Прочитав одиночку

Время тянется медленно, долго. Арсений пытается себя отвлечь, но не выходит. Дом, полный шорохов и скрипов сам по себе, сейчас так и вовсе становится главнейшим страхом. Арсений дергается от каждого звука. Антон вчитывается в записи, сидя рядом, но Арсений даже не хочет знать подробностей. Антон вертит в руках обрывок фотографии, перечитав уже весь дневник. — Ты понял, что за цифры? — спрашивает он, поднимая взгляд. — Обычно так подписывают дату. Может, это тоже она? И принимается листать дневник дальше, ища, видимо, совпадение. Арсению не интересно: он эту всю историю в гробу видал. Ему плевать. Хочется просто, чтобы этого не происходило. Антон сразу после звонка сходил в генераторную и долил полный бак топлива, так что ближе к ночи они даже не должны будут выходить на улицу — автоматика сработает, как надо. Макар сказал, что приедет завтра вместе с отрядом военной полиции, и, вероятнее всего, Арсению засчитают все оставшиеся дни службы, так что уедет он с ними. В попытке себя отвлечь Арсений вспоминает, что так и не подписал фотографию. — Есть маркер? — спрашивает Арсений, поднимаясь на ноги. Мышцы тянет — он несколько часов сидел недвижимо, скованный оцепенением. — Да, на подоконнике был, — бормочет себе под нос Антон. Он быстро адаптировался к происходящему, так что внешне выглядит спокойно. Удивительно, что криво созданные компьютерной графикой монстры пугают его сильнее, чем реальная жизнь. Потом уходит и Антон. Вошкается в коридоре, зажигает фонарь. Арсений наблюдает за этим, стоя у двери и сжимая в руке фотографию. В голове — ни единой мысли ни насчет подписи, ни насчет планов Антона. Только становится тревожнее от того, что Антон отходит дальше, чем на расстояние вытянутой руки. Антон поднимается наверх, чем-то шуршит на чердаке, кажется, даже спотыкается и глухо матерится. Арсений уже ненавидит себя за проявленный к дневнику интерес. Было бы славно жить в неведении, не зная, что где-то на острове закопан плюс-минус свежий труп. — Арс, поднимешься? — спрашивает Антон через некоторое время. Из-за расстояния получается почти невнятно, но Арсений все равно разбирает. — Если там какой-то мрак, то нет, спасибо, — говорит Арсений в ответ. — Я думаю, тебя это, наоборот, порадует, — говорит Антон. Интонация у него ровная и воодушевлённая, так что Арсений и сам этому тону верит и успокаивается тоже. Вряд ли в этой ситуации хотя бы что-то сможет его обрадовать, но звучит обнадёживающе, так что Арсений неуверенно ставит ногу на ступеньку, чтобы подняться. Пыли с прошлого раза стало ещё больше. За чердачным окошком сгущаются сумерки, так что, если бы не фонарь Антона, Арсений бы потерялся в горах тюков и хлама. Практически на ощупь Арсений делает первый шаг, Антон, видимо, слыша это, поворачивает свет фонаря на него, чтобы подсветить путь, а потом, когда в нем уже нет необходимости, поворачивает луч обратно. Арсений видит, что Антон стоит, пригнувшись, у сундука. И в этот раз он открыт. — Вспомнил, что он тут стоит, а замок кодовый. Арсений корит себя — сам же знал, но одно с другим не сложил. — И, да, код — это дата, подобрал по записям. День, когда она появилась, — говорит Антон, сглатывая. Арсений с нервозным трепетом опускает взгляд, чтобы увидеть младенца. У него закатывается один глаз, он одет в курточку и штанишки не по размеру, и Арсений сначала панически отскакивает, думая, что Антон совсем сумасшедший, если думает, что его это обрадует. — Тш-ш, — тормозит его Антон, беря за руку успокаивающим жестом. — Это игрушка. Антон стучит по лбу куклы костяшкой, и Арсений наконец-то понимает, что если бы это был тот самый младенец, то он бы понял по запаху и виду. Причем сразу же — в морге он чувствовал запах смерти неоднократно и знает, что пахнут трупы сладковатой удушающей гнилью. Арсений выдыхает уже более спокойно. Под младенцем — гора сарафанов, полароидные карточки, видавшие виды игрушки. — Блять, — выдыхает Арсений, промаргиваясь. — Ты бы хоть предупредил. — Вот, самое интересное, — продолжает нетерпеливо Антон, вынимая одну из фотографий из сундука за краешек. Арсений узнает в ней половину другой фотографии, которую уже видел. — Я сравнил по линии отрыва, точно от этой, — говорит Антон, а потом зажимает фонарь в зубах, достаёт из заднего кармана вторую половину с Русланом и прикладывает их друг к другу, восстанавливая полную картинку. Руслан стоит так же, как стоял Антон на их селфи. Держит камеру на вытянутой руке и счастливо поворачивается влево. А слева от него — пустота. Никого совершенно. — Так, — говорит Арсений, включаясь. Медленно крутятся шестерёнки в голове. — То есть Юли… никогда не было? Антон пожимает плечами и опускается на корточки, чтобы поочерёдно доставать целые фотографии и подсвечивать их. Всего их оказывается шесть, и многие из них подписаны. Арсений читает разномастные буквы: «люблю смотреть, как ты сопишь» — а на фотографии разворошенная пустая постель; «знаю, как ты его любишь. красивая» — и фотография с миской винограда; «у тебя невероятная улыбка» — и фотография дивана с выключенным телевизором на фоне. Арсений перебирает фотографии, подписи меняются, хотя и не видно совершенно, кого фотографируют. На одном из