелось дорогих подарков или головокружительных сюрпризов, в таком случае чувствовал бы себя неловко. Поэтому, открыв глаза и увидев на застеленной кровати огромный букет помпезно крупных роз, тут же вскинул протестующий взгляд. — Зачем так много? — Что за вопрос? Для того, чтобы ты обрадовался. Нравится? Он робко разулыбался, ведь держать себя был не в состоянии, и поспешил спрятать ту улыбку в его плече. Красивые цветы безусловно сделали своё дело, но безграничным приливом радости окатило скорее из-за присутствия самого Чонгука. — С днём рождения, птиц. Руки обняли оголённую талию, губы мягко зажали кожу шеи, прошлись по изгибу плеч, собирая редкие капельки воды, а Тэхён... Тэхён сдал свою неприступную крепость моментально. Нуждающе крепко обнял его, сбивая рубашку в кулаки, и потянулся, чтобы поцеловать. Мужчина подхватил его под голые бёдра, укладывая в одеяла, и накрыл собой сверху. Тэхён, наплевав на то, что тот всё ещё был в рубашке и брюках, прижался к нему влажным после душа телом. Шёл второй год их отношений, но он, будто впервые обуянный влюблённой нежностью, всё также трепетал и плавился под взглядом туманно-манящих глаз. Чонгук возвысился над ним, непривычно смягчённым взглядом ласкал каждый сантиметр лица и поглаживал кружево мокрых волос. Безмятежно молчал, сомкнув губы, снова думал о чём-то, известном только ему самому. Тэхён, потерявшийся от интимного волнения, не решался ничего сказать. Беззащитный, с душой нараспашку, он бездумно моргал, затаив дыхание; в глазах растерянность ютилась вместе с тревогой. Так и общались: глазами. Накрепко связанные, понимали друг друга без слов. Фразы, ставшие оружием, оказались разряжены. Тэхён, не выдержав, попытался отвернуться, но Чонгук не позволил: поддел пальцем подбородок, вынудив заглянуть в свои чёрные омуты. — Ты мой самый дорогой человек. Моё всё. Никогда об этом не забывай. Вышло почти бесшумно, но Тэхён был настолько поглощён им, что впитал каждую букву. Задыхавшийся, он оробело выдохнул и потянулся ещё ближе, ведь ничего с собой поделать не мог. Никакая обида не могла затмить то, что происходило внутри из-за этого мужчины, подчинившего себе всё его беззащитное нутро. Эмоциональное возбуждение смутило разум, Тэхён беззвучно щебетнул в сотый раз ответное. «‎А ты — моё». Прежде чем поцеловать взволнованно приоткрытые губы, Чонгук оставил ровно три поцелуя на лице, там, где были знакомые родинки. Под глазом, на щеке, на кончике прямого носа. Четвёртую, под губой, накрыл полно своими, тёплыми и властными, и у Тэхёна напрочь захватило дух. Туше́: коснулся сердцем сердца. Очередной поцелуй, очередная капитуляция... — Скажи, что не уйдёшь сегодня, — шёпот пал где-то между жадных друг до друга губ. — Останься со мной. — Не уйду. — Правда? — Я взял выходной. Сейчас отвезу кое-какие документы в участок и буду весь твой. Он так судорожно вздохнул, что Чонгук не сдержался и прижал к себе покрепче. — Спасибо... Его очаровательные поцелуи-мотыльки озарили лицо напротив довольной улыбкой. Чонгук, змей-искуситель, повёл носом вдоль скулы, пробираясь к шее. Знал своё дело: звучно припал к ней и принялся ласкать губами и языком с возбуждающей нежностью. Выгнувшись на постели в его руках, Тэхён невольно упёрся размякшим взглядом в сладко пахнувшие цветы. Розы сильно напоминали те самые, подаренные Чонгуком впервые; пьяняще-тёмные, с ажурными крупными лепестками, без единого шипа, заботливо срезанных по заказу. Он тогда принял их за нечто пошлое и пугающее, за жест, сиволизировавший непозволительную близость. Ныне же эта близость была ему дороже воздуха. Чувствуя заполонившего собой всё вокруг Чонгука, его касания и изнурявшие губы, Тэхён мог думать лишь о том, каким глупым был, когда решил, что самые яркие и глубокие чувства между ними успели потускнеть. Скандалы в одночасье показались крошечным и несущественными, бессмысленными и не стоящими ни минуты настоящего, чтобы о них вспоминать. — Это не всё. Если ослабишь хватку, подарю главное. — Мне ничего не нужно, — его пробрало на искренность, — мой главный подарок — в моих руках. — Обвяжешь меня ленточкой? — Разрешишь? — Нет уж. Оставь это для меня на мой день рождения. Обвяжу тебя всего и буду долго, — он склонился, — очень долго, — зашагал влажными губами от груди до подбородка, — развязывать, — остановился у самого рта, ощутив, с каким млением Тэхён отзывчиво вжался, — и наслаждаться тобой. Одного взгляда властных тёмных глаз становилось достаточно, чтобы в очередной раз распять его на кровати. Чонгук вручил ему предварительно оставленный на тумбочке белый конверт, откуда Тэхён с неким опасением достал два глянцевых прямоугольника — билеты на самолёт. Сеул-Лондон, Лондон-Сеул. Оба — на его имя. — Это... что это? — взглянул боязливо, не понимая, что ему теперь с этим делать. — «Тейт» тебя заждался. Посмотришь на своего упавшего с неба мальчика. — Какого ещё мальчика? — Того самого, что, стремясь ввысь, обжёгся на солнце. Тэхён нахмурился, не понимая загадок, но тут до него дошло: Чонгук имел в виду картину Дрейпера, являвшуюся одной из его же любимых работ. «Оплакивание Икара» с юношеских лет оставалось произведением, на которое он мог смотреть часами. Оригинал хранился в галерее «Тейт». Однажды, на слегка пьяную от вина и поцелуев голову, Тэхён зарёкся добраться до туда, а ещё пообещал когда-нибудь преуспеть в искусстве настолько, что выставка в «Тейте» станет обычным делом. Чонгук на это лишь согласно кивал, мол, конечно-конечно, мечтать — бесплатно. — Посмотри, что ещё там прячется. Он нервно сглотнул, не веря в происходящее, взглянул в искреннем нетерпении вглубь конверта и нашёл там небольшую бумажку. Прочитал несколько раз, подумав, что перестал понимать по-английски, и только с пятого раза осознал, что взаправду держал в руках билет на новую выставку Дэмьена Хёрста. Неужели Чонгук запомнил, когда он очередной раз рассуждал вслух об искусстве и ляпнул про его спорную инсталляцию «Влюбиться и разлюбить»? Ту самую, в которой девять тысяч живых бабочек погибли в ходе одной несчастной выставки... — Подожди, — он взглянул на адрес, — Эдинбург? — Он самый. — Ты с ума сошёл... — Я же обещал, что ты ещё съездишь туда. Искренняя улыбка была его главным оружием, против которого Чонгук оказывался бессилен. — Ты буквально разом исполнил все мои мечты! Мы правда едем туда? Боже!.. Я... я обязательно покажу тебе «Икара», проведу экскурсию — там как раз недавно открылась выставка по мифам, помнишь афишу... — И бабочек спасём? — И бабочек... Всё тараторил и тараторил, а Чонгук не мог отвести глаз: последнее время птенец до ужаса редко проявлял столь яркие эмоции — не было повода. У него очаровательно искрился взгляд, что заставляло влюбляться с новой силой. — Ты едешь один, — Чонгук поправил завиток его волос. — У тебя будет две недели. Отдохнёшь как следует, развеешься, погуляешь. Поищешь своё вдохновение. — А ты? — А я буду ждать тебя здесь. Казалось бы, он так хотел свободы, и вот, та забрезжила на горизонте ослепительно ярким светом. Чонгук сам предоставлял возможность вырваться из дома, но столь желанной и заманчивой, как прежде, она почему-то больше не казалась. Взглянув на билеты в руках, он грузно вздохнул. — Я не хочу ехать без тебя. Это будет совсем не то. — Сдать их? Чонгук смотрел с нескрываемой улыбкой, наблюдая, как лицо напротив удивленно вытянулось. Как это сдать? Он только начал привыкать к мысли о том, что совсем скоро посетит город своей мечты и, наконец, доедет до Эдинбурга... — Ты что, не надо! Может, просто купим тебе второй? Я сам куплю. Прилетишь хотя бы на пару дней? Я хочу провести это время с тобой. Где-то вдали от дома. Потому что дом напоминал о бесконечной череде скандалов и замкнутом круге непонимания. — Ты же знаешь, у меня много работы сейчас. Не получится, — Чонгук забрал конверт из его рук и мягко потянул на себя, вплетая пальцы в светлые вихры. — Ты хорошо проведёшь время. Сможешь позвонить мне в любое время. — Ты постоянно занят. — А ты звони настойчивее. И поцеловал, прижав к себе особо сокровенно.

