Море волнуется – три!
5 ноября 2022 г., 17:20
05.03.20ХХ
«Сегодня ты рассказала мне, что, скорее всего, ты беременна. Лет десять назад, узнай я эту новость, я был бы в ужасе (а я и был!), но сейчас я готов. Не думаю, что когда-то носил тебя на руках так же долго. Впервые я понимаю, что меня это не пугает. С тобой я готов к однойне, двойне и даже к тройне! (ты смеёшься со слова «однойня» и говоришь, что его не существует, а я-то только поэтому его и использую: чтобы ты улыбалась.)»
07.03.20ХХ
«Вспомнил, что на чердаке есть детская кроватка и вещи, так что мне даже не нужно будет о чем-то кого-то просить. Чувствую такое воодушевление — даже представить сложно. Мы одни где-то на краю всего мира. Одни и счастливы. И больше ничего мне не нужно.»
Впервые за всё время чтения этих записей Арсений раздражается и злится. Все, что он читает, кажется сопливым и ненастоящим, будто вырезанным из девчачьих нереалистичных романов. Чужое, пусть даже и написанное счастье уже не вызывает былого восторга и теплоты. В конце концов, это просто текст. Арсений переворачивает все страницы и возвращается к самой первой, куда заложил порванную фотографию. Руслан (а Арсений уже и не сомневается, что это он) все такой же счастливый и улыбающийся. На плече видна немного затёршаяся, позеленевшая от солнечного света татуировка якоря, он все так же поправляет козырёк фуражки и смотрит влево с искренним обожанием. Почему фотография разорвана? Что могло произойти между ними, что Руслан (или его женщина) разорвали фотографию пополам, отрезав их друг от друга навсегда?15.03.20ХХ
«Сегодня мне снились кошмары. Подумал, что проснулся, потянулся тебя обнять, а ты холодная как лед, постель влажная. Открыл глаза — а ты мертва и постель вся в крови. Когда проснулся уже по-настоящему обнимал тебя и плакал, как ребёнок, навзрыд. Боялся, что и это тоже сон, что всё не взаправду. Надеюсь, ты простишь мне мою слабость.»
30.03.20ХХ
«Я всё реже пишу, потому что не знаю, когда. У тебя уже круглый, как барабан, живот, и ты постоянно просишь его потрогать, потому что малыш толкается. Ты почему-то уверена, что это снова мальчик, но я никаких толчков не чувствую.»
06.04.20ХХ
«Моя милая, нежная, ласковая Юленька… Что же не так? Мы же были так счастливы? Почему ты смотришь на меня волчицей и почти не разговариваешь, только ходишь из стороны в сторону по дому? Я достал с чердака просторные платья, чтобы тебе было удобно. Если тебе плохо, почему ты молчишь? Сегодня зашкуривал от старого потрескавшегося лака кроватку. Скоро она нам пригодится.»
09.04.20ХХ
«Ты капризничаешь, а я терплю. Мне, знаешь, даже в радость тебе во всем потакать. Я готов расшибиться в лепёшку, лишь бы ты улыбалась, но ты всё так же холодна. Я что-то сделал не так?»
Женщина в медальоне обретает имя, так что Арсений тут же смакует его на языке. Капризная и своенравная Юленька, видимо, тоже переживает. Они в глуши, какие тут роды? Записи снова неуловимо меняются, строка судорожно плывёт. Больше нет никаких заметок с пересчётом провизии, погодой и прочими обязательными ранее пунктами ежедневных отчетов. Только она, только Юля. Арсений переворачивает страницу и ужасается: она не похожа ни на одну из записей. Даже на те, что писались впопыхах, явно без тщательного взвешивания слов. На странице черным-черно от перечеркиваний, плотно закрашенных почти до дыр в тонкой бумаге слов, от угловатого неровного почерка. Арсений проводит параллели с почерком Руслана обычно, находит одинаковые буквы, но стиль письма всё равно другой, хаотичный, заполошный. Слова пишутся чуть ли не в случайном порядке.(неразбочиво)
«Ты меня пугаешь. Сегодня я проснулся, а ты на меня смотришь неотрывно. Ночь светлая, и я перекрасно вижу твоё бледное лицо, нечитаемый взгляд. Ты улыбаешься, но как-то не так. Ты не та. Другая. Другая. Другая. Не моя.»
(неразборчиво)
«Сегодня ты полночи ходила по комнате, держась за живот, но ты так и не рассказала мне, что не так. Я переживаю. Ты молчишь. Я понимаю, что тебе тяжело, но я же стараюсь. Я думал, что у нас все хорошо. Я же учел все ошибки, родная.»
(оторвано)
«Ты меня ранила. Мне кажется, что я пачкаю кровью бумагу, пока пишу это»
Арсений отрывается от кривых букв, чтобы глубоко вздохнуть. Непонятное чувство стискивает горло, поначалу кажется, что всё то, что Арсений не может прочитать на листе, — из-за капель крови, но, приглядевшись, Арсений переводит дух — это кофейные разводы. Или чайные. Кровь гуще и плотнее. Дальше записи отсутствуют — вырваны с корнем. На улице уже глубокая ночь. Антон наверняка ушёл на маяк: они больше не разговаривали, и, как только наступило время начала дежурства, Антон хлопнул дверью, даже не переодевшись, так что последние несколько часов Арсений в доме совсем один. Вряд ли Антон вернётся до утра. Даже не зашел и не позвал с собой, хотя всегда так делал. Если не из желания побыть вместе, то хотя бы из вредности — чтобы не страдать всю ночь одному. Сегодня нет. Арсений впервые прикидывает, сколько ему тут осталось быть, и расчеты оказываются не радужными — больше трёх недель. Ещё три недели с молчаливым и игнорирующим его Антоном — настоящая пытка. Жалеет — ну и ладно. Мог бы поговорить как взрослый человек и сказать в лицо. Арсений представляет, как Антон говорит ему, что это всё было ошибкой и просит всё забыть, и становится гадко. Хуже только как сейчас: эйфория от проведённой ночи ещё не сошла на нет, и Арсений ощущает себя щенком, которого оставил хозяин. Только за щенками возвращаются, а вот за Арсением — нет. Без шансов. Вчера в Антоне, видимо, играли алкоголь и недотрах, а сегодня… Сегодня уже всё, давай, Арсений, бывай. Было классно, но я же тебе говорил, что для меня каждый такой внеплановый раз — ошибка. Ты — ошибка тоже. Просто на бабу похож, Арсений. Арс понимает, что просто себя накручивает, но хочется себя пожалеть, раз уж выговориться некому. Он чувствует злорадство, что автор дневника тоже сейчас разбит и раздавлен. Хочется думать, что кровь, о которой тот говорит, — это метафора. Может, Юля сделала ему так же больно, что он разорвал фотографию, а страх перед ней — это боязнь одиночества. Арсений переворачивается на бок, отложив закрытый дневник в сторону. В груди тянет от тревоги и обиды, но прийти к Антону и расставить все точки над «и» ещё страшнее. Арсению кажется, что таких американских горок от влюблённости до разбитого сердца он не переживёт. Антон такой, он может и умеет быть жестоким. Сейчас же жесток. Арсений выключает свет и сворачивается клубочком. Видимо, пора выравнивать режим сна. Скоро он приедет обратно домой, а там уже будет не до ночных бодрствований — придётся жить нормальную размеренную жизнь, кататься в душном метро, радоваться новой роли в театре, подкармливать бездомных кошек. Арсений переварит и забудет, нужно только придумать, чем себя занять до отъезда. Желательно таким, чтобы с Антоном пересекаться как можно меньше. Арсений смотрит на так и лежащий на тумбочке полароид. Оставшиеся два кадра не хочется никуда тратить. Отсюда Арсений ничего не увезёт, кроме себя самого.***
В лесу ранним утром влажно от только сошедшего тумана и хвойные иголки под ногами не хрустят, а прогибаются под уверенным шагом, пружинят под ногами. Арсений топает по тропе к той бухте, в которой уже был, чтобы потом по берегу добраться до яхты. День, судя по безоблачному небу, обещает быть жарким, так что настроение Арсения поднимается с отметки «очень плохо» до «умеренно плохо». Он ускользает из дома, стоит только Антону включить воду в душе. Жужа, радостно виляя хвостом, увязывается за ним и теперь бежит вперёд паровоза, лает на крупных жуков, а потом с видом победительницы, подняв высоко голову, трусит снова вдоль тропы. «Смотри, человек, я тебя защищаю». Эх, Жужа. Смогла бы ты Арсения защитить от самого себя — было бы потрясающе. Арсению кажется, что идёт он непривычно долго, что в прошлый раз путь был короче, но в итоге стоит только об этом подумать, как расступаются макушки невысоких пальм и открывают взгляд на спокойную синюю водную гладь и на слепящий песок. Арсений пока не придумал, как сможет попасть на саму яхту, только надеется, что будет что-то вроде лестницы. Вдоль берега идти по песку оказывается сложно. Арсений разувается и несет теперь уже не только рюкзак, но ещё и обувь — кеды мгновенно зачерпнули, по ощущениям, тонну песка, и идти в них было уже неприятно. К тому же, босые ноги и вязнут меньше, а начинающий накаляться песок греет кожу ступней. Жужа несется в море, чтобы окунуться, но тут же отряхивается и нагоняет Арсения, собирая мокрыми лапами песок и пыль. Яхта оказывается в поле зрения внезапно, но до неё ещё долго волочиться, так что Арсений собирает все силы в кулак и идёт вдоль пляжа к посудине, скрипя зубами. Арсений думает о том, что обратный путь нужно проложить хотя бы через лес, чтобы сократить нагрузку. Всяко по ровной земле и камням идти будет гораздо проще, чем по песчаному пляжу. Арсений думает о том, что было бы в нём немного больше ума, то он бы не попал в эту ситуацию. Они бы с Антоном продолжали делать вид, что ничего не происходит, прекрасно общались. Иногда бы, конечно, шутливо собачились (не в обиду Жуже), но общались бы. Не было бы этого давящего чувства совершенной ошибки и взаимного избегания друг друга. Он заснул с мыслью, что хэппи-энда у этой истории не будет, а проснулся с осознанием, что его и не могло бы быть изначально. Они с Антоном разные. У них разные жизненный путь, воспитание, мировоззрение. Антону признаться в том, что он такой, какой есть, — тяжело. И Арсений — явно не тот человек, который мог бы развернуть эту стрелку компаса, исцелить его одними поцелуями. Они не возьмутся за руки и не понесутся вдаль на розовых пони. Так не бывает. В своё оправдание Арсений только думает о том, что он хотел как лучше. Мог бы сказать, мол, Антон, нам такие проблемы не нужны, но пошел на поводу вечного желания вклиниться, спасти, привязаться, показать, какой Антон и как можно его любить. Что он достоин того, чтобы с ним рядом кто-то был. А теперь Арсений злится. Ему горько, тошно и обидно. Всё прохлопал ушами, хотя Антон изначально говорил, что его выбор — быть одиноким. На грудь давит осознание, что его отвергли, хотя ночью признавались в любви и нежили крошками-поцелуями в нос и щеки. Обидно, что Антонов страх настолько его парализовал, что он готов делать