снимков видно отражение самого Руслана в зеркале, но объекта, который он фотографирует, — нет. — Видимо, нет, — говорит с улыбкой Антон, садясь прямо на пол и приваливаясь спиной к сундуку. Арсений опускается рядом. Антон приглушённо хихикает, закрывая лицо руками, а потом разражается полноценным истеричным смехом. Отложенный на пол фонарь жутко бликует на его живом лице. — А я уж было… ха-ха, — бормочет Антон, пытаясь прерваться в смехе хоть на секунду, — было подумал… А он просто сошел с ума. — И мы чуть сами не сошли с ума, — продолжает Антон, пытаясь отдышаться. Арсений утыкается в Антоново плечо лицом и чувствует, как его тут же обнимают. Кажется, Антон и сам начинает всхлипывать от какого-то непонятного облегчения, но баюкает Арсения в руках несмотря на это. Арсению смеяться не хочется. Арсений все ещё думает о том, что Руслан может бродить вокруг дома, хотя его действительно отпускают мысли об убийстве, крови и мертвых младенцах. А рано утром в дверь стучит Макар с десятком плечистых ребят в форме. Дальнейшее Арсений помнит смутно — они так и не поспали, толком ничего не ели. Тот, у которого звёздочек на погонах больше, отправляет в приказном порядке Арсения собирать вещи, пока Антон что-то обсуждает, объясняет и отчитывается. У Антона залёгшие под глазами тени, осунувшееся лицо и чуть трясущиеся руки. Он говорит о найденных записях, передаёт их в руки тому же мужику, который сказал Арсению собираться, а потом Арсений уже ничего не видит и не слышит — только скидывает в сумку все с полок, даже не пытаясь сложить адекватно. На тумбочке — так и не подписанная фотография. Арсений останавливается, замирает весь, откатываясь обратно в этот день и понимает, что скучать по Антону будет невыносимо. Присутствие поискового отряда, который здесь для защиты, немного сбивает градус паники, и Арсений понимает, что к нему снова возвращаются и другие чувства. Взявшись за краешек фотографии, Арсений рассматривает кадр. Медитативно оглаживает кончиком пальца Антонову торчащую во все стороны шевелюру. В груди теплеет от осознания, что Антон оставил эту фотографию себе. Арсений не чувствует горечи расставания — он устал. Просто банально устал. Он знает, что стоит ему покинуть остров, как нервное напряжение сойдёт на нет, а останется только боль от разлуки, но сейчас он равнодушно смотрит на фото и жалеет, что не подписал её раньше, до чтения дневника. В конце концов, Арсений пишет первое, что приходит в голову, — свой номер телефона. Никаких сил на выжимание из себя искренности нет. Да и это нечестно по отношению к Антону. Конечно, никаких пустых надежд Арсений не питает, — Антон вряд ли бросит всю свою жизнь ради Арса. Так не бывает. Но номер телефона — это как обещание из разряда «я жду и верю». Во всяком случае Арсений хочет думать, что Антон это считает и поймёт. Арсений оставляет фотографию на тумбочке и кладёт сверху маркер. У него здесь нет никаких больше вещей. Он собрал и сделал всё, что нужно. Антон стоит на веранде с Макаром и курит. Арсений выходит уже полностью переодетым и щурится на восходящее солнце. Илья, что-то усердно втирающий Антону до этого, замолкает, переводя на Арсения взгляд, и Антон оборачивается тоже. — Ты как? — спрашивает Макар первым, обращаясь к нему. Арсений пожимает плечами. Он не знает, как он. Антон приглашает жестом встать рядом, и Арсений бросает сумку у входа, чтобы подойти ближе. Антон протягивает ему раскрытый портсигар, и Арсений тянет оттуда сигарету без слов, прикуривает от предложенного Антоном огня. — Ничего, ты оправишься, — говорит Макар, пытаясь подбодрить. Арсению хочется прижаться к Антону боком в попытке получить поддержку, но рядом Макар, так что это не представляется возможным. Арсений стряхивает пепел прямо на пол, не церемонясь. — Ребята будут тут пару дней точно, территория большая, — говорит Макар, затягиваясь. — Ты меня отвезёшь? — спрашивает Арсений у Макара, и тот кивает. Арсений оглядывает дом, маяк, старый колодец во дворе, закрытый крышкой. Было бы наверняка больнее долго прощаться, целовать и никак не нацеловаться. Так, наверное, даже лучше. — Оставишь нас? — устало спрашивает Антон у Ильи, кивая на входную дверь. — Чайник там поставь, я хуй знает. Макар понимающе кивает, тушит сигарету и говорит, открывая дверь: — Помни, о чем я тебе сказал. Антон кивает, а потом оборачивается на Арсения. Взгляд у него пустой и ничего не выражающий, а Арсению есть с чем сравнивать. Антон сглатывает. — Ну, получается, всё? — спрашивает он неуверенно. — Получается, так, — говорит Арсений. И только после этой фразы приходит полное осознание, что с Антоном они видятся в последний раз. Что это последний их разговор. — Помнишь, я говорил, что не хочу уезжать? Антон кивает, беря его за руку нерешительно, касаясь одними кончиками пальцев. — Я передумал. Хочу уехать, но чтобы ты уехал со мной, — говорит Арсений ровной интонацией, ни на что не надеясь и не рассчитывая, просто констатируя факт. Антон напротив выдыхает, облизывая губы, и отводит взгляд. Арсений переплетает их пальцы, тушит сигарету в пепельнице. — Я знаю, — говорит он, делая шаг вперёд и тянет в объятие. Арсений тут же припадает к плечу, обнимает за пояс свободной рукой. В