malvi — u where a dream (slowed)

Тэхён взобрался на него, склонился и остановился у самого лица, к губам не приближаясь. Тыльной стороной ладони провёл по коже, разглаживая следы мрачной усталости. Говорить не хотелось, думать о чём-то тяготящем — тем более. Тишина заполнилась одержимыми дыханиями. В больших зрачках горело дикое чувство. Да что же это такое и почему от него всё изнывает... Болезнь, не иначе, чёткого названия которой он всё же не знал. Упрямое выпадение памяти на плохое и нездоровая фиксация на отголосках тепла. Голая деструкция. — Ты сильно спешишь? — Что ты придумал? Тэхён робко улыбнулся. В глазах же — ни капли робости, лишь голая похоть. Его язык скользнул по губам, увлажняя, Чонгук удовлетворённо проследил за этим и ощутил, как в следующее мгновение шальные пальцы миновали живот и обхватили пах, едва уловимо сжимая. Тэхён испустил потяжелевший выдох: — Хочу сделать тебе приятно. Тёмный взгляд томно зашагал вниз, вдоль ворота рубашки, по животу, к тугому ремню. Тэхён наблюдал за движениями своей руки, голодно впитывая обжигающее ощущение того, как скоро Чонгук твердел от столь невинной ласки. — Я скоро вернусь, — ему было тяжело держать себя в руках, поэтому он запустил ладонь в чужие влажные пряди и оттянул, чтобы вновь сцепиться взглядами. Тэхён на это, чертовски развратно и откровенно, прикусил губу. — У нас будет целый день. — Не могу ждать... Дерзкий, взлохмаченный, полез с вульгарно мокрыми поцелуями первый. Было восхитительно ощущать распутные ладони, заскользившие по изгибу острых оголённых боков, оглаживавшие ласковыми кругами. Полотенце давно осталось где-то на полу. Чонгук всё ещё был одет, Тэхёну же нравилось быть полностью обнажённым перед ним. Последний раз они спали две недели назад — вышло сухо, монотонно, — и за это время почти не касались друг друга. Оба соскучились. Глаза, не отрывающиеся друг от друга, канули в вожделение за считанные мгновения. По-кошачьи выгнувшись под взглядом, покрывшимся развязной копотью, Тэхён ловко расстегнул пару пуговиц рубашки и принялся влажно целовать крепкую шею, грудь, спускаясь ниже. Взял инициативу в свои руки: знал, что Чонгуку такое нравилось больше всего. Пытался изо всех сил вырвать из него хотя бы звук, но для этого нужно было хорошо постараться. — Не будь таким сдержанным... Чонгук, требовательно ухватив его за подбородок, воспламенил нутро шёпотом: — Заслужи. Одобрительно поглаживая вертлявую голову, он наблюдал сверху за тем, как увлечённо Тэхён расстёгивал ремень. Пусть и молчал, выдавало дыхание — всё же сорвалось от предвкушения. В первые разы Тэхён напрочь отказывался, когда дело доходило до ублажения ртом. Спустя некоторое время, привыкший и растлённый частой близостью, тянулся первым. Оказалось, что доводить Чонгука до мелкой дрожи в ногах, умалишённого шёпота, низкого рокота порой было приятнее, чем получать удовольствие самому. Заметив, как спешно он скатился на ковёр, оказываясь перед ним на коленях, Чонгук присел на край постели и помог спустить брюки и бельё. Тэхён пощекотал бёдра кончиками холодных пальцев, в нетерпении прижался к горячей коже губами, вскинув кошачьи глаза на мужчину. Спокойный, но пристальный взгляд сверху дразнил. От него он чуть не подавился скопившейся слюной, которую тут же обильно сплюнул себе на ладонь и принялся ласкать. Касания обжигали, тянуло безумно. Попутно смочив припухшие губы, для начала взял в рот только верхушку, на что получил раскатистый выдох. — Не прячь глаза. Расслышав хрипотцу в голосе, вновь послушно устремил вверх мутный взгляд. Он, впервые подавившись вязкой слюной, сцедил ту вниз и невольно сжал колени от желания. Язык умело кружил по всей длине, обходя каждую венку, подолгу обласкивая чувствительную головку. Тэхён всегда сосал торопливо и мокро, не смущаясь ни своего положения, ни развратного чавканья. Чонгук не сдержался и запустил пальцы в густые волосы, с таким усилием сжав, что вырвал из него жалостливый стон. Вторая рука пробралась к подбородку, схватив покрепче, чтобы шире открыл рот, и опустилась пониже, туда, где можно было почувствовать член при особо глубоком проникновении. Именно за этим он несдержанно резко толкнулся ещё, ощутив, как Тэхён вцепился в напрягшиеся бёдра. От напора скользнул глубже, в мягкую, тугую глотку. Покрасневшие губы, измазанные в слюне, пошло хлюпавшей и стекавшей по подбородку, столь красиво смыкались на нём, что Чонгук не мог оторвать липкого взгляда. Тэхён очередной раз подавился стоном, но тут же послушно расслабил горло и закатил заслезившиеся глаза. Как бы не старался вести, заканчивалось одинаково: Чонгук, сексуально дыша, без зазрения совести трахал его в рот самостоятельно. — Смотри на меня. На меня. Ухватившись за его голову сразу двумя руками, мужчина продолжил входить небольшими движениями, сводившими с ума обоих. От звуков толчков в самое горло, собственного не сдержанного мычания Тэхён ощущал себя таким грязным и вместе с этим — на пике возбуждения. Не стесняясь, он звучно простонал в его плоть и поёрзал на собственных коленях, и из-за этого зрелища Чонгук чуть не кончил. Возбуждающий, невинно-эротичный, порочно-обольстительный — чёртова оторва, научившаяся управлять этим мужчиной. Когда дышать стало тяжело, из Тэхёна вырвался булькающий стон, он хотел было оторваться, но ему не дали. Вместо этого, Чонгук всадил особо глубоко, прижав теснее за затылок и покружив бёдрами. Одной рукой придерживая за растрепавшиеся волосы, нарочито медленно вышел, наслаждаясь представшим видом. Слюна тянулась от члена к припухшему рту. — Тебе так идёт стоять передо мной на коленях, — Тэхён жадно облизнул губы, пытаясь отдышаться и ожидая, что сейчас ему вновь глубоко засадят, но Чонгук любовался, хищно скривив рот в выражении внеземного удовлетворения. Терпеть было невозможно, поэтому Тэхён неловко раздвинул ноги и слегка качнулся бёдрами в пустоту, сгорая от желания почувствовать трение. — Уже возбудился? Он не ответил — не был способен. Чонгук грубовато ухватил его за влажный от слюней подбородок, заставляя взглянуть на себя пьяным, плывущим взглядом, а сам посмотрел ниже, прямо на чужое возбуждение. Бёдра Тэхёна немного потряхивало от предвкушения; колени беспомощно разъехались в стороны, обнажая больше. — Вечно бы смотрел на тебя такого. Как ты ласкаешь себя, как стонешь... — не сказал — прорычал. — И щёки у тебя такие. Покрасневшие. — Хочешь на них кончить? Сквозь остатки влаги в уголках глаз Тэхён разглядел, как довольно и сыто Чонгук ухмыльнулся. Нажав на подбородок, мужчина заставил его распахнуть рот и скользнул внутрь большим пальцем, который он тут же, будто изнемогая от голода, обхватил опухшими губами и принялся сосать. — Хочу в тебя. Иди ко мне. И без того алые щёки припекло. Его самым неприличным образом повело. Торопливо поднявшись на коленях, Тэхён принялся шустро расстёгивать остатки пуговиц рубашки. Было наплевать, что та помнётся, испачкается, и ехать в ней в участок уже не получится. Уверенно и быстро оседлав его снова, после череды незамысловатых ласк он плавно опустился на член. Как нельзя кстати растянул себя в душе — предприимчиво на что-то надеялся... Сильные руки, благородно придерживавшие за талию, сжали кожу до белых пятен. Приторно-сладкой истомой загорелся низ живота. Тэхён задвигался, поначалу мучительно медленно, стремясь посмаковать удовольствие. Упираясь ладонями в грудь и покачивая бёдрами, он соблазнительно проезжался ими для глубокого трения. Выписывал такие волны и круги, будто всю жизнь только этому и учился... Чонгук смотрел безотрывно, дико, так вожделенно и томно, что ноги дрожали и непослушно разъезжались сами. Одного этого взгляда хватило, чтобы начать послушно ускоряться, не прекращая при этом, запрокинув голову, нежно постанывать. От подобного вида держать себя в руках действительно было невозможно — Чонгук и не справился. Он слегка приподнялся над кроватью, ухватил с силой за шею и притянул к себе, вгрызаясь в губы. Тэхён всхлипнул и, истомленный, последовал за ним, жадно прижимаясь к голой груди, срываясь на не менее судорожные поцелуи и путая пальцы в его ещё совсем недавно уложенных волосах. Чонгук жаждуще мял его успевшие раскраснеться от звонких шлепков ягодицы. Каждый толчок доводил до экстаза. Перехватив поперёк спины, он резко вскинул бёдра повыше и принялся быстро и громко вбиваться в его тело, упиваясь надрывными вскриками. Тэхёна охватило пламенем. Последнее время он думал, что их секс успел стать из ряда вон пресным; абсолютно всё приелось, от усталости обоим не хотелось, да и Чонгук его как будто не хотел. Но тогда... тогда они настолько обезумели, соскучились по тесным касаниям, влажности взмокшей от фрикций кожи, обжигающим поцелуям, не имевшим ни конца, ни края... Тэхён был способен лишь развратно стонать, захлёбываясь от ненасытных губ, господствующих рук, интенсивных толчков, бешеный темп которых сменялся особо глубокими и тягучими. Целовал, кусал остервенело собственнически сам. Дышалось сладко, любилось — горячо. И от этого жить было будто бы... в разы легче.