вид, что ничего не было. Арсений не хочет, чтобы с ним так поступали, чтобы так отвергали, не хочет просить любви и уговаривать никого не намерен. Поглощённый не самыми радужными мыслями, Арсений и сам не замечает, как приближается к яхте. Носом она упирается практически в самый берег, но дальше под собственным весом кренится влево. Вокруг — камни и песок, так что не удивительно, что она села на мель. Арсений обходит яхту с другой стороны, ранее им не видимой, и разочаровывается: никакой лестницы, придется лезть в воду полностью и подниматься на судно сзади. Сама яхта выглядит дорогой, но уже тронутой явными следами долгого нахождения здесь. Некогда кристально-белый бок уже начал хлопьями сбрасывать краску, и видны разводы ржавчины, иллюминаторы мутные от солёной воды. Арсений сбрасывает рюкзак на плоский горячий камень, чтобы не испачкать его песком. Конечно, в условиях пляжа вокруг сложно прогнозировать идеальную чистоту, но Арсений старается. В его сумке — наспех сделанные бутерброды: жевать их потом вперемешку с песком не хочется. Арсений ступает вперёд, где легкая волна лижет ступни. Море холодное — за ночь успело остыть, но ещё не успело нагреться к этому часу, так что Арсений терпит неприятные ощущения, упрямо двигаясь. Какой-то особой уверенности, что яхта устойчиво стоит на мели, нет, но это вроде и не крохотная лодочка, чтобы перевернуться под его весом. Арсений подтягивается руками за выступ и взбирается наверх. На борту пустынно. Арсений видит остатки былой роскоши, но ветра и дожди острова смыли с когда-то дорогой яхты весь лоск. Арсений проходится по палубе, привыкая к наклону, а потом поднимается по ступеням выше, к диванчикам и вкрученному прямо в палубу столу. Видимо, из соображений безопасности. Впереди — выход к капитанской рубке. Дверь туда открыта, и со своей точки Арсений видит штурвал, похожий больше на автомобильный руль, крутящееся кресло и какую-то панель с экранами, рычагами и рацией, наверное, для связи с берегом. Назначения всего остального Арсений не знает, а с учетом того, что вряд ли когда-нибудь ещё побывает на борту яхты — и не узнает. А левее от кресла капитана располагается спуск в каюту. Вся яхта дышит на ладан, скрипит, а под ногами чувствуется песок. Арсений оставляет за собой влажные следы ступней и капли воды с одежды. Он присаживается в кожаное капитанское кресло, представляя, что он ведёт эту видавшую виды яхту. Наверняка отсюда хороший вид, но с носа судна — ещё лучше. Сейчас, да, — Арсений наблюдает только пляж и покосившиеся пальмы, но в море, вероятно, бескрайний простор и свобода. Справа от кресла капитана Арсений как раз и наблюдает выход на нос. Ступени вниз довольно скрипучие, скользкие и крутые, так что в потёмках Арсений держится за стены, во все глаза пытаясь рассмотреть, куда ставить ногу. Еще не хватало убиться тут, чтобы его потом вообще не нашли. А Антон, собственно, вряд ли будет искать. Наверняка он думает, что Арсений просто лежит дома и даже проверять не станет. А вот ниже уже становится проще — иллюминаторы хотя и грязные, но пропускают крохи света, которых достаточно, чтобы оглядеться. Каюта представляет собой смежную с кухней гостиную: когда-то белый диван, кофейный столик, а ещё ниже, если спуститься по ступеням, — есть обеденная зона со столом уже побольше, справа от него — раковина и рабочее место для готовки. На полу лежит электрический чайник, свисают с края стола сервировочные салфетки, лежит на столешнице в осколках стекла картина, светит деревянным задником. Яхта явно была частной и круизной, никаких гонок — даже с учетом малых габаритов — не предусматривалось. Арсений идет дальше, перешагивая осколки стекла и керамики от разбитой посуды, чтобы толкнуть дверь в спальню. Большая двуспальная кровать, множество встроенных шкафчиков, но всё перевёрнуто, постель разворочена, будто на ней кто-то спал и не заправил одеяло. Всё внутри отделано под дерево и обставлено приятными мелочами — горшочками с искусственными цветами, фоторамками; то тут то там попадаются предметы личной гигиены — рассыпаны косметика, расчески и заколки, в углу лежит широкополая плетёная шляпа. Арсений заглядывает и в ванную, и в туалет на борту, но там не обнаруживается ничего, кроме шампуней и гелей, как и в любой другой ванной. Видимо, яхту знатно помотало в шторме — все перевёрнуто вверх дном. Арсений возвращается обратно в смежную зону и падает на диванчик. В сравнении с тем диваном на борту, который уже ощутил на себе всю прелесть ветров и солнца, этот мягкий и сухой. Часы слева показывают вечные три-пятнадцать, не идут, как бы ни хотелось. Арсений вздыхает, потому что пока что ничего интересного он не находит. На фотографиях — улыбающаяся парочка, но кроме лиц Арсений о них ничего не узнает. Видимо, при крушении они забрали всё имущество, а яхта так и осталась стоять. Арсений скользит взглядом по комнате, пока не натыкается на незамеченный ранее ящик слева от стола, за которым сидит. Ящик поддаётся туго и со скрипом, но Арсений упорно тянет его на себя, чтобы достать оттуда помятые и бугрящиеся листы уже знакомой бумаги. Там же рядом лежат фонарик, ручка и портсигар, похожий на тот, который обычно находится у них на веранде, с таким же тиснёным якорем, но внутри пусто — только табачные крошки. Арсений хмурится, пытаясь понять, как эти записи здесь оказались, но, кажется, отгадка всё же кроется внутри исписанных неровным почерком страниц. Буквы подрасплылись от воды, чернила идут разводами по не самой качественной бумаге, но местами все оказывается даже читабельно. Главное — уловить большую часть слов, а те, что написаны неразбочиво, Арсений и сам сможет додумать. В итоге Арсений снова поднимается на палубу и идет к корме, чтобы сесть на выступ, по которому поднялся, опустить ноги в воду и читать при солнечном свете, а не в потёмках.***
Арсений бредёт, не разбирая дороги. Выйдя с пляжа, он тут же пошёл в самую гущу леса, надеясь выйти к хотя бы какой-нибудь тропе — наверняка же она должна быть, но путь не менялся. Деревья сменялись такими же деревьями, дорога, не тронутая человеком, преодолевалась ещё тяжелее, чем если бы Арсений пошел по пляжу. Заметив это, он пытался было вернуться обратно к берегу, но сделал только хуже — сколько бы он ни шел, пляж все никак не появлялся, так что теперь Арсений вообще не понимал, где он находится. Жужа плелась рядом, выпрашивала лакомства, так что Арсений поделил с ней бутерброды на двоих. Голод, конечно, это не утолило, но всё, чем успокаивал себя Арсений первое время, — остров не резиновый, и скоро они попадут домой. Через пару часов безрезультатных хождений даже эта мысль перестала успокаивать. Небо начало стремительно темнеть, ветер гнал вперёд тяжелые серые облака, так что Арсений ещё и рассматривал вероятность дождя. Этого ещё не хватало. Но, с другой стороны, если начнётся дождь, то должна сработать автоматика маяка, а это какой-никакой, а ориентир. Арсений, конечно, не капитан корабля, но уж пойти на светящуюся башню сможет. В приступе бессилия, потакая гудящим ногам, Арсений садится. К горлу подкатывает отчаянная горечь. Впереди — река, широкая и наверняка глубокая. В прошлый раз, когда они пересекали мост, и она казалась крохотной, но здесь уже раздалась вширь, и в прозрачной глубине Арсений видит примерное течение по согнувшимся и трепещущим от напора стихии водорослям. Быстрая, холодная и глубокая. Придется идти вдоль, пока не будет видно мост. Только, вот, сколько их, этих мостов? В какой части реки он сейчас находится? В какую сторону идти? Жужа ложится рядом и укладывает слюнявую морду Арсению на колено. Глаза у неё честные и грустные. Видимо, замечает арсеньевское отчаяние и пытается его подбодрить. Сказать, что это не помогает — не сказать ничего. На нос приземляется первая крупная капля. Вот тебе и погожий денёк. Арсений с кряхтением встаёт и чуть ли не по считалочке выбирает направление движения. Ну, ничего, главное — начать двигаться же, да? Дождь усиливается, льёт как из ведра и застилает глаза. Арсений, было уже подсохший после заплыва к яхте, успевает снова вымокнуть до нитки, а отросшая за время этой поездки челка лезет в глаза. — Ничего, Жужа, сейчас включится маяк и мы найдем дорогу к дому, — говорит Арсений, пытаясь убедить больше самого себя, чем Жужу. Он почему-то уверен, что будь она одна, то прекрасно нашла бы дорогу к дому, но пока она привязана к нему, к Арсению, то покорно следует за ним. По мокрой, скользкой траве идти практически невозможно. Холмистая местность только мешает, Арсений вязнет кроссовками в грязно-песчаной жиже, съезжает ногами со склонов и весь пачкается. Уже как-то становится плевать на их с Антоном разногласия и нервозное напряжение, хочется просто принять горячий душ и переодеться в сухое. Пусть Антон хоть сто тысяч раз жалеет о случившемся и не разговаривает. Арсений сейчас корит себя за то, что решил идти каким-то неизведанным путём, вместо уже исследованного. Тот самый дурак, который «знает короткую дорогу» и оказывается в итоге в ебенях. Впереди только и чернеют в полумраке стволы диких туй и сосен. Арсению хочется уже найти хоть какой-нибудь знакомый ориентир, но во тьме не разглядеть ничего. Фонарь, так и оставшийся лежать с прошлой вылазки на дне рюкзака, светит недолго. Что-то коротит, и он тут же гаснет. Арсений отчаянно стучит по нему в надежде попасть в контакт у батареек, но без толку. В бессилии Арсению просто хочется уже сесть и разреветься, но над головой подсвечивает тучу слабый плавающий свет маяка, и это придаёт сил. Арсений слышит позади отчетливый хруст веток, но нарушителя спокойствия не разглядеть. Арсений прогоняет мерзкое воспоминание о кошмарном сне и плетётся дальше в надежде разглядеть мост. Оглушающе гремит гром, сверкает молния, и Арсений ускоряется, поглощенный первобытным страхом. Жужа рядом позорно взвизгивает, пригибается к земле мордой. Мокрый хвост дрожит, и она отфыркивается от воды, но Арсения не бросает. Шум позади учащается, в шорохе и треске веток Арсений разбирает вполне отчетливое движение, а потом будто прямо рядом с собой слышит учащённое дыхание. Не помня себя Арсений стартует вперёд, не оборачиваясь. Бежать, бежать, куда-нибудь. Потому что звери так не дышат, а человека бы Арсений заметил сразу же. Не хочется даже думать, кто это или что. Арсению кажется, что тьма в лесу не