ноздри бьёт привычный запах Антона, который якорит тут же, подкидывает в голову безмятежные воспоминания. — Я тебе фотографию на тумбочке в своей спальне оставил. Забери, а то мало ли. Антон кивает, а потом неожиданно для Арсения тянется вперёд, чтобы оставить на губах поцелуй. Арсений прикрывает глаза, судорожно цепляется за чужие плечи, целует в ответ глубоко и влажно, будто не может нацеловаться. И это правда так. Антон отрывается, прижимается лбом к чужому лбу и внимательно смотрит. — Спасибо, — говорит Антон совершенно невпопад, и Арсений так и не понимает: это благодарность за фотографию или за что-то другое. — Фотографию засунул во внутренний карман твоей сумки. Достанешь, как будешь дома, ладно? Арсений задушенно кивает, чувствуя, как Антон трется носом о его нос. — Вы закончили? — спрашивает Макар, выглядывая из-за двери. Арсений испуганно дёргается в объятиях, пытаясь отстраниться, но Антон остаётся таким же спокойным, только отрывается на секунду от лба, чтобы посмотреть на Макара. Тот тут же понимающе произносит: — Понял. Мне позвонили — скоро ребята вернутся. Осторожнее тут. И снова уходит. Времени в обрез, так что Арсений тянется, чтобы урвать еще хотя бы один поцелуй. — Обещай беречь себя, ладно? — говорит Арсений. Он и сам знает, что звучит сопливо и банально и что Антон — взрослый мужик, способный постоять за себя, но ничего с собой поделать не может. Он знал, что ввязывался в историю без продолжения, но менее горько отпускать от этого не становится. — Обещаю, — говорит Антон, крепко обнимая и утыкаясь родиночным носом в шею. — И ты береги себя. Не хочу говорить «прощай». — Не провожай нас только. Не хватало мне ещё реветь в лодке, как девице, — шутит Арсений, пытаясь сбить грустно-отчаянное настроение. Антон фырчит. — Не буду, — соглашается он тут же, потираясь носом. Это привычный жест, к которому Арсений уже прикипел. А потом все кружится водоворотом. Возвращается с причала отряд с личными вещами и собаками, Арсений гладит успокаивающе Жужу, обнимает на прощание Антона, совсем незаметно целует в шею, пока никто не видит, и, подгоняемый Макаром, уходит к моторной лодке.

***

Арсений возвращается домой с работы и захлопывает за собой дверь, поднимает ручку, чтобы щелкнул замок. Кошка трётся о ноги, урчит как трактор, зная, что в пакете шуршит корм. Ну, или просто соскучилась, Арсений не знает. Спустя два месяца с возвращения домой Арсений наконец-то более или менее адаптируется. Когда Арсений только сходит с самолета и оказывается снова в родной столице с бесконечным шумом авто, в огромном муравейнике, то на секунду кажется, что он разучился так жить, потому что всё вокруг выглядит пугающим и совсем «не своим». И дома так же пусто и одиноко, только более пыльно, чем раньше. Арсений тогда по пути разбирает ящик с письмами, на автомате оплачивает все пришедшие счета, проверяет соцсети и вырубается на диване, даже не поев. А когда просыпается, то думает, что эти три месяца на острове были сном. Будто не было ни Антона, ни Жужи, ни истории с сумасшедшим маячником. Но на ноге длинная полоса шрама, которую Арсений продолжает оглаживать каждый день. Она — второе по главенству напоминание, что все это не было сном. Первое — это, конечно, фотография. Когда Арсений достаёт карточку в первый раз, то читает написанное с измученным спокойствием, холодностью и отрешенностью. Антон подписал её скупо и ёмко: «Ты подарил мне новую жизнь». Какая же новая жизнь, если Антон так и остался там, обдуваемый со всех сторон ветрами и омываемый морем? Арсений надежд не питает. Он не волшебник. Потом, когда возвращается к фотографии спустя несколько одиноких долгих ночей, то слова уже выглядят совсем иначе. Нет, они не поменялись, просто у Арсения меняется к ним отношение. Антон написал, как умел. Его язык любви тактильный, Антон умеет целовать так, что разговаривать не нужно. Арсений в ту ночь лежит в постели с фотографией и смотрит в чужое лицо, оставшееся где-то там, в тысячах километров, вспоминает, как мог поцеловать чужие губы в любой момент. Вспоминает, как бескорыстно и без вопросов Антон пустил его в постель, когда Арсению было плохо, а он потом возьми — да и останься там. Вспоминает, что Антон умеет обнимать так, что ничего не страшно, не больно и не одиноко. И в какой-то момент воспоминания, так долго игнорируемые, накрывают Арсения лавиной. Только тогда, спустя время, он осознает, как же он скучает. Как никогда и ни по кому не скучал раньше и, наверное, вряд ли будет. Тогда Арсений впервые с приезда плачет в постели, положив огромный болт, что на работе нужно будет выглядеть свежим и выспавшимся. Ему до бесконечности одиноко и больно. Обидно, что он позволил себе привязаться. Обидно, что всё закончилось именно так. Обидно, что они с Антоном изначально разные люди и что, несмотря на очевидный комфорт друг с другом, это не заставило Антона всё бросить и уехать. Сейчас же Арсений вываливает в кошачью миску влажный корм, моет руки и ставит электрический чайник. Хочется простого человеческого залезть в ванну и лежать там несколько часов кряду, игнорируя действительность. Сегодня был тяжелый день в театре: они поздно закончили с постановкой. Арсению бы