✾ ✾ ✾

kirill richter — alone

Прошёл почти год с начала работы в арт-студии, за который Тэхён сполна успел влиться в пусть и небольшой, но дружный коллектив. «Минхва» была основана художницей Сон Дауль и её супругом, предпринимателем Кан Доксу, как небольшой независимый арт-проект, который впоследствии переродился в организацию, поддерживавшую молодых художников. Тандем этих двоих был необычайно эффективен: её лёгкая энергичность и одержимость искусством тесно переплетались с его прагматичностью и ориентированностью на бизнес-перспективы. «Минхва» не приносила баснословных доходов, но была на слуху у критиков и меценатов, иногда получала гранты от фондов культуры и благотворительных организаций, что позволяло держаться на плаву. Коллектив насчитывал всего десять постоянных сотрудников и напоминал скорее уютный кружок, чем профессиональную арт-команду. Госпожа Сон умудрялась совмещать строгий нрав директора и заботливую натуру, присущую матери. Тэхён, как самый младший, заслужил от неё особое внимание. Дауль часто интересовалась его здоровьем и постоянно угощала чем-нибудь, приговаривая ставшее нарицательным: «искусство не терпит хмурых». Совсем того не ожидая, Тэхён обрёл нечто большее, чем просто работу. Туда хотелось возвращаться, там хотелось творить, развиваться, помогать другим; находясь в стенах студии, он легче справлялся с постоянной тревогой, в которую затянуло против воли. Условия были скромные, это было не то, чем он желал заниматься по жизни, но оно дало ему возможность оставаться в мире искусства, пусть и в таком небольшом масштабе. Дела продвигались ровно — по прямой с кочками. Тэхён занимался всем понемногу: помогал готовить галерею к мероприятиям, обучал детей основам рисования, отвечал за ведение социальных сетей. У него не было богатого опыта в организации мероприятий, но креативный подход и желание учиться сыграли на руку. В конце осени они провели выставку, посвящённую мотивам корейской народной живописи: та стала первой за последние полгода. Несмотря на достойное количество участников (целых девять), большой выгоды и средств на развитие не получили. Всё прошло в свойственной «Минхве» манере — скромно, но душевно. Чонгук к этой «самодеятельности» относился снисходительно. Не возникал — уже хорошо. Благонравно интересовался текущими делами, даже становился чуть менее мрачным, слыша об успехах, терпеливо выслушивал долгие рассказы на ухо перед сном. Иногда, конечно, не скрывая недовольства, вставлял свои пять пренебрежительных копеек: «твоё художество напрасно отнимает слишком много времени». Тэхён в такие моменты упрямо делал вид, что напрочь глух. В декабре Дауль загорелась желанием устроить мастер-класс по рисованию на шёлке. Планировалось большое мероприятие, так как студия получила субсидии от Сеульского фонда искусств и культуры. Для Тэхёна выставка стала испытанием: мало того, что он должен был продумать концепцию вечера и организовать экспозицию, так ещё и представить собственные работы — впервые, официально, как один из художников. Всё свободное время уходило на подготовку, от составления расписания и поиска декораций до написания финальных штрихов своих же холстов. Выставка началась лучше, чем ожидалось, но от количества приглашённых гостей и масштабов Тэхён не мог найти себе места. Помимо иностранных деятелей искусств, прибыли и представители фонда. Он перестал нормально спать ещё за неделю до, и не потому, что увяз в подготовке, пытаясь совмещать ту с учёбой, а потому, что постоянно нервничал. Слишком уж большая ответственность была ему вверена. Серия его работ занимала почётное место — на пъедестале в центре, под стеклом, на чём настояла сама госпожа Сон. Ими стали несколько больших шёлковых полотнищ, испещрённых чёрной тушью; рваные мазки изображали парящих меж штормовых облаков птиц. Если раньше Тэхён сильно переживал за реакцию на его творчество, тогда совсем про это забыл, оказавшийся поглощённым организацией. Пара гостей, приметив его в зале, подошли, чтобы выразить своё восхищение, ему же оставалось улыбаться, болванчиком кивать и благодарить. Мысли были совсем не там, где нужно. Время ползло к девяти, а он всё ещё ждал Чонгука. Тот обещал прийти. Он обещал ещё несколько дней назад, когда Тэхён, не выдержав участившихся ночёвок на работе, вскипел и спросил, нужно ли ему умолять о том, чтобы мужчина снизошёл и уделил ему внимание. Чонгук нервный всплеск агрессии не оценил, уличил в эгоизме, очередной раз пристыдил за эмоциональность, но прийти пообещал. Они не ругались накануне, буквально днём того же дня Тэхён ему скромно напомнил, только никакого ответа не получил. Вот и на звонки Чонгук тоже не отвечал. Глядя на цифру семь, замершую рядом с «‎исходящими вызовами», он ощутил, насколько безжалостно одиночество, охватывавшее всё его беспомощное существо, перекатывало сердце в уродливых лапах. ‎Он был в центре торжества, мог купаться во внимании и сделать ещё больше для «Минхвы», но переживания обезволили. Будучи среди людей, чувствовал себя самым одиноким на свете. Казалось, все старания, нервы, надежды — всё это не имело значения. Разве он так много просил?.. — Чего ты в углу мнёшься, Тэ-тэ? — госпожа Сон подкралась совсем неожиданно. — Весь побледнел. Плохо себя чувствуешь? Жаловаться не хотелось, тем более директору. Но, глядя в её тёплые оленьи глаза, не смог сдержаться. — Наверное, немного перенервничал. — Айгу, что же ты... Пойдём передохнём, нельзя же так себя мучить, — она подхватила его под руку и потащила в комнату для персонала. — Всё в порядке, у меня ещё будет время отдохнуть, я... — Ты так много на себя взял, столько всего сделал. Отлично постарался! Мы с Доксу только-только обсуждали, как сильно нам повезло, что ты стал частью нашей команды. Поэтому не нужно себя истязать, — Дауль улыбнулась, жестом предлагая присесть на диван. — У нас много планов на будущий год, и без тебя мы их не реализуем! Тэхён смущённо улыбнулся. Попытавшись расслабиться и вдохнуть поглубже, сбрасывая тяжесть вечера, он неловко потупил растерянный взгляд. — У тебя что-то случилось? Во рту горчило от желания высказаться, не только о насущном, но и в целом о переживаниях последнего года жизни. Да и для отрицательного ответа он слишком долго молчал. — Если тебе нужно поговорить, я здесь. Да, я твой руководитель, но для меня важнее не должность, а отношения внутри команды, Тэхён-а. Если что-то беспокоит, не прячь это внутри. Дауль, присевшая напротив, поджала тонкие губы, искусно подчёркнутые нюдом, в мягкой улыбке. Ей было слегка за сорок, Тэхён годился ей в сыновья, наверное, именно поэтому между ними сложились особо трепетные чувства. Непривычное, незнакомое ранее тепло отпугивало его тревогу. — Важный для меня человек не пришёл сегодня. Обещал, но не пришёл, — он говорил, спрятав глаза. — Я так много раз просил его быть рядом именно сегодня, но, видимо, плохо это делал. — Ты звонил ему? О чём-то она явно догадывалась, пусть этого и не показывала: в конце концов, это совсем не её дело. Госпожа видела их вместе и даже однажды перебросилась парой будничных фраз с Чонгуком, когда тот встречал Тэхёна после занятий. — Семь раз. — А ты настойчивый, — она постаралась разбавить его кислый настрой усмешкой. — Уверен, что ничего не случилось? — Что могло случиться? Он обручился со своей работой. Наверное, снова много не решаемых дел. Ладно, на самом деле, это сейчас я переживаю, завтра всё будет лучше. Тэхён натянул уголки губ. Дауль смотрела настороженно и, выдержав паузу, заговорила о том, с чем сталкиваться лицом к лицу не хотелось: — Тэ-тэ, ты в последнее время какой-то другой. Мы с тобой знакомы почти полгода, и я никогда не видела тебя настолько потерянным. Последние недели ты сам не свой. Всегда был таким сосредоточенным и спокойным, а сейчас... постоянно нервничаешь, забываешь о заданиях, совсем перестал посещать встречи команды. Даже в Пусан с нами не поехал, а я ведь думала, именно тебе это будет интересно, — её брови заломились от беспокойного напряжения. — У тебя какие-то проблемы? Что-то тебя тревожит, и я, как твой наставник, не могу оставить это без внимания. Она пыталась вытянуть из него подтверждение своих догадок, но Тэхён упрямо молчал, боясь опрометчиво излить душу. — Госпожа Сон... Спасибо за вашу доброту. Со мной правда всё нормально. Я устаю из-за учёбы и работы, но это не мешает мне жить. Сейчас много всего, и экзамены, и выставка, старался везде успеть. Обещаю исправиться. Дауль подозрительно сощурила глаза, густо подведённые тушью. — Хочешь взять отпуск? — Думаю, не сейчас. Всё правда в порядке, — он