такая, какой должна быть. Почему её не пробивает луч маяка? Почему молния не подсвечивает лесную чащу даже на секунду? Арсений вспоминает черное плотное марево в коридоре, которое не пропускало свет окна. Хочется плакать навзрыд. Может, Арсений и плачет, только и сам не замечает этого. В конце концов, в этой безумной гонке с чем бы то ни было Арсений чувствует, что падает. Очередной склон играет злую шутку, подсовывает не то камень, не то корень, так что Арсений летит кубарем вниз. Боли не чувствуется, только весь воздух выбивает из лёгких, будто точным ударом в солнечное сплетение. Арсений пытается сгруппироваться, но в каше из колючей травы, веток, опавших мокрых иголок и листьев уже не понимает, где он и что болит. От острого приступа паники Арсений не разбирает, где находится, но когда прислушивается и не слышит никаких шагов, а только свое тяжелое дыхание, то видит впереди грязную прокатанную колею. Арсений приваливается спиной к дереву, к которому выкатился, и пытается отдышаться. В поясницу упирается брошенный на самое дно рюкзака фонарик. Когда чувства начинают потихоньку возвращаться, Арсений ощупывает себя на предмет повреждений. Руки щиплет от грязи — наверняка исцарапаны. Ноет, видимо, царапина на правом бедре, тянет в затылке и шее, но в целом — жить можно. Он пытается встать на ноги: колено отдаёт тупой болью, сгибается и разгибается с трудом, так что Арсений тут же припадает на эту ногу от неожиданности, зажмуриваясь до кругов перед глазами. Жужи рядом нет. Арсений только надеется, что с ней все в порядке. На дороге явно светлее: участок без плотного насаждения подсвечивается прожекторным лучом маяка. А потом слышится вдалеке урчание мотора, рассекает тьму желтый свет фар. Собрав всё мужество в кулак, Арсений не выходит, а скорее выползает из чащи ближе к дороге и щурится на свет, прикрывая глаза рукой. Машина останавливается, хлопает тяжелая дверь, но Арсений ничего не видит из-за непривычно яркого света. — Арс, ты в порядке? — слышится взволнованный хриплый голос Антона. Он заслоняет собой свет фар, так что Арсений теперь может увидеть, что он налегке. У него ошеломлённое лицо. — Да тебя трясёт! Вопрос явно не первый по важности, но Антон теряется и не знает, что говорить. Он кладёт руки на плечи, и Арсений только в этот момент понимает, насколько он замёрз на самом деле, — ладони у Антона горячие, как печка. В этот момент кажется, что Арсений готов простить ему что угодно. Где-то на подкорке греет мысль, что Антону хотя бы не насрать, но тут же она сменяется саркастичным голосом разума, что Антону тут трупы не нужны. Дело не в тебе, Арсений. Дело лишь в том, сколько проблем ты доставишь, если откинешь тут кони. — Можешь идти? — спрашивает Антон, заглядывая в лицо, а потом откидывает всей пятернёй волосы с Арсового лба. Арсений неуверенно ведёт плечами, вслушиваясь в треск веток. Снова. И снова. Арсений тут же опирается на подставленное плечо. — Ты это слышишь? — шепчет рассеянно Арсений, пытаясь не потерять в шелесте дождя повторяющиеся звуки. Лес, куда не попадает прямой свет фар, чудится, сгущается ещё сильнее, чем прежде. Арсению кажется, что тьма смотрит прямо на них. — Слышу что? — спрашивает Антон, уверенно прижимая к себе рукой за талию. Он кажется взволнованным, но не испуганным, когда как у самого Арсения трясутся поджилки. — Давай скорее в машину, — просит Арсений, и Антон никак не комментирует ни жалобный тон, ни дрожь в голосе. Когда Арсений вскарабкивается на неудобное сидение, то провожает Антона тревожным взглядом: как он обходит машину в свете фар, как оглядывается на лес, шмыгает и наконец-то открывает дверь со стороны водительского сидения. Стоит только двери захлопнуться, как Арсений чувствует подступающий к горлу комок и иррациональное облегчение.***
— Больно? — спрашивает тревожно Антон, но Арсений лишь сильнее сжимает зубы, упрямо качая головой. Антон, сидящий на корточках перед ним, естественно, видит это, поджимает губы и льёт перекись на рассеченное бедро. Перекись шипит и идёт белой пеной, стекает по коже. Неприятно, но терпимо. Из крана капает вода: Антон отправил Арсения в душ, стоило им только приехать, и, как сердобольная мамочка, предлагал свою помощь. Теперь Арсений сидит на бортике ванны, а рядом с Антоном на полу стоит разворошенная аптечка. Колено начинает потихоньку опухать, но, кажется, без переломов. Скорее всего, ушиб его, пока катился кубарем со склона. Царапина на бедре критично не выглядит тоже: она длинная, но не настолько глубокая, чтобы началось кровотечение. — Почему мне не сказал, что уходишь? — глухо говорит Антон, продолжая обрабатывать рану. — Тебе было неинтересно, — кривится Арсений. Это так себе ответ, и, наверное, будь он менее вымотан, он бы придумал что-то более едкое и колкое, но сейчас на это просто нет сил. Антон поднимает на него внимательный взгляд, но потом возвращается к заматыванию бедра бинтом. — Почему ты так решил? — спрашивает Антон, а потом с треском разрывает край бинта, чтобы завязать его аккуратным бантиком. — Ну, я же не дурак, — кисло говорит Арсений, поджимая губы. — Видел твоё лицо утром. — Я думал, — говорит Антон, подгибая под перевязку торчащие ниточки бинта. — И переваривал. Хотел с тобой об этом поговорить. — А что тут обсуждать. Мы натворили глупостей, ты пожалел, — холодно говорит Арсений, пытаясь запихнуть обиду поглубже, чтобы она так не царапала грудь изнутри. — Быстро ты за меня всё решил, — криво ухмыляется Антон, останавливая руки на бедре, но уже на здоровом. Ладони у него все такие же горячие и чуть влажные, как и всегда. — Ты рассказывал, как это у тебя уже было. Вряд ли сейчас что-то изменится. Мне тут осталось недели три быть, мог бы и не вести себя как сволочь, — говорит Арсений, уверенно глядя в лицо напротив. Антон смотрит на него пару долгих секунд, потом зло усмехается. — Вот именно. Ты через три недели уедешь, а я останусь. И мне страшно привязываться к тебе, — говорит Антон, а потом встаёт и протягивает руку, предлагая опереться. — Пойдем, ляжешь, — тон его меняется, он слабо, натужно улыбается, будто прося прощение. — Ох, ну, извините! — говорит язвительно Арсений. — Думать об этом надо было до того, как полез ко мне в штаны. У тебя в тот момент не щелкнуло ничего? — Нет, блять, не щелкнуло, — отвечает в том же тоне Антон, убирая руку. Улыбка стекает с его лица. — А сам? — Так я и не пошёл на попятную, Антон! Учись брать ответственность за свои действия, а не строй из себя страдальца, — продолжает Арсений. Если до этого было обидно, то сейчас на фоне всего пережитого и слов Антона, обида переходит в злость как по щелчку тумблера. — Охуеть совет, Арс! — карикатурно разводит руками Антон. — Поделился переживаниями, думал, ты меня поймёшь. — Нет, Антон, не пойму, — хлёстко говорит Арсений, вставая с насиженного места. Тут же колено тянет болью, Арсений кривится, но упрямо стоит. — Ты просто трус, который даже самому себе не может признаться. И дело тут даже не во мне. Сбежал от девушки, сбежал от Егора, и даже тут, когда мы только одни, — и то буксуешь. — Да с чего я вообще решил, что с тобой нужно это обсуждать? — зло шипит Антон, не обращаясь как будто даже к Арсению. Он запускает руку в волосы, взъерошивая их нервным жестом, и отводит взгляд в сторону. У него вздымается грудь, и Арсений чувствует, как он заведен, хотя и сам злится не меньше. — О-о-о, замечательно! — язвительно продолжает Арсений. — Давай мы не будем со мной обсуждать то, что меня напрямую касается. Это же не со мной у тебя был секс, да? — говорит Арсений, вглядываясь в лицо напротив. Взгляд у Антона темнеет, раздуваются ноздри. — Всё, Арс, хватит, — шипит он. — Да нихрена не хватит! Это ты тут строишь из себя страдальца хрен пойми из-за чего, — в сердцах выпаливает Арсений, сжимая кулаки. — Если мои переживания для тебя хрен пойми что, а для себя ты все решил, то зачем мы вообще продолжаем об этом говорить? — Антон приближается вплотную, и Арсений буквально чувствует, как от него волнами исходят ярость и напряжение. У него нахмуренное лицо, ходят желваки и кажутся каменными плечи, взгляд тяжелый. — Да потому что мне обидно, Антон. Чисто по-человечески обидно, — сдаётся Арсений. Тон выходит горьким, и это сбивает Антонову спесь, вырывает из противостояния обратно в отделанную советским кафелем ванную, к капающему крану и рассыпанным лекарствам на полу. Антон замирает с нечитаемым выражением лица, а потом вздыхает решительно. — А знаешь, что? Ладно. Обижайся, — говорит хлёстко Антон, разводя руками. Тон у него холодный и нихрена не сочувствующий. Это контрастирует с заботой, которую он проявлял буквально пятью минутами ранее, и Арсений на секунду даже пугается. — Что я точно знаю — это то, что ты знал, на что шел, и против не был. Обижаешься ты или нет — не моя забота. И, круто развернувшись на пятках, хлопает дверью ванной. Арсений остаётся один.***
Колено ноет всю ночь, и Арсений жалеет, что так и не приложил ничего холодного, как вернулся домой. Сердце тоже тоскливо ноет, но к нему ничего не приложишь. Арсений снова винит себя за то, что ввязался в это. После разговора стало нихрена не легче. Грустно, но рассчитывать на какую-то определённость не стоило, наверное, изначально. Обида на Антона растет в геометрической прогрессии, оседает пеплом в легких, заставляет сжимать зубы в бессильной злости. Лучше бы он ничего ему не говорил, просто сделал бы вид, что ему плевать. Тогда был бы шанс не выглядеть жалким истериком. Конечно, что сделано, то сделано, но всё же. Арсений думает об этом, ощупывая пальцами коленную чашечку, и вспоминая о прочитанном в дневнике на яхте. В попытке отвлечься и чтобы не потерять нить повествования, Арсений приподнимается на кровати, неспешно встаёт и, прихрамывая, направляется к рюкзаку в надежде, что записи не испорчены окончательно. Разобраться во временных промежутках страниц было сложно, так что сейчас Арсений попытается сложить всё в правильном порядке в дневнике. Бумага влажной не выглядит, и это большая удача. Арсений извалялся в грязи весь и, кажется, так и не вытряс из головы песок, но записи остались целыми. Он приземляется на кровать со стопкой бумаг и прикидывает примерный порядок, вчитываясь в поплывшие буквы.(неразборчиво)
«Мне плохо. Я чувствую вину, но не понимаю, за что. Ты молчишь, больше не даёшь мне пощупать, как толкается наш малыш.»