радоваться, что ему в кои-то веки начали давать главные роли, да радоваться не получается. Ему первое время кажется, что он с людьми разговаривать разучился тоже. Он так и не знает, чем закончилась история с маячником. Его нашли? А мёртвым или живым? Арсений не узнает. На автомате Арсений начинает стягивать с себя одежду, шлёпая в ванную. Хочется спать, есть и… Нет. Трахаться, на удивление, не хочется. Арсений сначала думал, что по возвращении в город тут же упадет в знакомства, но этого не происходит. Романтично кажется, что он будто предаст Антона, хотя они ни о чем не договаривались. Арсений, оставив номер, все равно ждёт. Глупо это все. Все равно, что ждать звонка после «мы вам перезвоним» от эйчара. Антон даже этого ему не обещал. Арсений злится на себя из-за этого. Может быть, если бы он был смелее, задавал бы вопросы в лоб и требовал ответов, то сейчас было бы не так одиноко. Но на Антона сначала не хотелось давить, потом Арсений сам пошел на поводу у глупого сердца и выбрал страдать, а последние сутки на острове так вообще были уж очень сумбурными. Настолько, что и разговаривать об этом было не к месту. Арсений расслабленно вытягивает ноги в ванне, чувствуя, как медленно поднимается уровень воды. На улице уже дуют осенние ветра, пробирают до самых костей, которые хочется не просто прогреть, а сразу уже и сварить; зеркало в ванной запотевает от горячей воды мгновенно. Через щель в двери протискивается Липа и тут же вскакивает на бортик, отчаянно мяуча, — у нее из пасти пахнет кошачьим кормом. Кличку Арсений, естественно, не выбирал, она прилипла сама — так же, как и сама кошка в какой-то момент. И теперь, подобранная на улице, так и не отходит от него: липнет к ногам, рукам, спит с ним и даже посещает туалет. Арсений когда-то читал, что животные так пытаются оберегать хозяина, так как в этот момент они сами беззащитны. Арсений, конечно, вряд ли может умереть, пока какает, но невербальную заботу ценит. А ещё Липа постоянно падает в ванну, когда Арсений моется, а потом отчаянно визжит, пока Арсений панически пытается её оттуда достать, отфыркиваясь от рыжей шерсти. Может, если бы не кошка, Арсений бы жил более скучную жизнь. — Ну, опять планируешь купаться? — спрашивает со смешком Арсений, не рискуя протягивать руку, чтобы погладить торчащий трубой кошачий хвост: напугает — и тогда точно будет план по спасению этой засранки. Липа продолжает мяукать, но это вряд ли ответ на вопрос: она сама по себе разговорчивая. — Эх, Липа, мне бы твою жизнь, — тянет Арсений, откидываясь затылком на бортик. Ноги не помещаются, и их приходится согнуть в коленях. Арсений думает над тем, чтобы совершить какой-нибудь знаковый поступок, чтобы перебить скуку и тоску. Каре обрезать не получится — Арсений, конечно, зарос за время на острове, но не настолько. Может, набить татуировку или прыгнуть с парашютом? Или ещё что-нибудь, что поделит жизнь условно на «до» и «после» в другом контексте, чем есть сейчас. Но для карьеры актера татуировки — так себе затея, а высоты Арсений боится. А ещё через час, когда кожа на ногах и руках сморщивается до состояния губки, Арсений выползает из ванны под аккомпанемент собственного желудка, ест оставшуюся со вчерашнего вечера картошку, надеясь, что она не испортилась, и ложится в постель. Завтра выходной, можно было бы куда-нибудь залипнуть, но сил нет никаких. Серёжа в личных сообщениях продолжает строить планы на театр импровизации, мысль о котором вкинул несколько дней назад. Переживает, пытается вытащить Арсения из состояния уныния и тоски. Матвиенко, несмотря на непоколебимую натуральность, об Антоне в курсе и поддерживает несмотря ни на что. Арсений удивляется, почему с ним всё ещё продолжают общаться люди, когда он ведёт себя как последняя задница, но, наверное, это и есть настоящая дружба. А ещё Серёжа в восторге от событий на острове и считает это историей всей арсеньевской жизни. Не то чтобы это не правда, но Арсений до сих пор помнит липкий страх и ощущение беспомощности от осознания, что на острове помимо них есть кто-то ещё, да и к тому же потенциально опасный. Арсений любит ужасы, но когда они на экране, а не в его жизни, так что Серёгиного восторга не разделяет. Арсений пролистывает переписку до самого конца, решив, что разбираться в «бумажной» стороне вопроса театра сейчас физически не сможет, — голова совершенно не варит. Серёжа дежурно спрашивает, не объявился ли Антон, так что Арсений отвечает таким же дежурным «нет» и блокирует телефон. Хватит с него на сегодня. А потом, когда уже начинает проваливаться в дрёму, телефон начинает вибрировать. Арсений сначала думает проигнорировать противное дребезжание на тумбочке, но сдаётся из-за глупой надежды. На часах время близится к полуночи, так что вряд ли это рекламный звонок из банка или типа того, так что Арсений подносит телефон к лицу, щурясь из-за света. Номер неизвестный, но никакого сообщения о спаме не вылазит, так что Арсений, скрепя сердце, тапает на значок с зеленой трубкой. — Алло? — произносит Арсений, чуть прокашлявшись — в горле мгновенно отчего-то пересыхает. — Привет? — тянет вопросительно голос с той стороны телефона. — Или как лучше начать? Арсений сглатывает, пытаясь не