поджал губы, снова взглянув на молчавший мобильник. Пальцы сами полезли в телефонную книжку. — Вы не против, если я ещё раз попробую? — Конечно, Тэхён-а. В тишине комнаты раздались гудки. На десятый хотел было сбросить, но вдруг те оборвались, в трубке зашуршали. — Боже, Чонгук... — Тэхён, толком ничего не расслышав и наплевав абсолютно на всё, включая обиду, нервно повысил голос. — Почему ты не отвечал? Что случилось? С тобой всё в порядке?.. — Здравствуйте. Меня зовут Пак Уджин. Я старший следователь Главного управления по расследованию тяжких преступлений, напарник господина Чона, — мужской голос на том конце провода умолк, чтобы переброситься парой слов с кем-то неподалёку. — Как я могу к вам обращаться? Глотку мгновенно пережало, во рту пересохло. Он знал, что был записан у Чонгука родным, но безымянным «птиц», только сперва не сообразил. — Я... Тэхён. Ким Тэхён. — Кем вы приходитесь господину? Простой вопрос стянул извилины в узел. Тэхён сглотнул сухость, почувствовав колючую дрожь в груди. — Я его друг. Я... просто скажите, где Чонгук и что происходит. С ним что-то случилось? — Он в больнице. Вокруг, внутри — всё затрещало. — Он... жив? — Жив. В реанимации, — мужчина вновь оторвался от телефона, громким рыком отдав пару распоряжений. — Я надеюсь, теперь вы перестанете ему названивать. Как только господин Чон придёт в себя, он вам перезвонит. До сви... — Стойте! Подождите, что с ним произошло?! — Послушайте, у меня нет права разглашать детали. Его состояние стабильное, но тяжёлое. Это всё, что вам стоит знать. Лёгкие свело без воздуха, иначе как ещё объяснить ту боль, растекшуюся пеклом в груди, которую он испытал? Тэхён продолжал до боли в ладонях сжимать несчастный мобильник, пытаясь принять услышанное, что упрямо отторгалось. Он слышал чужой голос, даже разбирал какие-то слова, слышал крики на заднем фоне, чувствовал, как защипало в районе сердца. Это была неправда. Это была какая-то ошибка. Это всё — не про Чонгука. Сейчас он сбросит, наберёт его заново и попросит сказать, что это ложь... — ...когда господин Чон придёт в себя, я доложу ему о том, что вы звонили... — Какая больница? — Я не вправе разглашать эту информацию, — повторял, как заведённый. — Что за бред?! Я не чужой человек! — он взревел. — Скажите название или адрес, я сейчас же приеду! На том конце провода послышался усталый вздох. Полицейский попросил кого-то подождать и, судя по звукам, вышел на улицу. Время тянулось целую вечность, за которую Тэхён распознал каждый удар своего заболевшего сердца. — Семья господина просила минимизировать круг лиц, осведомлённых о случившемся, и оповестить лишь конкретных людей. К сожалению, ваше имя в этот список не входит. На грудь рухнул тяжёлый камень. Семья Чонгука. Но... он ведь... тоже его семья?.. Мальчик без имени и фамилии. Моё всё. Родной, любимый, маленький птиц? Почему же о нём тогда никто, ни одна душа не знает, и прав у него действительно не больше, чем у птицы?.. — Просто скажите адрес. Я умоляю вас. Чонгук... — губы мелко дрожали от шока. — Чонгук, он... он очень мне дорог. Очень. Пожалуйста, я умоляю вас... Следователь ответил скупым молчанием. В трубке послышалось шуршание, пауза, скрежет и лёгкое дыхание — закурил. — Пишите адрес, — он снова выдохнул дым. Тэхён проморгался, небрежно смахнув со щёк пару капель слёз. Руки дрожали, но пытались вывести буквы под диктовку на клочке чека из кофейни. — Я вам ничего не говорил. И учтите: вас к нему не пустят, ни персонал больницы, ни семья. Вам сейчас здесь делать нечего. Ничего из этого Тэхён уже не слышал. Возможно, будь он в себе, последние слова особо сильно задели бы его тогда, но, к его же счастью, те расползлись по краям сознания лишним шумом. Дауль уже ждала его с пачкой успокоительных и стаканом воды. Всё перебирала губами «‎бедный мальчик».‎ — Выпей, Тэхён-а, — он не сразу узнал её голос, зазвучавший где-то далеко. Показалось, что слух пропал вовсе. Она насильно вручила ему лекарство, помогла запить, придерживая за затылок, и неожиданно принялась одеваться. — Я отвезу тебя. — Что вы, н-не надо, — от растерянности начал заикаться. — Тут выставка. Нельзя уезжать. Я сам, я вызову такси. Я... я в порядке... — Доксу и девочки справятся без нас. Ты сейчас в обморок свалишься тут же! А ну, хочешь, чтобы тебя рядом с твоим Чонгуком в палату положили? Этого добиваешься? — Дауль ощутимо повысила тон, и если бы не тот, он вряд ли смог бы очнуться. — Одевайся, поехали. Это недалеко, минут двадцать, и будем там. Давай, Тэ-тэ, приходи в себя. Ты ему нужен. Она не задавала вопросов и даже толком не знала, что стряслось, но действовала решительно и оберегающе, с присущей ей материнской теплотой по отношению к нему. Тэхён выскочил на морозную улицу в чём был — в пиджаке на лёгкую полупрозрачную рубашку и тонких брюках. Всё его тело было охвачено таким жаром, никакой декабрьский холод не был способен дать ему замёрзнуть. Дауль силой всучила ему его же куртку, усадила на переднее сиденье своего старенького тусо́на, и уже через пару минут они мчались по улицам Сеула. На смену шоку явились два неразлучных голубя — ужас и страх. Тэхёна било крупной дрожью, ладони вспотели от мыслей, вертевшихся в голове ураганом, что безжалостно трепал мысли. И имя ему было одно — Чон Чонгук. Не зря же ураганы называют в честь людей: его вот назвался тем самым, родным, от него одного дышать становилось в разы труднее, невозможнее, когда тот, набирая силу, клубился где-то за грудиной. Глаза предательски резало солью, потому что до сорванного хрипа боялся, что нечто ужасное и непоправимое могло произойти за время после его разговора с полицией. Пальцы ломало от бессилия. Обычно в приступы острой тревоги и бесконтрольной паники спасал Чонгук. Он умел приласкать, усмирить каждого из всадников, норовивших довести Тэхёна до апокалипсиса — те боялись его покровительской силы. Чонгук обнял бы, сжал в своих больших тесных объятиях, защищая от несправедливости вокруг. Чонгук вытер бы слёзы своей сухой тёплой ладонью, поцеловал бы заплаканные щёки, пуская по венам покой. Чонгук зашептал бы на ухо, что всё хорошо, что всё это — чей-то глупый розыгрыш, какой-то ужасный кошмар, который к утру обязательно рассеется... Чонгук бы... Чонгук. Чонгук. Его имя вертелось на языке, в голове, меж ребёр, связывая гордиевым узлом солнечное сплетение. Мог думать лишь об одном. Если Чонгука не станет, его не станет следом. И дело было не в отчаянии, цепями сковавшем безвольное тело, не в романтике для громкого словца. Дело было в том, что он всерьёз не знал, как существовать без него: не умел это делать — жить самостоятельно. Вся его жизнь, хрупкая солнечная система, вращалась вокруг одного человека. А он, несчастный маленький Марс, шагал-кружился по одному и тому же маршруту, на пару с маячившими на переферии Деймосом и Фобосом. В приёмном покое их встретила медсестра. За Тэхёна вступилась госпожа Сон, разузнавшая детали по пути: — Пациент Чон Чонгук. Можно ли с кем-то поговорить? — Кем приходитесь? Она хотела было ответить, но с долей сомнения взглянула на Тэхёна. — Друг. От загробного голоса сердце женщины сжалось. — Только близкие родственники могут поговорить с врачом, — медсестра порывисто развернулась, собравшись удалиться, но, заметив, насколько бледным и растерянным он выглядел, слегка смягчилась. — Это больничная политика. Пациент в реанимации, и мы обязаны соблюдать порядок посещений. Если вы — близкий семье человек, позвоните родственникам. Или дождитесь кого-нибудь из них здесь. Вокруг не гудела большая суматоха, но народу было много. Тэхён увидел несколько мужчин в форме на другом конце коридора и, не задумываясь, метнулся к ним. Госпожа Сон на своих каблуках еле поспевала следом. — Пак Уджин? Следователь Пак Уджин? — Вы обознались, — мужчина оглядел их по очереди. — В чём дело, кем вы ему приходитесь? — Могу я с ним поговорить? Это по поводу Чон Чонгука. Сперва полицейский насупился, собираясь отказать, ведь только лишнего трёпа им сейчас не хватало, но, услышав имя начальника, обострил взгляд — теперь отнёсся более настороженно. — Кем вы ему приходитесь? Господину Чону. — Близкий друг. Друг. Друг. Друг. Сколько ещё раз ему пришлось унизить себя за тот бесконечно страшный вечер... Нажав несколько кнопок на старом мобильнике, полицейский попросил следователя спуститься в приёмный покой. Тот не заставил себя долго ждать. Мрачный, суровый, до бегавших глаз нервный и совсем уж сникший, Пак Уджин выскочил из-за больших матовых дверей и окинул троицу требовательным взглядом. — Ким Тэхён? — напряжённо прищурившись, уточнил