(неразборчиво)
«Ты странно себя ведёшь. Говоришь о том, что умрешь здесь, но ты же знаешь, что я этого не допущу, Юленька? На мои вопросы о том, почему ты так думаешь, ты только улыбаешься и говоришь, что я сам знаю причину»
(неразборчиво)
«Я ужасно зол. Сегодня поднимался на маяк, чтобы проверить лампу и написать сюда новую запись. Ты была в ванной, так что я спокойно пошел по своим делам, но стоило мне подняться, как спустя минуту ты была уже наверху. Ты что, не понимаешь, что на таком сроке по лестницам скакать — последнее дело?»
(неразборчиво)
«Мне нравится, что куда бы я не пошел — ты всегда рядом. Сегодня принимал поставку, и Бебур пытался поговорить со мной обо всякой чуши, как обычно, но я сказал, что мне некогда и меня ждут. Так он сказал что-то вроде «кто? сучка твоя?». Ты сидела в машине, и тебя было отчетливо видно. Думал, набью ему морду. Жаль, что нас разняли»
(неразборчиво)
«Ты разорвала нашу фотографию пополам. Я ужасно зол. Половину ты забрала себе, оставила мне лишь одну часть — у тебя на этом обрывке безмятежное любящее лицо. Сейчас же ты похожа на высушенный скелет — похудела, осунулась, под глазами круги, только живот неизменно торчит под платьем. Я устал от твоих перепадов настроения.»
(неразборчиво)
«Сегодня ты всю ночь била посуду. Я ушел отсыпаться на яхту, причалившую к берегу, но ты нашла меня и там. Я проснулся, а ты бродишь вокруг постели. Босая, в этом дурацком сарафане в цветочек. И молчишь. Волосы мокрые, сосульками свисают.»
(неразборчиво)
«Мне кажется, что ты знаешь, где я, где бы я ни находился. Я ухожу из дома, когда ты спишь, чтобы побродить по окрестностям, но ты преследуешь меня. Я не могу побыть в одиночестве ни на секунду. Последняя моя надежда выспаться спокойно — старая воинская часть. Там должны остаться матрасы.»
Арсений хмурится, пытаясь себе объяснить такие перемены в настроении. По записям кажется, что маячник напуган, но это странно. Зато теперь понятно, что случилось с фотографией. Получается, вторая часть была у Юли и она запихнула её в качестве закладки. Тогда где другая половина? Арсений думает о том, что было бы неплохо сходить в воинскую часть, но явно не сейчас и не в этом положении — он даже по дому перемещается с трудом, что уж говорить о лесе. Да и к тому же — одно только воспоминание о чаще вызывает ужас. Арсений и сам сейчас, отойдя и немного успокоившись, не может понять, что его испугало. Всё было нормально, лес как лес, а темноты как таковой Арсений никогда не боялся. Просто в какой-то момент она как будто сдавила горло. Непонятные шорохи, звуки, ощущение приближающегося кого-то… Всё это словно навалилось разом, сковало рассудок, за что теперь Арсений платится больным коленом. Арсению неиронично кажется, что Антон тоже что-то услышал или почувствовал, просто не сказал об этом. Арсений вспоминает сейчас в деталях, как тот напряжённо замер у водительской двери «шишиги» и всматривался в непроглядную черноту. По-хорошему нужно спросить у него, но после ссоры Арсений даже приближаться к нему не хочет. Антон, судя по грузным шагам и нервозному сопению, разговаривать не хочет тоже. Арсений вспоминает, как комфортно им было вместе до всей этой ситуации, да только злит это ещё больше. И собственная беспомощность тоже злит. Видимо, на отходах от пережитого, злость — это всё, что Арсению осталось. В попытке успокоить самого себя, Арсений встаёт с кровати и направляется в сторону веранды. Шаг нетвердый, колено ноет, так что Арсений идёт со скоростью старой больной черепахи, держась за стену. Антон сидит на диване и что-то смотрит, но фильм Арсений не узнаёт и не хочет узнавать. Даже не глядит в ту сторону. Замечает взгляд Антона — нерешительный в первую секунду, но потом Антон равнодушно отворачивается обратно к экрану. Арсений сам себе презрительно фыркает, скользит ступнями в тапочки и вываливается в прохладу веранды. До сих пор идет дождь, но деревянный пол сухой и чистый. Вдалеке над лесом сверкает молния, за ней следует раскат грома. Арсений осторожно присаживается в кресло, стараясь как можно меньше двигать больной ногой, и Жужа, до этих пор спокойно лежащая на лежанке из старой куртки, подползает ближе, тычется мордой в икры, напрашиваясь на ласку. Когда они с Антоном вернулись из лесной чащи, она уже сидела на веранде, так что Арсений хотя бы за неё был спокоен. Арсений треплет её между ушами и делает глубокий вдох грудью, а потом цепляет портсигар с перил, нерешительно вертя его в руках. Когда-то он пробовал курить, как и все. Но это в той, старой жизни, когда он ещё пытался соответствовать каким-то стандартам крутости и сойти за своего в компании. Сигареты ему не понравились, дружить с крутыми ребятами он так и не начал, так что опыт как быстро начался, так и закончился. Сейчас почему-то хочется горько-ванильно выкурить сигаретку-другую, романтично помолчать и пострадать. Арсений и сам понимает, что Антон ему ничего не обещал, но менее использованным Арсений себя чувствовать от этого не начинает. Одно дело, когда это какой-то левый чувак, чьё имя Арсений помнит ровно столько, сколько времени они проводят вместе, а потом расходятся, как в море корабли. Совсем другое дело — Антон. Антон, которого Арсений пытался понять. Антон, который подпустил к себе запредельно близко, а потом оттолкнул, стоило только переступить черту. Арсений кусает губы и все же открывает портсигар, вынимает оттуда сигарету, — красные мальборо, если верить надписи на фильтре. — Не куришь — нехуй начинать, — говорит Антон, внезапно оказываясь на веранде тоже. Он выглядит холодным и отрешённым, держит дистанцию. Арсений закатывает глаза, тут же хватаясь за зажигалку уже из принципа. Первая затяжка дерёт горло, но Арсений давит кашель внутри и произносит упрямо: — Ты мне не папочка. И не мамочка, — получается едко, но Арсений так и планировал. — Но сигареты мои, — хмыкает Антон, все же приближаясь и забирая портсигар из чужой руки. Арсений не сопротивляется, делает следующую затяжку. — Я тебе скину деньги на карту через три недели, не переживай. Антон поджимает губы, щелкает зажигалкой и становится недалеко, не претендуя на кресло. — Тебе не идёт курить, — говорит Антон, продолжая продавливать эту тему. Арсений фыркает надменно. У них в распоряжении целый ебучий остров, а они все толкутся друг рядом с другом. — А тебе не идёт разговаривать. Купи себе футболку с дежурными фразами и тыкай в них пальцем. — Ты что, стендап Поперечного цитируешь? — фырчит Антон в ответ на пассивную агрессию, нисколько не обидевшись. Ну, или делая вид. Арсению кажется, что любой вывод об Антоне на основании его поведения будет ложным. Во всяком случае он уже один раз знатно облажался. Арсений затягивается в очередной раз и понимает, что пострадать и подумать не получится: Антон рядом светит шеей с засосами, и это возвращает обратно в ту ночь. Становится ещё горше. — Арсений, я понимаю, что я дурак, — начинает Антон миролюбиво, не пытаясь задеть. — Ты не дурак, что ты! — наигранно-нежно говорит Арсений, перебивая того на полуслове. — Ты просто сначала делаешь, а потом думаешь. — Тебе бы научиться слушать, — возвращает колкость Шастун, но не язвительно, а скорее устало и печально. Арсений хмыкает, вспомнив, что когда-то так же сказал Антону. — Так вот, — прокашливается он тут же, — я понимаю, что я дурак, но я не хочу, чтобы ты на меня обижался… — Поздно, — вставляет Арсений, и Антон переводит на него недовольный взгляд, но потом выдыхает, успокаиваясь, смиряясь с чужой обидой. — Я понимаю. Но как исправить всё, и сам не знаю. Я запутался, и мне тяжело, — он сглатывает, и Арсений только сейчас видит, насколько меняется на этих словах его взгляд. Шастун похож на побитую мокрую псину с грустными глазами и нечесанной шерстью: его волосы торчат во все стороны, только усиливая ассоциацию. Дождь льёт все сильнее, шлепает каплями по широким виноградным листьям, шелестят макушки деревьев вдалеке, и шумит волна. А если так подумать, как Шаст мог бы всё исправить? Арсений прислушивается к себе и понимает, что, наверное, никак. Всё, что Антон мог сделать, — он сделал. Признал вину. Самое отстойное, что Арсений злится и обижается, ему горько оттого, что все это происходит, но если бы ему предложили вернуться в ту ночь и всё изменить — он бы всё равно повторил. Даже несмотря на то, что головой понимает, что придет к этой же точке в итоге. Менее влюблённым Арсений себя не чувствует, поэтому, наверное, и больно так. — Думать об этом нужно было до того, как… — выдыхает неопределённо Арсений, задумчиво закусывая губу. «До того, как влюбил меня в себя» повисает в воздухе, но уж за это предъявлять совсем глупо — тут вины Антона нет. Арсений сам натёр верёвку мылом из собственных ожиданий, накинул петлю влюблённости на шею и резво прыгнул со своей табуретки в чужие объятия. — До того, как всё случилось, — заканчивает Арсений. Антон кисло усмехается. — Я просто не понимаю, — начинает Арсений, уже смирившись с тем, что звучит жалобно и просяще. — Не понимаю, зачем всё это было. Формулировка хреновая, но Антон его понимает, отводит взгляд, сжимается весь. — Потому что ты прав и я — трус. Потому что я сразу знаю, что расставаться будет больно. — Можно и не расставаться, — пожимает несмело и с надеждой плечами Арсений, наконец-то туша дотлевшую сигарету в пепельнице. Антон вздыхает. — Я ничего не могу тебе обещать. И вряд ли когда-то смогу. — Мне не нужны обещания. Антон переводит на него полный сомнений взгляд, а потом тоже растирает сигарету в пепельнице, присаживается на корточки перед креслом, снова опуская руки на бёдра, теребит наложенную повязку, подцепляя её пальцем. Чужое молчание и пауза в разговоре только щекочут нервы. — Я знаю, что для тебя всё это просто, как вени-види-вичи. — Тогда уж, «вени-види-амави», — поправляет его Арсений и тут же кривится сам себе. Господи, он действительно ванилька из две тысячи десятого, какой мрак. Антон хмыкает, оглаживая полоску голой кожи под повязкой пальцем, но по его лицу видно, что контекст он понял. — Я не хочу тебя разочаровывать, а я обязательно разочарую. — И сквозит в этой фразе что-то такое же, как тогда в световой, когда Антон признавался в том, что его от себя тошнит. Для Антона его одиночество предрешено. Оно — константа. И Арсений уже попробовал это исправить, да только себе же хуже сделал. — Забудь, — говорит Арсений, смиряясь с этим положением вещей. — Этот разговор не имеет смысла, а жить тут ещё три недели в состоянии взаимной обиды я не собираюсь. Просто сделаем вид, что ничего не было. Антон долгим взглядом смотрит на него, а потом отпихивает Жужу и придвигается ближе, чтобы прижаться щекой к здоровому бедру. Это действие идет вразрез со сказанным. Арсений запускает руку в спутанные кудри. — Только давай договоримся без прикосновений, — предлагает Арсений, так же противореча себе и почесывая Шаста за ухом, как пса. Есть в этом что-то схожее с прощальным поцелуем — так же горько, и знаешь, что уже не повторится. Шаст на его слова кивает, но с места не двигается. Арсений вдыхает полной грудью разряженный воздух и понимает, что тянущее ощущение неопределённости понемногу его отпускает. А переварить чувства гораздо проще, если поставлена точка.***