обнадёживать себя лишний раз. Голос в трубке похож, очень похож, но искажен из-за микрофона. — Антон? — спрашивает несмело Арсений, чуть приподнимаясь на постели напряжённо. — Узнал, — облегченно говорит голос, и Арсений клянётся, что слышит улыбку. Антон. Точно Антон. Сердце тревожно заходится. Если это Антон, значит, он сейчас где угодно, но не на острове. — Узнал, — выдыхает так же облегченно Арсений. Вопросов много, но все они сейчас кажутся ни к месту. — Как ты? — спрашивает Арсений самое нейтральное, что может придумать. — Порядок, — отвечает так же скупо Антон. На фоне слышится шум проезжающих машин, но Антона хорошо слышно. — Ты как? Арсений не знает, что на это ответить. А как он? — Скучаю по тебе, — говорит Арсений абсолютно искренне. Ничего кроме скучания он не чувствует, собственно. Это первое, что приходит в голову на этот вопрос, так что Арсений планирует начать с искренности. — Кошку завёл, хожу на работу, как все нормальные люди. Антон на том конце провода фырчит как-то облегченно. — Я тоже скучаю, Арс, — и звучит это так же легко и искренне. — Как зовут? Липа тут же переворачивается в ногах, потревоженная Арсовым копошением под одеялом. — Липа, — улыбается Арсений, откидываясь на спинку кровати. — Здорово, — тянет Антон и замолкает. Арсений чувствует себя глупо — раньше они могли говорить часами напролет. А ещё тревожно кажется, что если Арсений сейчас же ничего не скажет, то Антон просто сбросит вызов и не позвонит больше никогда. И, хотя мысль нелогичная и абсурдная, Арсений все равно весь сжимается, судорожно перебирая вопросы в голове. — Арс? — слышит Арсений взволнованный и нерешительный голос. — Можно я приеду? Арсений чувствует, как отпускает нервозность. Антон хочет приехать, хочет увидеться с ним. — Конечно, — выдыхает Арсений, уже мысленно прикидывая, насколько у него дома серьёзный срач, — не было никаких сил на уборку. — Сейчас? — Если сейчас неудобно, то я понимаю. Может, ты не один или типа того, — бормочет кисло Антон, но Арсений тут же его прерывает: — Нет, все хорошо, я тебя жду, — тараторит Арсений, уже на автомате откидывая одеяло. Мозг реагирует мгновенно: бежать, делать уборку на скорую руку, одеться, посмотреть, нормально ли Арсений выглядит. Что забавно — на острове было абсолютно плевать, где там прыщик вскочил или как лежат волосы. — Хорошо, если точно удобно, — тянет нерешительно Антон. — Точно, удобнее некуда, Антон, — говорит Арсений, уже включая подсветку на кухонном гарнитуре и сгружая в раковину гору немытых кружек. — Я адрес сообщением скину. Антон угукает, и Арсений не знает, кому лучше первому положить трубку. — Я скоро, в общем, — говорит Антон. — Жду сообщение. И отключается, решая Арсову дилемму. Так быстро посуду Арсений никогда ещё не мыл. В корзину для белья — грязную одежду, в ванную повесить новое полотенце, зубы ещё раз почистить, волосы уложить из состояния гнезда во что-то более удобоваримое не получается, так что Арсений на это плюёт. Он чувствует себя как минимум семиклассницей перед приходом симпатичного одиннадцатиклассника, который будет помогать ей с математикой, хотя это бред — Арсений никогда на математику не жаловался, а Антон явно не планирует готовить его к ОГЭ. Или к чему там готовят? В общем, когда Арсений заканчивает с экспресс-уборкой, то понимает, что снова вспотел. Сообщение от Антона «я еду» пришло ещё двадцать минут назад, так что Арсений снова лезет в душ, брызгается дезодорантом и только надеется, что выглядит не слишком взволнованным. Звонок в домофон раздаётся, стоит Арсению только натянуть на себя штаны. Минутка в минутку, тютелька в тютельку. Арсений тыкает кнопку, чтобы открыть дверь, и снова придирчиво оглядывает своё жилище. Даже включает неоновую подсветку, про которую забыл на этот долгий месяц. Не было настроения романтично страдать. Арсений напряжённо слушает шаги на площадке, а потом открывает дверь ещё до того, как Антон в неё стучит. Антон выглядит… как Антон. Только подстриженный, в неформальных шмотках и с рюкзаком. Слегка потерянный, но все тот же Антон. — А где?.. — вместо приветствия выдаёт Арсений, рукой обводя отсутствие кудрявой шевелюры. — Состриг. Не нравится? — говорит Антон как-то тревожно. В свете подъездных ламп у него блестят глаза. Видно, что тоже нервничает — теребит краешек рукава куртки. — Нравится, — выдыхает Арсений, зная, что даже если Антон резко решит заделаться в скинхеды и побреется налысо, то Арсения все равно все устроит. Ну, налысо, конечно, перебор… Арсений надеется, что Антону это не придёт в голову. — Проходи, — говорит Арсений, спохватившись. Они и так стоят, как два дурака, в подъезде в час ночи, так что Арсений корит себя за то, что не пригласил гостя сразу же. Антон делает шаг в квартиру, захлопывает за собой дверь и замирает в нерешительности. — Прости, что так внезапно, — выдыхает Шастун, тянясь поправить челку, но потом одергивает руку — никакой челки уже нет — так, только намёк. — Там все сложно было. — Всё хорошо, — говорит Арсений, сглатывая, и пытается насмотреться на Антона. Привыкнуть к мысли, что теперь он здесь, живой и его можно потрогать. Антон был красивым на фотографии, но она не идет ни в какое сравнение с ним