он. — Здравствуй. Ничего, если я на «‎ты»? — и вдруг протянул свою большую отцовскую ручищу. Вопреки хмурому виду, у него было доброе лицо. Обхватив Тэхёна за плечо, мужчина увёл его в сторону и заговорил тише прежнего: — Как я и сказал, тебе сейчас здесь делать нечего. Чонгук пробудет в реанимации минимум пару дней. Это в случае, если не будет осложнений. Он потерял много крови... — Что с ним случилось? — Тэхён нервно перебил мужчину, не в силах совладать с собой. Следователь, который, на самом деле, был на десяток лет старше самого Чонгука, тяжко вздохнул, постаравшись набраться терпения. Он в целом имел полное право прогнать Тэхёна и ничего ему не объяснять, особенно после публичной экзекуции, проведённой Чоном-старшим. Теперь на его долю выпало нянчиться с юным мальчишкой, чьи глаза, затянутые мутным ужасом, вызывали непреодолимую жалость. — В него стреляли. — Куда его ранили?.. — Подключичная область. Он толком ничего не понял. — Что-то важное задето? — Лёгкие — нет, это самое главное. Пуля пробила ключицу справа и повредила артерию. Я не буду скрывать, да и ты должен понимать — это очень серьёзно. Буквально миллиметр мог всё решить. У Тэхёна потемнело в глазах. Он совсем не соображал от паники, завладевшей ослабшим телом. Заметив, как неумолимо быстро поплыл его размазанный взгляд, мужчина схватил за предплечье в попытке вернуть в горчащую реальность. — Послушай, Чону сделали операцию, пулю достали, кровотечение остановили, с сосудами разобрались. Со слов врача, он даже был в сознании какое-то время. Это лучший исход из всех возможных. Сейчас его наблюдают, он находится под контролем лучшего врача и под оберегом своей семьи. Господин Чон-старший распорядился, чтобы... — Он здесь? — Тэхён гулко сглотнул, не заметив, что уже с минуту мёртвой хваткой жалобно держался за куртку полицейского. — Отец Чонгука здесь? Знал, но мысль не давала покоя. — Естественно. Вся его семья здесь. Ты знаком с ними лично? Тебя не было в списках, кому требовалось доложить, — напомнил тот как бы невзначай, в очередной раз пройдясь лезвием по недавно открывшейся ране. — Я... я просто друг... — и от этого захотелось разрыдаться в голос. — Скажите, кто в него стрелял? Полицейский сочувствующе поджал губы. Вести беседы с этим отчаявшимся и, судя по всему, брошенным мальчишкой было последним, чего он хотел хотя бы потому, что взбешённый дьявол (или же господин Чон-старший) ожидал его наверху. — Я не могу сказать. Если Чонгук посчитает нужным посвятить тебя в это, он расскажет сам. Это произошло при исполнении обязанностей, значит, это служебная тайна, — разжевал он как ребёнку. Тэхён пару секунд потерянно вглядывался куда-то глубоко в пустоту чужих глаз. От новой информации не полегчало. Нервно пройдясь языком по пересохшим губам, вскинул бессильные глаза к потолку — старался не взвыть в голос. Неистово болело в груди, чуть выше неё: будто та самая пуля, которую достали из Чонгука, впилась в него и жадно отравляла каждый клочок внутри. Пак Уджин оставил его наедине с полнейшим непониманием, что делать дальше. Госпожа Сон окружила теплом: накинула на плечи куртку и крепко обняла. — Хочешь пить? — спросила она, помогая опуститься на холодный стул. Сама присела на корточки перед ним. Тэхён был похож на восковую куклу. — Ну, не плачь. Айгу... Только себя доводишь... Всё будет хорошо. Давай я отвезу тебя домой? Домой. Без Чонгука у него не было дома. Без Чонгука у него не было ничего. Это осознание дробило на осколки. — Я никуда не поеду, — твердил он заученное. — Я останусь здесь ровно до тех пор, пока он не придёт в себя, пока он не очнётся. — Спокойно. Сейчас ты всё равно не сможешь ничего сделать, не нужно себя накручивать. С ним всё будет хорошо, он под наблюдением врачей. А тебе нужен покой, нужно поспать, поесть, дорогой, ты на себя не похож... От судорожного всхлипа затрясло с новой силой, слёзы побежали по щекам сами, а у него не осталось никаких сил, чтобы им претить. Дауль продолжала мягко наглаживать его ледяные руки. — Не надо, — Тэхён не хотел, но рявкнул — также рьяно, как сделал бы сам Чонгук. Тот проявлялся в каждом его движении. — Не надо меня успокаивать. Уезжайте, госпожа, прошу вас, оставьте меня одного. Спасибо за вашу доброту, за помощь, но уезжайте, я не хочу втягивать вас в это. Я всё равно останусь здесь, и вы меня не переубедите. — Ты правда думаешь, что я оставлю тебя одного в таком состоянии? — Господин Кан наверняка вас ждёт. И ваши дети... — Я не прощу себе, если сейчас уеду. Ты мне как родной, мой третий ребёнок, — она постаралась улыбнуться, но вышло тоскливо. Тэхён от бессилия громко всхлипнул, поспешив накрыть воспалённые глаза ладонью. — Тебе нужна помощь. Если остаёшься здесь, значит, я тоже останусь. Хотя бы на пару часов. Они просидели рядышком друг с другом целый час, каждая тягостная секунда которого была наполнена лишь изредка прерывавшимся плачем маленького человечка, чьё сердце наружу не прекращало обливаться кровью. Дауль укачивала Тэхёна в своих руках, накрыв курткой, поила водой, утирала раскрасневшиеся от бесконечных слёз щёки. Когда стрелка часов подобралась к одиннадцати, госпоже позвонил супруг. Она долго уговаривала Тэхёна поехать с ней уже к ним домой, чтобы он не оставался один в их с Чонгуком квартире, но тот напрочь отказался. Завернувшись в холодную куртку, он продолжил сидеть в приёмном покое в одиночестве, навалившимся со спины, окружившим со всех сторон, заменившем всё жизненно-важное внутри. Тогда произошло его первое знакомство с семьёй Чон. Первым из лифта, в окружении персонала и пары полицейских, вышел статный высокий мужчина в возрасте, с паутиной явной седины и чертовски суровым выражением окаменелого лица. Последней же появилась, судя по всему, его куколка-жена в длинном кашемировом пальто, небрежно накинутом на узкие плечи, за которые её придерживал долговязый мальчишка, одетый в форму какого-то престижного колледжа. Тэхён, успевший пропасть в трансе, вмиг собрался и уставился на этих людей. Прежде его решительный от пугающе сгустившегося вокруг сердца отчаяния настрой убеждал, что при встрече семьи Чонгука он мог бы заговорить с ними первым. Но как только увидел их воочию, пропало не то что всякое желание: Тэхён был не способен даже смотреть на них. Они казались запредельно чужими, невыносимо недосягаемыми, и осознание, что Чонгук тоже являлся частью этой семьи, вгоняло в страх. Эти люди напротив были его семьёй — мать, отец и младший брат, — а он, Тэхён, оставался мальчиком без имени, о котором никто никогда не слышал. Мальчиком без права голоса. Мальчиком, на которого никто никогда не посмотрит и всерьёз не воспримет, как бы отчаянно тот не умирал от боли за человека, что парой этажей выше боролся за жизнь. Отец Чонгука вёл увлечённый разговор с врачом, попутно прерываясь на приказы и позволяя ассистенту одеть на себя пальто. Тэхён видел его лишь на немногочисленных фотографиях в интернете и единожды, когда Чонгук показал их совместное фото с выпуска из университета. В тот момент, глядя на мужчину, ощущал, как малая доля известных ему ужасавших историй о нём и его жестокости соответствовали безжизненно жуткому образу. Будучи воплощением натянутой безликости, господин Чон-старший не выглядел страшным, однако вся его сущность вселяла первородный страх, вынуждавший покорно склонять голову. Мать Чонгука, оказавшаяся до ужаса хрупкой и миниатюрной женщиной, о чём-то говорила с сыном — расслышать не представлялось возможным, но настрой был угрюмым. Укутанная сыном в пальто, она не снимала чёрных очков, что придавали острому точёному лицу избыточный траур. Удивительно похожий на старшего брата Чонвон, возвышавшийся на голову над ней, бережно держал её под руку и терпеливо выслушивал исповедь, изредка поглаживая аккуратные ладошки и по-детски любопытно отвлекаясь на происходившее вокруг. Лицо у него было заплаканное: так и пытался стыдливо припрятать глаза за чёлкой. Разглядывая этих двоих, Тэхён даже поднялся на ноги и сделал всего один неуверенный шажок навстречу. Куда пошёл?.. Зачем?.. Вот и остановил сам себя. Ноги упрямо приросли к земле, отказывались и двигаться, и просто гнуться. Он беспомощно смотрел на семью Чонгука, направлявшуюся к выходу вместе с кортежем из врачей и полиции, задыхался от тонны бесполезных слов, так и не обрушившихся на них. Послушно глотал новую порцию выжигавших глотку слёз. Они чужие друг другу люди. Были, есть и будут всегда. Это его семья. Никак не он. И, что самое страшное, он никогда не сможет ей стать — эти люди его никогда не признают. По крайней мере, за равного себе.