— Я могу тебя кое о чем попросить? — спрашивает Арсений за ужином спустя неделю. Разговоры у них с Антоном снова откатились в исключительно рабочее-бытовое русло, а слон в посудной лавке старательно игнорировался обоими. — Можешь, — кивает Антон, накладывая себе «толченки» из кастрюли. Утром он полностью побрился и выглядит теперь совсем ровесником Арсения. Было бы здорово не залипать на это, но Арсений все равно залипает, хотя и старается очень сильно на всякий случай не пересекаться с Антоном и проводить меньше времени, чем обычно. В праздном безделии из-за больного колена Арсений перечитывает дневник из раза в раз с чувством, что что-то не так во всей этой истории. И чувство этой незавершенности и неточности жрёт Арсения изнутри. Как будто ему в самом деле не за что себя жрать, кроме как из-за этого. — Мы можем съездить к заброшенной воинской части? — предлагает Арсений, и Антон поднимает на него недоуменный взгляд. — Я бы и сам сходил, но боюсь, не дойду, — кивает Арсений на своё колено. С бедра он снял бинт, стоило только ране схватиться корочкой. Вероятнее всего, там останется шрам, но Арсению не обидно. Не потому что шрамы украшают мужчину, а потому что это останется напоминанием об этом трехмесячном приключении. Арсений знает, что пройдет время, чувства поутихнут и вспоминать он будет со светлой грустью. Так всегда бывает. А вот колено все еще ноет, если долго ходить. — А что там? — уточняет Антон, запихивая целую ложку пюре в рот. Даже это выглядит очаровательно. Блядство. — Хочу побродить, — пожимает плечами Арсений. — Скоро уезжаю, а возможность так и не представилась. Антон задумчиво поджимает губы, а потом кивает. — Съездим обязательно, — говорит он матовой нечитаемой интонацией, снова занимая рот едой. А после ночной смены Арсений ковыляет к урчащей «шишиге» и не без помощи взбирается в кабину. Антон поддерживает его за руку и за бедро, пока подсаживает в машину, и это первое прикосновение с той их верандной беседы. Арсений понимает, что увяз окончательно, когда осознаёт, что чужие ладони будто оставили отпечатки на коже. Арсений даже не успел привыкнуть к этой нежности, а все равно скучает. Отстой, Попов, как же ты вляпался. Антон тоже, видимо, чувствует себя волнительно, потому что ладони у него потеют, оставляют на руле чуть влажные следы. Они едут вдоль цветущего поля, и рассветное солнце мягко освещает кабину авто, а в лесу, в который они въезжают спустя несколько минут, царит серый полумрак. Арсений смотрит на пейзаж, понимая, что вряд ли когда-то вообще так надолго выбирался из города. И, наверное, больше и не выберется. Всё же, как бы ни было красиво, — он дитя многоэтажек. — О чем думаешь? — спрашивает Антон, прокашлявшись. Машину на ухабах мотает из стороны в сторону, как младенческую люльку. Есть ощущение, что сначала изобрели этот автомобиль, а только потом — амортизацию. — Прямо сейчас — что вот-вот блевану, — отзывается Арсений, и слышит приглушенный фырк со стороны водительского сидения. — А вообще… — тянет Арсений и прикидывает, говорить или нет, но потом решается: — А, вообще, думаю, что буду скучать. И что нам нужно будет обязательно сфотографироваться перед моим отъездом. Антон переводит на него взгляд, улыбается как-то натужно и неестественно. — Конечно, Арс. Обязательно. Антон сворачивает направо, где заросли гуще, а дорога менее прокатанная и заросшая. Арсений чувствует, как трава шуршит о дно авто, а низкие ветви сосен царапают стекло. Тут явно очень давно никого не было и деревья успели разрастись ввысь и вширь, но все равно виднеются крыши построек вдалеке. Антон тормозит, стоит им только въехать в подобие двора, некогда обнесенного сеткой-рабицей с колючей проволокой. Сейчас забор покосился, просел и провис, так что никакой охранной функции не несёт. Буквой «п» расположены невысокие корпуса с позеленевшей шиферной крышей. Аварийно не выглядят, несмотря на непрезентабельный вид. Они из белого кирпича, как и сам маяк, но стены кое-где уже дали совсем незаметные трещины. Лес окружает этот застроенный пятачок, а сквозь плиты на земле уже пробивается «вьюнок», устилает ковром, как в постапокалиптических фильмах. — Жаль, что забросили, — говорит Арсений, вздыхая. — Да, — тянет Шастун. — Ходили слухи, что тут будут делать что-то вроде гостиничного комплекса, но там что-то по бумажкам не проходило. Вроде как некогда военный объект и бла-бла, — говорит Антон, прокашливаясь, а потом выходит из машины, чтобы помочь вылезти уже Арсению. — Давай, принцесса, — тянет с улыбкой Антон, жестом приглашая опереться на него. Арсения умиляет это прозвище, отсылает ко времени, когда они только познакомились. Если раньше оно от Антона звучало ехидно, то сейчас — совсем нет. Ну или это отношение Арсения изменилось, не разобрать. Арсений улыбается ему в ответ и делает шаг вниз здоровой ногой, зная, что Антон его подхватит и не даст упасть. Так и случается — Антон придерживает его за талию, Арсений хватается за чужие плечи. После перерыва даже простые прикосновения кажутся более интимными, чем секс. Раньше у касаний не было подтекста, зато сейчас — спустя время — они оба понимают, в чем смысл. Тот случай, когда и хочется и колется. На ощупь у Антона плечи все такие же, как и раньше, ладони тоже те же самые, но ощущения совсем другие. Будто Арсений касается того, чего касаться не должен. Условие ставил он, чтобы себя же и обезопасить, уберечь от чувств, но не работает это нихрена. Запрет на касания только сильнее обозначил, насколько же Арсений в действительности вляпался во все это. Они так и замирают, когда Арсений уже стоит обеими ногами на земле. Антон совсем незаметно оглаживает бока большими пальцами и выдыхает через нос. Арсению бы не плавиться в чужом объятии, да сил никаких нет. — Прости, — прокашливается Антон, облизывая губы, и делает шаг назад, убирая руки. Лицо у него потерянное, но он тут же разворачивается всем корпусом к постройкам. Арсений находит в себе силы вдохнуть и прикрыть глаза, чтобы попытаться успокоить враз зашедшееся сердце. Ауч. — Порядок, — бормочет он с натужной улыбкой в чужую спину. — Ты тут был раньше? — спрашивает Арсений, чтобы перевести тему и снизить градус очевидной неловкости, повисшей между ними. — Да, всё как-то случая не было. Когда внезапно оказался тут в полном одиночестве, то долго пытался влиться в расписание и нагрузку. На другом маяке командой работали. Сам понимаешь, условия другие, — тут же тараторит Антон, хватаясь за предложенную тему, как за спасательный круг. — Понимаю, — кивает Арсений и равняется с Антоном. — Ну, налево или направо, Антон Андреич? Друг напротив друга одинаковые корпуса, но так как все здания соединены, то они всё равно так или иначе обойдут все помещения, осталось выбрать только, с какого края начать. Антон пожимает плечами, но восторга от внезапного приключения не испытывает. Арсений же надеется, что найдёт тут что-то, что приоткроет завесу тайны исчезновения маячника. Видимо, десятки прочитанных детективов из серии «Черный котёнок» дают о себе знать. Конечно, они не в книге, где всё линейно и предсказуемо, но всё же. Антон двигается к правому корпусу, и Арсений, прихрамывая, следует за ним. Дверь приоткрыта, зияет черным провалом коридор. Внутри пахнет отсыревшей штукатуркой, покрытой плесенью, скрипит под шагами деревянный подгнивший пол, стены выкрашены до середины в больнично-зелёный. Коридор длинный и с кучей дверей. Арсений заглядывает в первую попавшуюся и видит сгруженные в хаотичном порядке железные кровати. Некоторые разобраны, и стоят, подпирая стены сетчатым дном, заменяющим матрас. Повсюду пыль и грязь. Арсений даже видит пробегающую в рассветном полумраке крысу и вздрагивает от неожиданности. Если маячник и ночевал в воинской части, то вряд ли в этой комнате. Соседние комнаты оказываются такими же, а следующая за ними дверь открывает взгляду каптёрку с тянущимися вдоль стен шкафами. Антон бредёт за Арсением, так же заглядывает в шкафы, но без особого энтузиазма. Шкафы, ожидаемо, пусты, находится только пара курток и ботинок, но в остальном больше ничего интересного. Если там и было что-то полезное, то Руслан уже это забрал: Арсений видел похожие вещи на чердаке, и даже Жужа спит на видавшем виды бушлате. Они бродят из комнаты в комнату, пока не упираются в поворот, а за ним уже видно тумбу дневального и чудом сохранившиеся плакаты вдоль стен с лозунгами про идейную стойкость, организованность и дисциплину. Плакаты советские, красно-белые, с изображением, разумеется, солдат. Выглядит всё это как портал в прошлое. Антон тоже подходит ближе и останавливается у очередного плаката с изображением не то капитана, не то матроса. На мужчине фуражка с красной звездой, тельняшка, и он держится за штурвал обеими руками. Арсений в званиях не разбирается и никогда не разберётся, так что не особо понимает иерархию ни в море, ни на суше. — У нас было всё гораздо скучнее, — тянет Антон. — Никаких красивых картиночек, только всратая стенгазета, которую я же и оформлял. — Ты этим всю службу занимался? — удивляется Арсений. Антон явно не выглядит как кто-то, способный надолго засесть за бумажную работу. — Как это называется? Канцеляр? — Ага, — тянет Антон довольно. — Никаких нарядов, только бумажки. Мне не нравится оружие, — морщится. — Пришлось научиться, конечно, но не моё все это. Ты же «альтернативку» проходишь? Почему? — Я пацифист, — пожимает плечами Арсений, и это правда. Для него все эти воинские дела — что-то пугающее. — Не бывает так, — хмыкает Антон, переводя взгляд на Арсения, стоящего рядом. — Нет, я серьезно, — говорит Арсений. — В плане «бей или беги» у меня всегда отсутствует «бей». Антон кивает, подтверждая, что понял, но явно задумывается и верит слабо. — То есть ты никогда не дрался? — спрашивает Антон. — Никаких стрелок за школой, никаких потасовок за девчонку? — Никогда, — подтверждает Арсений. — И девчонки