настоящим. — Я… ждал. Антон улыбается мягко и тянется вперёд, чтобы заключить в объятие. На нём холодная кожаная куртка и толстовка, так что Арсений прижимается к ней щекой, пытаясь утихомирить враз зашедшееся сердце. Антон привычно пахнет — такой же теплый, как и до этого. Арсений чувствует чужой облегченный выдох и сопение. Арсений снова ощущает, что он дома, хотя и не покидал квартиры. — А это, как я понимаю, Липа? — спрашивает Антон куда-то в макушку с легким смешком. Арсений разворачивается в объятии и опускает взгляд в пол, где сидит с внимательными глазами кошка. Серёжу она почему-то недолюбливает, а вот с Антоном, видимо, пока не определилась. — Да, подобрал недавно, — пожимает плечами Арсений, пытаясь не отлипать от Антона как можно дольше. — Как же так? Ты говорил, что хозяйка против, — говорит Шаст, шмыгая и выпуская Арсения из объятия, чтобы присесть на корточки и поманить кошку рукой. Арсений тут же чувствует необъяснимую ревность к Липе, хотя это и глупо. В голове набатом бьёт старый звук из тиктока «а я? а как же я?», и Арсений хмурится, пытаясь отогнать от себя собственнические мысли. Кошка, будто слыша хозяина, в чужие руки не идет, а разворачивается, махнув вальяжно хвостом, и удаляется в спальню. Эх, Липа, если бы ты только понимала, почему Арсений так взволнован и почему это всё так важно. — Куда я могу куртку?.. — Давай, я сам. Антон разувается, и Арсений замирает, не зная, куда себя деть и куда деть Антона. За два этих месяца он столько раз представлял, как это происходит, но никогда не продумывал, с чего начать и чем закончить. Его фантазия обычно заканчивалась тем, что Антон просто приезжает. Этого было достаточно. Арсений снова на чистом автоматизме ставит чайник, гретый уже сотню раз, Антон несмело присаживается на стул. — Так что там со всей этой историей с Русланом? — спрашивает Арсений, приваливаясь к тумбе поясницей, хотя хочется сесть лицом к Антону на колени. Почему-то боязно, что Антон приехал, чтобы расставить все точки над «ё» и снова уехать, хотя это бред. Он бы тогда вообще не звонил. — А, — будто вспоминает Антон, поджимает губы. — Мы зря переживали. Нашли его мертвым в том колодце. Причем давно мертвым, так что… Арсений перебирает в голове необъяснимые моменты, пытаясь сложить в голове пазл. — Насколько давно? — Я не особенно вникал, если честно. Но точно до моего прибытия на остров, не говоря уже о твоем, так что не парься. Арсений запихивает мнительность в долгий ящик. Остров теперь кажется ещё более жутким, но Арсений и не планировал туда возвращаться. А вот Антон… — Ты в отпуск приехал или как? — задаёт Арсений животрепещущий вопрос, надеясь непонятно на что. — Я разорвал контракт, — выдыхает Антон. — Сначала были долгие разбирательства насчет всего этого. Написал с десяток объяснительных, что да как, — говорит он со смешком, но видно, что он не вспоминает этот период со смехом. Разорвал контракт. Это значит, что всё. Что он теперь официально гражданский. Арсений спокойно выдыхает. — Почему уехал? — получается жестковато, но Арсений, несмотря на желанную встречу, все равно чувствует привкус обиды. Теперь только на то, что Антон так долго. — Не смог, — пожимает плечами Антон, закусывая губу. — Понимаешь, до того, как встретил тебя, думал, что поступаю правильно, но потом… Потом понял, что не смогу вернуться туда снова. Щелкает чайник, но Арсений не обращает на него никакого внимания, продолжая слушать Антона и чувствуя, как трепетно сжимается сердце. — Так что теперь будто заново учусь жить, — заканчивает Антон со смешком. — Будто из каменного века телепортнулся, честно. Арсений улыбается чужой непосредственности, понимая, что хочет обнять Антона сильнее, чем прежде, хотя казалось бы, куда сильнее? Арсений не раздумывая делает шаг вперед и садится на чужие колени лицом к лицу. Антон тут же опускает руки на бедра и ведёт выше, к спине. Без пошлого подтекста, разумеется. Руки у него горячие и влажные, как и бывает, когда он волнуется. — Когда вернулся, думал сразу же тебе позвонить, но испугался. Да и не до того было. У меня в квартире было шаром покати, выглядел как бомж, да ещё и разборки эти в прокуратуре. Потом работу искал. Как-то все завертелось, — бормочет Антон, глядя в глаза. В свете кухонного гарнитура видно особенно сильно, каким уставшим он выглядит. — Трудный месяц был, — кивает Арсений, прижимаясь лбом к горячему лбу Антона. Это привычное действие, которое снова возвращает Арсения словно бы на место. Туда, где он должен был быть всё это время. — Трудный. А ещё не хотел приходить к тебе как конч и с пустыми руками, — говорит Антон с нервным смешком. — А сейчас что, пришел с полными? — поддевает его Арсений беззлобно. Ему вообще срать с высокой башни, с чем пришел Антон, главное, что он взял с собой себя, а все остальное не имеет значения. — Щас поржешь, — говорит Антон, хлопая Арсения по бедрам, намекая, чтобы он встал, а потом спешно идет к рюкзаку, оставленному в коридоре. Вжикает молния, слышится шорох, а потом Антон возвращается с коробкой конфет и бутылкой шампанского. Арсений прыскает. — Я подумал, что конфетно-букетного периода у нас так и не случилось, так что… Вот, — неловко произносит Антон, водружая