✾ ✾ ✾

Приёмный покой опустел. Тэхёна выгоняли, но удалось договориться с медсёстрами: девушки-практикантки сжалились над ним и даже выдали плед при условии, что не доставит им проблем. Он выходил на улицу несколько раз, норовя потеряться в темноте ночи, но холод вынуждал возвращаться. Тело ужасно вымоталось и устало от непрекращавшейся мясорубки. Тэхён дремал, сиротливо свернувшись в клубок в неудобном маленьком кресле; периодически крупно вздрагивал и просыпался, не понимая, где находится. Пряча опухшие от слёз глаза и лицо в ладонях от тусклого света, пытался заснуть хотя бы ради того, чтобы убить ненавистное время. То, в свою очередь, убивало его. В небольшом садике у подножия больницы Тэхён усердно пытался закурить. Дрожавшие пальцы кололо от ветра. Более менее получилось с четвёртой попытки, даже пожалел, что испортил целых три сигареты Чонгука: пачку нашёл у него в комоде и забрал ещё пару дней назад, решив, что попытается запретить ему курить. Не искал специально, знал, что тот хранил их там на случай особенно стрессовых ситуаций. Тэхён никогда в своей жизни не пробовал курить и, глотая тогда тошнотворный дым и громко кашляя, толком не понимал, зачем выдумал себе эту привычку. Наверное, настала та самая особенно стрессовая ситуация. Так ведь делал Чонгук?.. Ослабшие пальцы раз за разом набирали и стирали одно и то же сообщение. Редкие слёзы, от которых уже тошнило и болело физически, падали на тусклый экран разряжавшегося телефона вместе с крупными хлопьями снега.

«‎Чонгук, я здесь. я буду ждать тебя столько, сколько потребуется.

я тебя люблю. держись, пожалуйста.

ты мне нужен.

я без тебя не смогу.»