меня не интересуют настолько, чтобы за них драться. — Повезло, — тянет Антон. — Я в школе часто в драки ввязывался. Меня дразнили. Арсений даже представить не может, за что Антона дразнить, хотя фантазии у него явно больше, чем у школьников. Антон же… красивый, высокий, добрый. Ну или это снова проклятая влюблённость заставляет идеализировать Антона от пяток до макушки. — Меня тоже дразнили, но чтобы бить… Никогда, — удивляется Арсений, а потом бьёт Антона дурашливо в плечо. — Или это ты первым в драку лез? Антон улыбается, наигранно потирая руку. — Вот тебе и пацифист. Сам первый начал, — говорит Антон и кривится так, будто ему больно. Есть в этом что-то карикатурное, и это веселит. Особенно сейчас, когда Антон наконец-то сбрил бороду и кажется совсем юнцом. — Пойдем дальше, — смеётся Арсений и толкает дверь, видимо, в концертный зал. Он совсем крошечный в сравнении с театральными залами в столице. Тянутся ряды кожаных кресел, от которых наверняка потеет жопа, стоит в углу сцены такой же старый проектор, покрывшийся тонной пыли, а другую, противоположную стену подпирает, судя по форме, пианино. Оно скрыто под плотной тканью, которую Арсений тут же откидывает, стоит только с кряхтением взобраться на сцену и подойти ближе. В окно под самым потолком пробивается свет, которого хватает, чтобы рассмотреть все вокруг, но больше здесь ничего интересного. Первая же клавиша отдаёт скрипучим дребезжанием. Видимо, фортепиано расстроенное и рассохшееся от жары. Прямо под пюпитром курсивными буквами выведено название — «Чайка». Арсений припоминает, что, кажется, их делают в его родном городе, но это не точно. Какой-то из бывших это упоминал, так как был музыкантом и любил вбрасывать интересные факты. Они ещё так ублюдски расстались перед постановкой в театре… Арсений вечно вляпывается в сложных людей. Другой сложный человек сейчас со старческим стоном падает в кресло в центре и закидывает ногу на ногу, расслабленно откидываясь на спинку. — Умеешь играть? — спрашивает Антон тут же. Арсений мотает головой и проходится по клавишам подряд — звук такой же мерзкий и неприятный, — а потом захлопывает крышку, поднимая пыль в воздух. — Я когда-то умел играть несколько армейских на гитаре, но петь мне запрещено законом, — делится Антон со смешком. Арсений смеётся с чужой самоиронии. — Не думаю, что всё так плохо, — говорит он, но Антон тут же мотает головой, закусывая губу в попытке как-то утихомирить расползающуюся улыбку. — Там всё не просто плохо, там прям отвратительно, — говорит он, и в глазах собираются смешинки. — Продемонстрируй, — шутливо делает реверанс Арсений. — Ну нет, — тянет тут же Антон, отмахиваясь. — Про-сим! Про-сим! — скандирует Арсений, имитируя восторженного зрителя. Его голос отскакивает от стен и потолка совсем коротким звонким эхом. Антон улыбается, вскакивает на сцену одним прыжком, карикатурно приосанивается, складывает руки в районе солнечного сплетения на манер оперной дивы и высоко вздергивает подбородок. Настолько это нарочито пафосно, что Арсений уже сейчас понимает, что Антон не соврал насчет своих вокальных данных. Антон заунывно тянет набившую оскомину «Батарейку», и это действительно очень плохо: голос у него громкий, высокий, и он не попадает ни в одну ноту. Арсений послушно дожидается конца припева, а потом заливисто свистит, хлопает и восторженно тянет: — Это было ужасно! — и продолжает хлопать, будто сказал комплимент. Антон раскланивается, сгибаясь пополам, наигранно прокашливается, легонько стуча себе по груди кулаком, а потом низким голосом говорит: — Спасибо! Спасибо! Арсений заливисто смеётся с этой мини-сценки, и Антона это как будто подбивает продолжать. Он сгибается к краю сцены, делая вид, что забирает цветы у слушателя, и говорит все так же низко, будто бы смущённо: — Ну что вы, цветы не стоило! И есть в этом что-то. Арсению до этого казалось, что он Антона выучил наизусть: и нежного, и серьёзного, и смеющегося, и отстранённого. Но такой Шастун будто бы показывает новую грань, раньше скрытую. Арсению кажется, что он нащупывает то, о чем думал раньше. Вот он, тот Антон, который потерялся где-то в столице, остался там, а сюда, в глушь, отправил лишь серую тень самого себя. Арсений даже хлопать начинает медленнее от этого осознания и замирает с глупым выражением лица. Казалось, что глубже упасть в любовь уже не получится, но Арсений с этим справляется, пока смотрит на Антона, с нарочитой серьезностью отыгрывающего пафосного оперного певца. — Всё в порядке? — спрашивает Антон, по-прежнему прижимая к себе несуществующую охапку цветов. — Да, всё хорошо, — говорит Арсений, искренне улыбаясь. — Пение отвратительное, но сценка — десять из десяти. Антон улыбается в ответ и протягивает ему воображаемые подаренные цветы. Арсений со всей серьёзностью принимает букет, останавливая ладони на уровне чужих. — Ты только осторожно, у роз шипы не обрезаны, — говорит он тихо, так и останавливаясь в процессе передачи букета. Он будто слегка запыхался, отыгрывая роль, вьющийся локон упал на лоб и сейчас свисает пружинкой. Арсений на автомате тянется его убрать. Антон отслеживает его движение, а потом переводит взгляд на глаза. Вокруг вьётся клубами поднятая пыль, и окошко под потолком подсвечивает её пробившимся через стекло солнечным лучом, темнеют рядами в зале сидения, по полу тянется сквозняк от открытой двери, но в поле зрения только Антон. Необычайно живой и настоящий в этом заброшенном и отжившим своё зале. Арсений сглатывает и облизывает губы. Антон отслеживает это движение тяжелым взглядом и выдыхает. Он совсем немного выше, нужно только сделать шаг вперёд и поднять голову. — Арс, — шепчет заворожённо Антон. Глаза у него тёмно-зелёные с едва заметными коричневыми лучиками у зрачка. — М? — отвечает ему в том же тоне Арсений, не в силах, кажется, пошевелиться. Антон берет его руку в свою, несмело переплетает пальцы. — Можно тебя поцеловать? — шепчет он, внимательно вглядываясь в лицо. Он выглядит нерешительным и смущённым, глаза лихорадочно блестят. Не остаётся ничего от игры на публику и кривляний, слетает всё напускное, оголяя, наверное, природную робость. Арсений и сам не понимает, как на автомате кивает. Он знает, что будет жалеть. Знает, что будет злиться на себя потом, но сейчас не может «не». Антон сглатывает, кладёт руку на Арсову щеку и тянется вперёд, чтобы прижаться губами. И это ощущается совсем иначе, чем первый поцелуй, где были только минутная страсть и желание творить глупости. Арсений чувствует это как что-то другое, более осознанное. Антон нежно прихватывает губами сначала нижнюю губу, затем верхнюю. Не спешит наброситься, будто заново изучает и наслаждается моментом. Арсения снова ведёт, только сейчас ещё и от условной запретности всего этого. А ещё от того, что Антон сам принял это решение, будучи трезвым. Арсений подаётся вперёд, как слепой котенок, отвечая на поцелуй, сжимает чужие пальцы, гладит Антонову шею с почти сошедшими следами их общей ночи. Антон нежничает, ластится, отрывается, чтобы потом снова прижаться в поцелуе, только уже более решительном и смелом. — Прости, — шепчет Антон, отрываясь в очередной раз и прижимаясь лбом к чужому лбу. Он тяжело дышит, будто они сейчас не чмокались, как школьники, а неистово сосались. Арсений понимает, что сердце бухает о грудную клетку слишком сильно и что он сам заполошно дышит. — Снова жалеешь? — спрашивает Арсений с волнением в голосе. Будет горько, если да. Антон качает головой, и непослушный локон щекочет Арсению лоб. Шаст снова наклоняется, чтобы оставить ещё один поцелуй на губах. Арсений думает, что даже если они проведут вместе всего две недели, то он согласен потом страдать. Он все равно уже по уши, как пел Мияги, так что это неизбежно. Арсений целует чужую родинку на носу и ни о чем не жалеет. Они обходят библиотеку, душевую и прачечную, заглядывают даже в столовую, но везде царят разруха и запустение. Где-то, где оконные стекла повреждены человеком или непогодой, особенно страшно прогибается размокший потолок и осыпается серая штукатурка. И пауки. Много, много пауков, которых не встретишь в большом городе. Арсений кривится в отвращении, хотя должен был уже привыкнуть к местной живности. Тут, в неухоженном помещении, конечно, её концентрация гораздо выше, чем дома, где Арсений исправно генералит. Напряжения между ними с Антоном не ощущается, а после взаимного игнорирования их общей проблемы и недели с дежурными улыбками — вообще кажется, что можно наконец-то вдохнуть полной грудью. Да и сам Антон будто расслабляется, перестаёт себя сдерживать, говорит какие-то невероятно смешные глупости и заливисто хохочет. Вполне возможно, что глупости кажутся смешными, потому что Арсений стал эндорфиновым наркоманом и впервые за всё время получил желанную дозу, но всё же. Сейчас об этом задумываться не хочется. А за следующим поворотом обнаруживается очередная вереница казарм. Арсений нарочито внимательно осматривает комнаты. Если Руслан предположил, что будет ночевать здесь, то убирать за собой кровать совершенно точно не было никакого смысла — здание заброшенное. — А что мы ищем? — спрашивает Антон, когда Арсений в очередной раз заглядывает в помещение и сканирует его взглядом. — Руслан писал в дневнике, что будет здесь ночевать. Насчет даты не уверен, но, судя по всему, это было незадолго до его исчезновения. Ну, мне кажется, что так, — пожимает плечами Арсений, а потом опять морщит нос — снова не та комната. — А-а-а, — тянет Антон, зевая. — А че? — Что «а че»? — переспрашивает Арсений, поворачиваясь на Шаста. У того рот снова открывается в широком зевке, который он даже не думает прикрыть. Арсению кажется, что он может рассмотреть состояние всех зубов на предмет кариеса. — Че ему тут делать? Дома две спальни и диван, выбирай — не хочу, — поясняет Антон, приближаясь к кровати с железной сеткой, и пинает её ногой. В тишине комнаты разносится звучное дребезжание, будто кто-то ударил в колокол, и Арсений морщится от громкого звука. — С девушкой у него не ладилось. У него записи такие абстрактные, что там хрен разберешь, что у них там, — говорит Арсений, бездумно открывая тумбочки в очередной казарме. — С какой ещё девушкой? — хмурится Антон. Выражение лица у него скептическое. — А мне почем знать? Какая-то Юля жила с ним. Непонятно только, почему мне Макар не сказал о ней, когда я его расспрашивал, но всё же. — Вот так дела, я тоже ничего не знал, — говорит Антон, поджимая губы. — То есть, получается, они исчезли вдвоём? Оба смылись с острова, — подтверждает Антон свои же