все это на стол. — Букет ты мне уже дарил, — вспоминает Арсений, глядя, как лицо Антона меняется на непонимающее. — Тогда, в концертном зале. — А-а-а, — тут же тянет Антон, зачесывая пальцами непривычно короткую челку. — Так он был воображаемый, это не считается. Хотя я думал купить цветы, но потом подумал, что вдруг это странно? Арсений хихикает, чувствуя, как задушенная страданиями влюблённость снова пузырится в районе солнечного сплетения. — Не странно, — развеивает сомнения Антона Арсений. — Иди сюда. Арсений тут же делает широкий шаг вперед, уже зная, что его собрались целовать. Выверенный и привычный механизм понимания друг друга сбоев не даёт и в этот раз. Антон прижимает к себе крепко и смело, целует с напором: ждал и скучал. Арсений скучал тоже, поэтому тут же лезет под одежду, чтобы коснуться голой кожи. Желание касаться всего Антона затапливает от пяток до макушки. Арсений облегченно стонет в чужой рот, чувствуя всем телом, как бьётся чужое сердце. Игра стоила свеч, даже если пришлось терпеть и ждать два месяца, растянувшихся в утомительную вечность. Антон неожиданно отрывается, пытаясь отдышаться. — Извини, конечно, я бы целовал тебя сто тыщ лет, но мне пиздец жарко, — будто бы оправдывается Антон, стягивая толстовку через голову. Под ней — футболка с огурчиком Риком. — Это потому что я — огонь, — шутит Арсений тут же, заполняя возникшую паузу. Антон фыркает, отбрасывая толстовку на стул, на котором сидел. — Не поспоришь, Арс, — выдыхает Антон и целует снова, прижимая к себе горячими ладонями, ластится как кот, спускаясь сухими поцелуями по челюсти к шее. Все ещё без пошлых намёков, просто скучал. Арсению кажется, что ещё чуть-чуть нежностей и он заскулит отчаянно, как пес, потому что словами выразить всю гамму чувств не получается, а деть куда-то это все нужно. — Давай поспим? Я так давно нормально не высыпался, — тянет Арсений, уже мысленно оказываясь в моменте, где он закидывает на Антона ногу, вжимается щекой в ключицу и слушает чужое дыхание. — Да, я тоже, — шепчет Антон, выдыхая горячо в шею. — Я тоже, Арс. Так привык к тому, как ты рядом ворочаешься, что не мог заснуть сам. И для Антона с его выверенным механизмом «в сон и обратно» это странно, но Арсений не концентрирует на этом внимание. Главное, что сегодня они выспятся оба. Конечно, только если Липа не выгонит Антона из постели в приступе котячьей ревности.

***

— Я с тобой больше не буду ни во что играть, — выдыхает Антон устало, закрывая за собой входную дверь. Арсений влетел в квартиру первым, напряжённо сопя, и теперь спешно раздевался. Сегодня они прекрасно проводили время на корпоративе в театре у Арсения, так что тупых и всратых конкурсов было не избежать. — Нет, ну подумать только! — говорит возмущённо Арсений, прерывая неуютное молчание впервые с момента выхода из театра. — Мой же парень меня же и обыграл. Да и в чём! В ловле карандашей. Антон вздыхает, складывая на пуфик в прихожей охапку цветов, подаренных Арсению на спектакле. Арсений отслеживает это движение ревнивым напряжённым взглядом, следя, чтобы Антон их не помял. Сучится он ещё и из-за того, что Ирка весь вечер пыталась катить к Антону метафорические яйца и Антон даже станцевал с ней. Выглядело это, конечно, очень уж неловко, но сам факт Арсения привел в бешенство. Он и до этого Иру недолюбливал, а уж теперь — и подавно. Конечно, дело вообще не в конкурсах, но признавать, что он по-тупому Антона ревнует и боится, что тот его бросит, не хочется совершенно. Причем головой он в Антоне не сомневается, но ревность — штука необъяснимая. Да, поначалу было сложно: Антона мотало в страхе и нерешительности в момент признания этих отношений на уровне слов, а «мой парень» в лексиконе так и вовсе появилось совсем недавно, но они с этим справились. Даже жить вместе начали совсем скоро, потому что поняли, что и так слипаются, как пельмени в кастрюле и сложно отлипают, когда нужно вставать на работу. Наверное, последней каплей в осознании серьёзности чужих чувств послужила фотография в чужом бумажнике. Арсений сначала не понял вообще, откуда она, а потом дошло. Антон отсканировал тот самый первый полароидный снимок, уменьшил, чтобы он влезал в формат, и засунул в бумажник. Арсений там, конечно, очень недовольный и растрёпанный, но Антон так сильно защищал её, что пришлось поверить, что кадр классный. Было ощущение, что Антон готов драться за возможность носить её в бумажнике. Трудности они успешно преодолели, хотя сейчас Арсений и не понимает, как вытерпел это долгое ожидание и Антонову нерешительность. Чуть ли не впервые в жизни за страдания Арсению сполна воздалось. Арсений смотрит, как Антон разувается, ставит ботинки на коврик, как откидывает со лба тщательно уложенную перед походом в театр челку, и думает, что уже, наверное, и не вспомнит, как оно было без него. — Не злись, — произносит Антон, видя, как Арсения понемногу отпускает от злости. Он подходит ближе, тянет к себе в объятие за талию и привычно шмыгает — на улице мерзко-холодно, а у Шаста вечно текут сопли с сентября по май. — Я не злюсь, — упрямо произносит Арсений. — Тогда не ревнуй, — пожимает плечами Антон. — Я ради тебя всю жизнь вверх дном перевернул. Думаешь, если