Отправлено. Доставлено. И стало искренне наплевать, кто увидит это сообщение первее.

✾ ✾ ✾

Стойко переживая томительное ожидание, Тэхён перенёс первую ночь. Он продолжал неясно дремать, постоянно роняя голову на жёсткий подлокотник, и довольствовался одной водой — ничего больше не лезло. Госпожа Сон, приехавшая самую рань, привезла еду, книжку и тёплую одежду своего мужа, чтобы Тэхён переоделся, но тот, похожий на живой труп, отказывался даже двигаться. Был рад только книге: в его руках оказалась она — «‎Убить пересмешника». Женщина пожурила его за не самый позитивный выбор, в ответ не получив ничего, кроме молчаливых объятий. За книгой прошёл ещё один день. Чонгук по-прежнему оставался в реанимации, но в стабильном состоянии — об этом сообщил тот самый Пак Уджин, приехавший дежурить у палаты начальника. Мужчина настоятельно рекомендовал уезжать отсюда и не трепать себе нервы, а ждать звонка: обещал позвонить, когда к Чонгуку разрешат пускать посетителей. Только после этого Тэхён, изнурённый и разбитый, прекратил упрямиться и поехал домой. Дни превратились в один сплошной туман. Он не мог понять, когда начинался новый и когда ему на смену немощно приползала немая ночь. В квартире было ужасно одиноко, каждый её сантиметр был пропитан Чонгуком. Взгляд то и дело упрямо спотыкался о его кружку с глотком кофе на донышке, о лежавшую на тумбочке корешком вверх книжке («В ожидании Годо» Сэмюэла Беккета), о пару выглаженных рубашек на краю кресла, так и не убранных в шкаф, — всё это напоминало о нём, о его существовании. Тэхён остался с этим один на один и решил, что если оно его не убьёт, то пусть поможет справиться, заполнить голую, душераздирающую пустоту внутри. За те дни в пустой череп отчётливо въелась единственная живая мысль: Чонгук был его частью. Незаменимой деталью, механизмом, помогавшим функционировать. И без него он потерял всякий ориентир. Самая ужасная боль — та, которой не можешь ни с кем поделиться. У него рядом никого не было. Он, потерянный, оставленный, жил теперь с ней один на один, и её никак не получалось обуздать. Спасали таблетки снотворного, которое глотал горстями с желанием хотя бы немного поспать, чтобы поторопить время. Тэхён раз за разом проваливался в хлипкий сон, пропитанный бесформенным волнением, которым кровоточило всё его бодрствование. Он пил из его кружки, бродил по квартире в его одежде, упрямо кутался в его тёплые свитера. До дыр засматривал редкие совместные фотографии в попытках забыться. Спал в его кабинете, свернувшись в кресле, на его половине кровати, обнимая подушку двумя руками. Продолжал распрыскивать по комнатам горький парфюм, особенно по ночам. Так ему казалось, что Чонгук вот-вот вернётся, откроет дверь, и всё будет как раньше — тихое и уверенное дыхание рядом, запах его духов в воздухе. Он прятался в тени этих мыслей, пытаясь заставить себя поверить, что так оно и будет. Сейчас кровать позади промнётся, его обнимут со спины, поцелуют в висок, и всё снова станет хорошо. Чонгук поцелует, как умеет, и болеть перестанет. А оно, упрямое, так и не переставало.