слова и, смахнув рукой пыль с очередной тумбочки, садится на неё жопой. Штаны рабочие, так что непонятно, зачем он вообще старается их не испачкать — все равно в масле и топливе. — Вот, и мне тоже интересно, что же произошло, — говорит Арсений, захлопывая очередную пустую тумбу. Они двигаются дальше, к следующей казарме. Антон еле шаркает ногами — сегодня ночью он бегал с маяка и обратно домой раз пять. Вечно что-то забывал. Арсений, естественно, как послушная домохозяйка, кашеварил. Колено пока не даёт спокойно жить жизнь и длительные нагрузки противопоказаны. За дверью обнаруживается, на удивление, одна из самых чистых казарм. Видно, что тут была какая-никакая уборка, окна все целые, а одна из кроватей в углу прилично заправлена: матрас, одеяло, подушка с постельным бельём, но советским и пожелтевшим будто бы, с черными маркировками — видимо, номер части или что-то вроде того. — Кажется, здесь, — задумчиво жуёт губу Арсений, проходя вперёд. Антон шагает следом и прикрывает за собой дверь. Комната взгляду открывается типовая, каких они с Антоном насчитали уже больше десятка. Арсений садится на кровать, потому что колено уже начинает поднывать даже от простого стояния. Видимо, они знатно находились. В тумбочке рядом обнаруживаются искомые записи. Арсению кажется, что он в каком-то плохом линейном сериале, но что есть — то есть. — Давай домой? — предлагает Антон устало, видя чужое довольное лицо. Арсений пробегается по диагонали по написанному, но не вчитывается. Это точно вырванные из дневника страницы — ровная стопочка листов, ручка рядом. Снова кривые буквы, плывущая строка и тысяча и одно зачеркивание. Арсений даже не перебирает эту стопку, только сгребает её в руки и кивает Антону. Они и так провели тут много времени, а нужно еще выспаться перед ночью. Время близится к осени, дни незаметно, но неумолимо сокращаются, а ночи становятся все длиннее. Весь обратный путь они с Антоном преодолевают в спокойном и не напряженном молчании. Арсений в последний раз оглядывает воинскую часть, зная, что сюда он больше не вернётся. Да и не хочется, в общем-то. Смотровая башенка вдалеке только нагоняет тоску. Антон прилипает, как клещ. Это чувствуется сразу же, стоит им пересечь порог дома. Арсений только и успевает, что закинуть в комнату найденные записи, как Антон тут же утаскивает его к себе в спальню. Арсения это умиляет до дрожи. Ему нравится, как Антон рядом с ним меняется, становится ласковым, как щенок, тычется губами сходу в лицо и шею. Не с пошлым подтекстом, а скорее наоборот — трогательно-целовательным. Арсений отфыркивается от этого до последнего и делает вид, что ему это не нравится, но Антон, ожидаемо, не ведётся. Спят они вместе, но флешбеками прошлого раза не отдаёт в груди. И это здорово. Антон гладит его по щеке, пока лежит напротив. У него уставшие, чуть покрасневшие глаза, все та же родинка на носу, но лицо расслаблено. Арсений тянется его поцеловать, и Антон сам закидывает на себя чужую ногу, подползает ближе, заключая в объятие, скользя пальцами под футболку и устраивая ладонь между лопаток. — Антон? — начинает Арсений отрываясь от губ и утыкаясь носом в чужую привычно пахнущую шею. — Ау? — отзывается Антон, зарываясь носом в макушку. Арсений ощущает чужое расслабленное дыхание всей кожей. — Хотя, знаешь… Ничего, — говорит Арсений. Хотелось бы спросить, с чего такие изменения в отношении, но страшно разочароваться в реальном положении вещей. — Король интриги, — бурчит со смешком Антон. Арсений хихикает, думая о том, что условности сейчас его особенно не парят. Антон рядом? Здорово. На этом мотивация узнавать подробности заканчивается. Шаст спустя минуту уже засыпает, и Арсений в очередной раз поражается тому, как легко и непринужденно у него выходят такие финты ушами. В попытке уснуть Арсений сосредотачивается на рассматривании чужих трепещущих ресниц. Антон разделся до трусов, прежде чем лечь в постель, так что без футболочного ворота Арсений теперь может обласкать взглядом изгиб шеи с незаметной глазу родинкой, торчащую косточку на плече, тень над впадиной ключицы. Арсений рассматривает даже совсем крохотный порез от бритвы, уже взявшийся корочкой. Антон шумно сопит, причмокивает губами, но больше вообще никак не шевелится, замирает в одной позе, прижимая Арсения к себе, как плюшевого медведя. Арсений боится потревожить чужой сон, но в конце концов затекает шея, так что он со старческим кряхтением, стараясь не напрягать колено, разворачивается в руках. Антон даже бровью не ведёт, только послушно расслабляет объятие, пока Арсений возится в одеяле, а потом возвращает руки на место, снова лезет под футболку, оставляя руку на груди и прижимается сзади большой ложкой. Арсений чувствует чувства.***
— Ну пошли-и, — тянет Арсений капризно. Последнюю неделю остров все реже радует солнцем, но сегодня как раз день безоблачный и жаркий. У них с Антоном была спокойная ночь выходного дня, и энергии осталось вагон. Арсений очень хочет провести как можно больше времени вместе, но Антон на пляж не хочет и упирается бараном. Причем если бы он сказал, что устал или хочет спать, то Арсений бы и не приставал, но причина другая. — Ну я же уже говорил, — со вздохом тянет Антон. Арсений сразу видит, что стоит сейчас поднажать и Антон сдастся и уступит. Антон вообще часто уступает ему в спорах и соглашается проводить время на Арсовых условиях. Попов только и делает, что отгоняет от себя мысли о скором отъезде и о том, что Антон уступает именно поэтому. Что забавно — к записям маячника Арсений ещё даже не притрагивался. В конце концов, чужая жизнь уже осталась в прошлом, а его, арсеньевская, — вот прямо здесь и сейчас. — Антон, если бы у тебя было пузо, я бы его уже увидел, — хмурится Арсений. Никакого пуза у Антона нет, так, слабенькая жировая прослойка, которую и пузом язык не поворачивается назвать. Антон фыркает, отворачиваясь к шкафу в поисках полотенца. Он намерен сходить в душ и завалиться в постель. — Ну Анто-он, — канючит Арсений, прижимаясь к Шасту сзади. Как выяснилось, объятия только ускоряют процесс принятия решений. — Отсоси, потом проси, — шутливо хмыкает Антон. В голове у Арсения только «говно — вопрос» — нахватался у того же Шастуна. — Забились, — кивает Арсений, совсем немного привставая на носочках и игриво царапая зубами чужую шею сзади. Шастун тут же тяжело выдыхает, заводясь с полоборота. С тех пор как у них более-менее устаканились отношения, никакой интимной близости у них не было, хотя Арсений и облизал чужое тело в приступе душащей нежности, кажется, полностью. Так что это первый раз, когда они вообще об этом говорят вслух. — Я не шучу, Арсений, — говорит Антон уже совсем другим голосом: ниже и мягче. Лица его Арсений не видит, но уже лезет руками под футболку. — Я тоже, — мурлычет Арсений, проходясь ладонью по чужим соскам. У Антона там не эрогенная зона, Арсений помнит, но прикосновение явно намекающее. Арсений чувствует, что чужая податливость и его заводит. Антон упирается в одну из полок рукой, когда Арсений беззастенчиво оглаживает рукой его пах, и горячо выдыхает. Под рукой уже прощупывается чужой полустояк, и Арсений улыбается, переползая рукой обратно на живот. — Никакого пуза, Антон, собирайся, — говорит Арсений и чмокает Антона промеж лопаток прямо через футболку. Антон разочарованно мычит. — Ты изверг. Напомни мне, почему я вообще в тебя влюблён, — бормочет Антон, упираясь лбом куда-то в стопку с полотенцами. Арсению бы посмеяться с того, какую гадость он сделал, но едкие комментарии застревают где-то в горле, пока в голове набатом бьют чужие слова. Влюблён-влюблён-влюблён. Антон замечает чужую перемену и поворачивается, тут же, видимо, осознавая, что сболтнул лишнего. Он чешет нос, отводит взгляд, прокашливается и говорит, словно ничего такого не сказал парой секунд ранее: — Иди, сумку собирай. И отворачивается, начиная с важным видом копаться в шкафу. Кончики ушей у него горят, движения нервные. Арсений чувствует, как рот расползается в улыбке, которую он пытается безуспешно сдержать. — Ладно, — говорит он, чувствуя, как внутри мажет всего. — Ладно, — отзывается глухо Антон, так и не оборачиваясь. А потом они идут через лес с рюкзаками. Антон неформально — в шортах, которые демонстрируют острые коленки, в оверсайз-футболке и даже в солнечных очках. Арсению недоступна такая роскошь, но он и не жалуется — в тени деревьев солнце не слепит. Колено уже не напоминает о себе, спасибо мамочке-Антону, который дал отлежаться. Взаимное игнорирование Антоновой фразы становится константой. Арсений думает о том, что копаться там нечего. Антон сказал, что сказал. Поэтому Арсений начинает болтать про то, как в театре, в котором он работал, кто-то оставил пальто ярко-розового цвета в разгар зимы, но так и не вернулся за ним, о том, как он привязался к очередному бездомышу, которого не может забрать жить к себе, потому что квартира съёмная, рассказывает без умолку про детство и школу. Антон тут же переключается, комментирует чужой рассказ и говорит-говорит-говорит. И слушать его интересно, все свои истории он отыгрывает разными голосами и интонациями, фыркает, как ёж, сам же с себя. И смотрит глаза в глаза открыто и нежно, со смешинками во взгляде, хватает за руку и сгибается от смеха пополам. Арсений вспоминает, когда впервые это увидел — тогда Антон разговаривал с Макаром. Кто бы мог предположить, что когда-то наступит момент, и Антон так же будет вести себя с ним. И греют, по сути, не столько слова о влюблённости, а вот эта откровенность и комфорт. — Чего залип? — спрашивает Антон, так и оставив Арсову руку в своей. У него влажная от пота ладонь, но он не волнуется — просто жарко. И Арсений терпит жару тоже, не желая отнимать руку. — Ты такой красивый, когда улыбаешься, — говорит с улыбкой Арсений. Антон опешивает на секунду, тут же смущённо отводит взгляд. — Прекрати, — говорит он, откидывая челку. Арсений в восторге от чужих торчащих в разные стороны кудрей. Антон с ними естественный и настоящий — ни в какое сравнение с холеными столичными мальчиками с пирсингом и с татуировками. Если его причесать и прилизать, то будет уже не то. Арсений улыбается чужому смущению. Впереди уже видно береговую линию, слепит залитый солнцем пляж, и Арсений ускоряется, чтобы наконец-то окунуться. — Только не говори мне, что снова будешь нудистом, — вздыхает Антон, расстегивая на ходу рюкзак и доставая оттуда плед. — Единственный нудист здесь ты, потому что нудишь всё утро, — говорит Арсений тут же, стягивая футболку. — Ни комплимент принять, ни жопу