на мне кто-то повиснет, то я уйду? Арсений поджимает губы, отводя взгляд. — Это манипуляция, — выдыхает он сквозь зубы. — Знаешь же, что я сразу оттаю. Антон хитро улыбается, стоя напротив. — Знаю и пользуюсь этим, манипуляция это или нет. — И тычется губами в нос, который чудесным образом облюбовал за необычную форму. Жужа выползает из спальни, цокая когтями по паркету. Она сонная и ленивая, но прогулку никто не отменял. Антон, как оказалось, выторговал её ещё тогда, когда уезжал. Было непонятно, когда для маяка подберут и обучат нового работника, так что Антон просто не смог с ней расстаться. Антон потом поделился с Арсением переживаниями насчет будущего маячника: «Арс, ну а вдруг он бы живодером был!» Так что Жужа, уже старенькая по собачьим меркам, осталась у них, а Арсений был только рад. Но сейчас, конечно, никуда не хотелось идти. Арсений переводит на собаку усталый взгляд, потом просящий — на Антона, и тот сдаётся. Наклоняется, клюёт Арсения в лоб и говорит: — Не парься, я погуляю. — И возвращается обратно ко входу, переодевается в валяющиеся там же «собачьи» штаны, меняет начищенные ботинки на более домашние кроссовки, которые не обидно испачкать, если Жуже приспичит поваляться в грязи. — Иди сюда, девочка, — говорит Антон, присаживаясь на корточки, чтобы надеть на Жужу ошейник и поводок. Арсений наблюдает за этой картиной, устало привалившись плечом к шкафу. В голове — ни одной мысли, звенящая пустота. Он не может облечь то, что чувствует в этот момент в связную речь. Не получается. Вроде обыденная штука, ничего такого, чего Арсений не видел бы раньше, но иногда, в такие моменты, как сейчас, приходит осознание, насколько же он на самом деле счастлив. Сколько спокойствия привнёс в его жизнь Антон, сколько изменений случилось в жизни благодаря ему. Арсений смотрит, как Антон счастливо улыбается и сюсюкает, чухая Жужу по загривку, и становится тепло-тепло. — Антон, — тянет Арсений, повинуясь внезапному порыву. — Ау? — отзывается Антон тут же, поднимает взгляд. — Я тебя люблю, — выдыхает Арсений. Взгляд Антона тут же теплеет, губы растягивается в улыбке, а рука чешет собаку уже менее активно. — Я тоже тебя люблю, — произносит Антон весомо. Они редко говорят друг другу такие вещи, так что каждый раз они получаются осознанными и важными, как в первый. Никаких дежурных «люблю» у них нет, но зато есть «ты мне важен», «я тебе приготовил» и «я тебя заберу» в течение дня, недели, месяца. Арсений ловит чужие чувства в мелочах, видит в жестах и мимике, чувствует кожей через прикосновения, и этого достаточно. Но каждый раз, когда они говорят это открыто и без прикрас, — особенный. И это здорово. — Мы скоро, — говорит Антон, уже открывая дверь — Жужа рвется на улицу и прёт, как танк, несмотря на внешне небольшие габариты. Арсений улыбается, забирая с пуфа цветы и силясь вспомнить, сколько ваз у них дома есть. Когда съёмная квартира осталась в прошлом, а Арсений полноценно перебрался к Антону, то стало совсем хорошо. Липа сразу облюбовала подоконник, куда Арсений чуть погодя поставил какой-то всратый цветок. Цветок, кстати, долго не прожил — Липа начала туда ссать, и он скоропостижно скончался. Сейчас же эта зассанка лежит в кухне на холодильнике и лениво наблюдает за тем, как Арсений, поставив цветы в вазы, пытается на скорую руку смастерить ужин. На этом же холодильнике — две полароидные карточки с кривыми подписями. Антон со временем узнавал все больше информации о Белом, долго копал, спрашивал у знакомых. Даже с Бебуром созванивался в поисках ответов. Самое жуткое — Юля действительно существовала. И ребёнок существовал тоже. Лет пятнадцать назад она скончалась при родах, но на похороны Руслан так и не пришёл — беспробудно пил, поглощенный горем. Арсений с ужасом думает о том, насколько хрупка человеческая психика. И о том, как от одиночества можно свихнуться даже через пятнадцать лет, даже несмотря на то, что, казалось бы, горе уже должно было быть пережито. Но нет, у Руслана не получилось. Открытым остаётся вопрос о том, что же Арсений тогда видел на острове. Он крутит по сей день эти воспоминания и так, и эдак, но логичного объяснения не находит. Если Руслан уже был мёртв, то кто был в шторм возле дома? Чьё присутствие Арсений ощущал в лесу? Что за тьма поглотила коридор? Арсений бы спихнул всё это на проделки уставшего после бессонных ночей мозга, но почему-то не выходит. Они с Антоном обсуждают это уже позже, когда история немного подзабывается, и Антон делится, что той ночью, когда Арсений заблудился в лесу, тоже чувствовал, что что-то не так. Историю про непроглядную коридорную черноту Арсений оставляет себе и обещает никому об этом не рассказывать. Хорошо, что всё закончилось, — этого ему достаточно. Призраки, игра света и тени, галлюцинации, — кто знает? Главное, что сейчас у них дома всё спокойно, никаких скрипов и шорохов, пахнет едой и уютом, а остальное не важно. А через минут двадцать домой возвращается Антон, возится в ванной, пытаясь вымыть Жуже грязные лапы и не намокнуть самому, матерится себе под нос, бурчит и фырчит. И Арсению становится не до странных смутных воспоминаний. В конце концов, остров в прошлом, а его жизнь она прямо здесь, сейчас.