✾ ✾ ✾

Пак Уджин позвонил через пять дней и сообщил, что Чонгука перевели в палату интенсивной терапии. Посещать его официально всё ещё было запрещено, пускали только самых близких на короткие промежутки времени, так как больному требовался покой, в первую очередь психологический. Тэхёна же пустили по личной просьбе — таково было неприкосновенное распоряжение Чонгука. Он приехал ближе к позднему вечеру, таким образом не смог бы пересечься с родителями. Думать внятно ни о чём не мог, за эти дни потерялся не только во времени, но и в себе. Тэхёна трясло на протяжении всего пути, но заколотило особенно сильно, пока медсестра помогала переодеваться в стерильную одежду и провожала на нужный этаж. В рекреации неподалёку от палаты дремало сразу несколько полицейских в гражданском. Дежурство велось регулярно, без перерывов, и такая безопасность не могла не тревожить. Господин Пак наказал экономить время и настоятельно запретил поднимать острые темы во избежании дестабилизации и без того шаткого состояния. В просторной палате было темно, горел лишь тусклый огонёк прикроватной лампы. Как только дверь за спиной закрылась, Тэхён боязливо прислушался. Чужое дыхание было тихим, едва слышным и немного рваным, содрогавшимся, будто каждый из вдохов давался с трудом. В тяготящей тишине приборы пищали в разы громче. Ещё стоя на пороге палаты, он был готов зареветь и беспомощно осесть на колени перед больничной койкой. Сердце, ужаленное волнением, сподвигло на несколько бесшумных шагов навстречу. Чонгук лежал на спине, плотно закрыв глаза. С первого взгляда было не сразу понятно, что именно с ним произошло, но когда Тэхён подошёл поближе, увидел стянутые бинтами плечи, грудь и торс. Вся правая сторона туловища была прочно закреплена, плечо оставалось слегка приподнятым, рука — согнутой в локте, дабы избежать лишнего напряжения и нагрузки. Тревожный взгляд отказывался замечать дренаж и россыпь проводов. Тэхён до крови прикусил изнутри нижнюю губу, чтобы не заплакать в голос. Такого измождённого лица он ещё никогда не видел. Чонгук был до страшного бледен, измучен, казался потухшим и безбожно слабым. Это так больно: видеть, как самый дорогой человек, твоя опора и главная поддержка, твоя вторая нога, рука — душа, — лежит перед тобой абсолютно без сил; раздавленный, изнурённый, опустошённый. Хрупкий донельзя. — Птиц... Голая слабость некогда властного голоса поразила. Тэхён настолько оживился, что судорожно замотал головой и, смахнув ненавистные слёзы, попытался улыбнуться, чтобы встретить Чонгука именно с улыбкой на губах. — Птиц, это ты?.. — Это я, — Тэхён чуть не подавился от тревоги, тугими верёвками перетянувшей под рёбрами, — это я, птиц. — Мой маленький... Я так тебя ждал. Сказал и захлебнулся хрипом. Плакать стало жизненно необходимо, Тэхён, зажав рот рукой, сорвался в слёзы мгновенно, душа в себе всякие всхлипы. Заслышав те, Чонгук попытался открыть глаза, но не смог — те протестующе заныли. — Погаси свет. Тэхён тут же выключил ночник и присел на край стула, выразительно взглянув на свою любовь, тщетно пытавшуюся справиться с резью в налитых свинцом веках. Теперь двоих освещали лишь сумерки за окном. Так было хуже видно его сломанного человека. Сдержаться не получилось: сначала долго пилил взглядом подрагивавшую от вздохов грудь, после — потянулся осторожно к левой руке, покоявшейся на ней, чтобы коснуться пальцев. Чонгук, не ожидав, ими неловко дёрнул, но тут же ухватился за его холодную ладонь сам. Столь нуждающе, что Тэхён поддался порыву и, склонившись, легонько поцеловал фаланги. — Птиц... — повторил Чонгук, на его иссохших бледных губах растеклась полуулыбка. Говорил шёпотом, почти бесшумно и очень медленно. Слова с трудом различались: — Я немного сломался. Не плачь. Сейчас меня починят, и мы с тобой снова заживём... — Не говори так, — Тэхён громко всхлипнул от отчаяния, не способный оторвать от него чувствительного взгляда. Мужчина, наконец, смог немного поднять веки. — Я так перепугался, я... меня не пускали к тебе. Ничего толком не объяснили... и... Боже, Чонгук, я так боюсь потерять тебя... Он говорил, глотая острые слёзы, и выразительным взглядом обнимал осунувшееся лицо, по-прежнему тоскливо улыбавшееся настолько, насколько позволяли силы. От количества обезболивающего и седативного в крови Чонгук воспринимал всё в разы медленнее. — А я боялся, что больше никогда тебя не увижу. То была боль не душевная. Физическая. Тэхён ощущал её каждым вздохом, несмотря на укол облегчения. Ему хотелось сказать слишком много для момента, который должен был стать молчаливым единением двух истосковавшихся друг по другу сердец, и поэтому он не проронил ни слова. Только опустился и снова поцеловал пальцы левой руки, почти невесомо, страшась, что что-нибудь заденет. Чонгук на это улыбнулся чуть шире, но тут же невольно дёрнулся — оказался не в силах сдержать реакцию на вспышку боли, прострелившую грудину. Тэхён бегло осматривал его, пытаясь понять, чем же мог бы помочь. Всё же осмелился приблизиться и коснуться губами забинтованной груди. — Думаешь, поцелуешь, и перестанет болеть? Он горько усмехнулся, не в силах заглянуть Чонгуку в мутные глаза. Тот же смотрел безотрывно, направляя все накопленные силы на то, чтобы сфокусироваться. — Если оно правда перестанет болеть, я готов целовать каждый сантиметр твоего тела, — пообещал птенец безвольно, осторожно переплетая их пальцы. — Поцелуй. Тэхён опасливо замер под ласковым и нежным взглядом родных глаз. Колебался целую минуту, нервно перекатывая искусанные губы, но после всё-таки аккуратно опёрся на поручень и, безопасно приблизившись, клюнул впалую щёку. Прижался к ней, задрожал, боясь, будто на ней останется след губ — настолько бледной та казалась. Чонгук лежал бездвижно, смотрел внимательно, вкрадчиво, словно запоминая заново. Брови его застыли в тревожном напряжении: птенца до ломоты в пальцах хотелось обнять, сгрести в когда-то могучие объятия. В ту секунду он был не способен приподнять самостоятельно даже здоровую руку. Убрав с его лица вороные пряди и заметив на заострённой скуле подсохшую рану, Тэхён невесомо огладил её. Они были так близко друг к другу, едва ли касались носами. — Опять похудел. Одни глаза на лице. Мои испуганные глаза... — Я не могу ни есть, ни спать без тебя. Чонгук шевельнул губами, собравшись что-то сказать, но сквозь них вырвался только тихий, мучительный свист. Тэхён снова прижался лбом к его щеке, желая раствориться пылью в трепете касаний. Слегка сжимая переплетённые пальцы, он эфирно тёрся носом, ища родное тепло. — Это не дело, — набравшись сил, хрипло зашептал Чонгук. Попытался повысить голос в своей обычной манере, отчего несчастная грудная клетка напряглась и тут же вяло содрогнулась. Сдулся, зажмурив глаза: таким образом давил ненависть к себе самому и своей беспомощности. Тэхёну же хотелось скулить от бессилия. — Нельзя так мучиться. Со мной всё хорошо. А тебе нужно быть сильным, нужно много и хорошо есть, спать, заниматься. За нас двоих. Тогда и я со всем справлюсь. — Ты даже в таком состоянии будешь меня воспитывать? — Ты упрямый. Нужно исправлять. Тэхён улыбнулся, сморгнув набежавшие слёзы. — Не будешь слушаться — не поправлюсь. — Не говори так! — вышло по-детски обиженно. — Буду. Буду слушаться, буду делать то, что скажешь. Ты всегда за всё борешься один. Теперь будем вместе, — он сжался под плывущим от всесильной слабости взглядом. — Помнишь?.. Большой, мудрый птиц. Теперь я буду твоими крыльями... Чонгук, вопреки боли, сам потянулся к нему и слепо ткнулся в висок, глубоко вдохнув родной запах. — Моё крылышко... Как же я хочу тебя обнять. Даже на это не способен. — Я тебя сам скоро обниму. Крепко-крепко. Тэхён не выдержал и, аккуратно подняв его холодную ладонь, требовательно прижал к своей щеке. — Поправляйся, пожалуйста, — прошептал. И снова оно: — Я тебя люблю. — Я тебя больше, — ответный шёпот над ухом согрел. — Неправда... Бороться с усталостью стало труднее, тяжёлые веки спрятали слабый взгляд. Только тогда Тэхён заметил в уголках закрытых глаз напротив пару слёз. Не удержался, осторожно вытер те краешком рукава халата. Приложившись к кровати, слушал тишину, тихое дыхание и поглаживал еле уловимо чужие волосы. — Мне так давно не снились сны. Я спал несколько дней, не просыпаясь, и видел одно и то же. — Что же? — Тебя. И бабочек. Тэхён склонил голову, наблюдая за трепетом сухих губ. — Девять тысяч? — Извини, не успел посчитать. — Но я всех спас? Чонгук засмотрелся на него из-под полуприкрытых век. — Прости меня. — За что? Ответил он не сразу, молчание затянулось. Вариантов было слишком много. — За выставку. Я так и не пришёл. — Выставку?.. Глупый, — Тэхён обвёл пальцем его скулу. — Ты поправишься, и мы сходим на десять таких. А если не захочешь, не пойдём. Если захочешь, я перестану в них участвовать, хочешь, я и студию брошу... Только поправься. — Не говори глупостей. Как всё прошло? — Не знаю. Я не появлялся в студии с момента, как узнал, что ты здесь. — Ты провёл в больнице два дня безвылазно. Зачем ты себя мучаешь? — Откуда знаешь? — Доложили, — Чонгук хватанул побольше воздуха, еле ощутимо сжав его пальцы. — В твоих мешках под глазами можно что-нибудь спрятать. — Тогда я спрячу в них тебя и заберу домой. Без тебя дом — не дом. Не хочу туда возвращаться. Можно я останусь тут сегодня? — Нельзя. Буду в стационаре, останешься подольше. Тэхёну дико захотелось спросить что-нибудь про семью, но сдержался, вспомнив, как его просили не упоминать опасные темы. — Устал? — Ни капли. — Поправить где-нибудь одеяло? — Не нужно. — А пить не хочешь? Или, может, прикрыть окно? Там такой снегопад... — Ничего не нужно, — Чонгук благодарно погладил его ладонь. — Я попрошу отвезти тебя домой. Пообещай, что будешь отдыхать. — Я уеду сам, не нужно. — Это не вопрос. Уджин тебя отвезёт. Тэхён нахмурил брови. — К чему это? Я в состоянии добраться домой самостоятельно. — Так надо, — грудь вздрогнула особо тяжёлым вздохом. — Я расскажу тебе обо всём позже. Пока я тут, тебя везде будет сопровождать мой человек. Это вынужденная мера. — Чонгук, — голос задребезжал накатившим испугом, — что случилось? Он же остался безмятежным. — Ничего, что могло бы тебе угрожать. Просто делай, как я говорю, и всё будет в порядке. Вопросов была тревожная сотня, но Тэхён решил смолчать. — Можно я приеду завтра? — Можно. Вечером. Почему, спрашивать не стал. Всё было и так очевидно. Ему можно, а остальное — мелочи, на которые он снова закрывал глаза. Тэхён поджал губы в подобие улыбки, в которую Чонгук не поверил. — Всё будет хорошо, птиц. Обещаю, что всё точно будет хорошо. — Не надо обещать таких вещей, — он вдруг непривычно посерьёзнел. — Неважно, хорошо будет или плохо. Главное, что мы пройдём через это вместе. В дверь палаты раздался предупреждающий стук, заставивший встрепенуться. Чонгук успел ухватиться за его ладонь прежде, чем он испуганно отпрянул, и выдать знакомое, вылавливающее утонувшую в тоске душу: — Поцелуй меня ещё. Так правда меньше болит. Глаза только успели высохнуть, а слова заставили их увлажниться вновь. Тэхён прильнул к нему, оставляя тёплое касание губ на ладони, действовавшее получше анальгетика, любого из тех, что ежедневно качали по венам. Как только их пальцы расстались, в палату заглянул господин Пак. Тэхён шёпотом пообещал выйти через минуту, которую потратил только на то, чтобы запечатлеть образ Чонгука напоследок. Снова до смешного захотелось плакать, но себя сдержал и, обронив нежную улыбку напоследок, ушёл. Той ночью у него получилось заснуть чуть крепче обычного. Снились бабочки. Те самые, которых они пытались спасти.