мою оценить. Ну что за человек? — притворно цокает Арсений, наблюдая, как Антон закатывает глаза. Есть вероятность, что эту привычку Антон подхватил у него, потому что Арсений не помнит, чтобы Антон раньше так делал. — Жопу я твою ценю, не сомневайся, — выдыхает Антон, стягивая футболку и шорты, оставаясь в трусах с бананами. И вот этот контраст образа серьёзного дяди и всратых трусов тоже почему-то греет душу. Арсений пожимает плечами, чувствуя, как их целует солнце, и тоже снимает шорты с кроссовками. Пляж уже горячий — ступни утопают в раскаленном песке. Антон, вопреки своим переживаниям, выглядит чудесно: с подтянутыми ногами, широкими плечами и с отсутствием пуза. Вот дурачина. Кто же ему такие вещи плохие сказал? — Ну что, наперегонки? — тут же переключается Антон. Или хочет быстрее скрыться в воде — Арсений не знает. Не знает причины, но улыбается, тут же срываясь с места, чтобы преодолеть расстояние до моря быстрее. Сказать, что ему не удаётся — ничего не сказать. Антон, хотя и бегуном не выглядит, наверняка сдаёт какие-то нормативы, а ещё имеет длинные ноги и широкий шаг, так что без вариантов. Антон врезается в воду чуть ли не в прыжке, поднимая волну брызг, и радуется, как ребенок, что победил. Арсений, который не любит проигрывать априори, почему-то радуется тоже. Проделки влюблённости, не иначе. Они некоторое время плескаются по отдельности, но потом Арсений не выдерживает и подплывает ближе, чтобы убрать с чужого лба мокрые волосы. С зализанными назад кудрями и лёгкой щетиной Антон становится похож на бандита из девяностых, и это тоже какая-то новая неизведанная грань. Арсений эти грани собирает бережно в одного Антона, удивляясь, насколько же разным он может быть, не прикладывая при этом никаких особенных усилий. — Что, опять красивый? — спрашивает Антон со смешком, замечая его, Арсов, взгляд. Арсений улыбается хитро в ответ. — Как оказалось, комплименты тебе не нравятся, так что нет, Антон. Ты просто невозможно ужасный. Антон хохочет тут же, прижимаясь ближе. У него горячие от припекающего солнца плечи и шея и такие же горячие на контрасте с прохладным морем руки. — Что, прям отвратительный? — улыбается Антон, оглаживая спину. — Прям «фу», — говорит Арсений, припадая губами к чужой шее. Арсений утыкается носом в яремную впадинку, приятно пахнущую морской солью и самим Антоном, и глубоко вдыхает. Почему-то становится горько и грустно, что рано или поздно всё это закончится. Осталось чуть больше недели на острове, но, как бы Арсений ни пытался игнорировать это, все не получается. Арсений судорожно вздыхает. — Не хочу уезжать, — говорит он абсолютно невпопад. Антон молчит, прижимая его к себе крепче, но тоже меняется в настроении — Арсений научился это чувствовать кожей. И эта способность, наверное, должна пугать, но не пугает. Арсений просто смиряется с тем, что теперь постоянно настроен на частоту Антона, как радио. В какой-то мере это даже здорово. Арсений поднимает лицо, чтобы потереться носом о чужой подбородок и заглянуть в глаза. Антон ненамного его выше, но даже с этой небольшой разницей Арсений чуть ли не впервые в жизни чувствует себя крохотным. Антон смотрит глазами печальными, а потом без прелюдий целует его. Поцелуй выходит каким-то горьким и отчаянным, солёным от морской воды, ни на что не похожим. Антон не умеет разговаривать о том, что чувствует и о чем думает, но Арсению романтично кажется, что ему и не надо — он читает это во взглядах, движениях и мимике. И в поцелуях, каждый из которых особенный. — А я не хочу, чтобы ты уезжал, — говорит Антон, отрываясь и утыкаясь лбом в лоб. — Давай не будем об этом сейчас? Арсений кивает и тянется за новым поцелуем уже без привкуса соли и грусти, закидывает на Антона ногу, и Антон понимающе сразу же подхватывает его на руки, словно пушинку — в воде это сделать очень легко. Арсению кажется, что он виснет, как коала. Бока у Антона скользкие, так что Арсений скрещивает щиколотки, обхватив Антона бёдрами. Антон тут же привычно начинает ласкаться: скользит руками по спине, проходясь по позвоночнику длинными пальцами, присасывается к шее губами, притирается колючими щеками. Арсения от этого всего плавит-плавит-плавит. Нарастающее возбуждение выбивает из головы все грустные мысли, море вокруг будто горячеет, хотя это ему, Арсению, становится жарче. Он трется нарастающим стояком об Антонов живот и чувствует чужое возбуждение и сам. Антон опускает руки на его ягодицы, пробираясь пальцами под ткань трусов снизу, чтобы огладить нежную кожу, и Арсения мурашит. Он выдыхает прямо в чужие губы, а потом жадно целует. Это будто развязывает Антону руки — причем буквально. Он прижимает его ближе, теснее, чтобы потереться стояком, полноценно лезет рукой под резинку трусов и тут же ныряет пальцами между ягодиц, трёт вход, и ощущается это чересчур интимно и открыто. Арсений судорожно вдыхает, чувствуя, как подрагивает и напрягается член от нехитрых касаний, и чуть отстраняется, чтобы вернуть ласку, проникнуть под белье и обхватить ладонью чужое возбуждение. Антон закусывает губу, выдыхая через нос. Глаза у него тёмные и глубокие, зрачки расползаются на всю радужку, так что при желании Арсений мог бы рассмотреть в них своё отражение. Антона мажет от поцелуев, так что Арсений чувствует какую-то безграничную нежность в одном этом моменте. — Можешь быстрее? — шепчет Антон, прижимаясь губами к ушной раковине, и это пускает мурашки по всему телу. Арсений прикрывает глаза, пытаясь согнать с себя ощущение истомы, пронзившей тело. — А ты попроси, — пытается хитро произнести Арсений, но выходит всё равно как-то трепетно и неуверенно. Не получается контролировать себя, потому что Антон снова возвращается горячими руками к ягодицам, трёт стояк через бельё. Антон в ответ на его фразу усмехается, но просить не спешит, только прекращает все манипуляции руками, переползает ладонями обратно к спине и целует уже не со страстью, только касается дразняще губами, тут же отстраняясь, когда Арсений хочет сделать поцелуй более напористым. Издевается, уворачивается, совсем легкими касаниями мажет по губам, и от этого покалывает даже кончики пальцев и тянет низ живота. Арсений уже жалеет, что затеял эту игру, потому что возбуждение от этого не спадает, а наоборот, только усиливается. Просящее выражение лица Антона сменяется на то самое, властное, замеченное ещё первой их ночью: он знает, что они оба хотят, но уступать не планирует. И Арсений и сам не понимает, что его торкает больше, — когда Антон просит и скулит или когда он, наоборот, перехватывает инициативу. Без слов Арсений начинает ускорять движение рукой, тут же чувствуя, как Антоновы руки возвращаются обратно, тоже скользят под бельё. — Вот и умница, — хрипло произносит Антон в губы, наконец позволяя поцеловать себя так, как хочется: глубоко и влажно. Арсений и сам не подозревал, насколько он жаждет этого поцелуя, и удивляется, когда неконтролируемо мычит в чужой рот от облегчения. Антон всё так же дразняще оглаживает член, но больше никаких активных действий не предпринимает, пока не чувствует, как Арсений порывисто толкается в раскрытую ладонь бёдрами. — Только не заставляй просить, — ноет Арсений плаксиво. Возбуждение такое острое, что, кажется, ему хватит пары движений. Антон намекающе тянет вниз резинку трусов, и Арсений на секунду теряется, не срастив, а потом с готовностью снимает бельё, наверняка не самым эстетичным образом барахтаясь в воде. Антон повторяет это движение, а потом снова прижимает к себе за талию, приподнимает за бёдра, утыкаясь головкой члена аккурат между ягодиц. Давление такое приятное, что Арсений на секунду опешивает от ощущений, сглатывает и выдыхает. Его волнует скорее сама ситуация в целом. Антон плавно толкается бёдрами, скользит по расселине, возвращая руку на член и продолжая двигаться. Арсений обхватывает его руками за шею, откидывая голову, подставляясь под чужие губы и зубы. В какой-то момент Антон переползает руками к ягодицам, сжимая их теснее, особенно сильно и больно кусает, притирается плотнее и резче. Арсений чувствует, как судорожно пульсирует чужой член, как Антон толчками кончает, мыча в шею и зализывая тут же оставленный укус. Не теряя времени, Арсений помогает себе сам: спускается рукой вниз и обхватывает головку, трёт пальцами уздечку мелкими движениями, сжимает неосознанно бедра, чувствуя, как Антон лижет ушную раковину по кромке, и кончает. Антон тут же сжимает его чуть сильнее в объятии, и Арсений только тогда понимает, что от мышечного напряжения его потряхивает в чужих руках. — У меня плохие новости, — шепчет томно и тяжело Антон в ухо, потираясь носом. — Какие? — в тон отвечает ему Арсений, пытаясь успокоить тяжёлое дыхание. В голове ни одной мысли — совершенно. Он расслабленно приваливается к Антону, потому что знает, что тот будет его держать, сколько потребуется. — У нас трусы уплыли, — фыркает Антон. Арсений секунду пытается понять, что произошло, а потом оборачивается к линии горизонта. Трусы действительно плывут. Его, Арсеньевы, простые и черные, и Антоновы, с банановым принтом. И плывут быстро. Арсений на секунду дёргается, чтобы рвануть за ними, но Антон тут же стискивает объятие, разражаясь хохотом, и Арсений остаётся в чужом объятии, покачиваемый на волнах. — Их уже не догнать, пусть плывут. Арсений хихикает от абсурдности ситуации. На душе легко-легко, касаться так Антона тело к телу — лучше, чем всё, что Арсений успел перебрать в голове. Замечательно. В этом моменте хочется остаться прямо сейчас и никуда не спешить.***
— А что там в тех записях было? — спрашивает Антон уже вечером. С пляжа они вернулись солёные и счастливые. Шорты без белья — не верх удобства, но Арсений готов это перетерпеть. Если ценой одних трусов можно получить смущённого Антона, который почему-то жутко стесняется щеголять голым, то, в общем-то, хуй с ними, с этими трусами. Арсению такая реакция Антона непонятна: он буквально вылизал Шаста во всех интимных и не очень местах. Он, собственно, так и задал вопрос самому Антону, но тот тогда трогательно потеплел щеками и сказал, что контекст разный и что это не одно и то же. У Арсения таких проблем нет, он уже не волнуется и не стесняется. Для Арсения Антон — уже что-то, что он присвоил себе. Потом, конечно, догнала мысль о том, что Антон его только на оставшуюся неделю. Это сбило романтичный настрой, конечно, но что есть — то есть. И вот, после душа и сна в обнимку они собираются ужинать. Антон привычно стоит, согнув ногу, как цапля, нарезает овощи и расспрашивает. Арсений, сидящий с ногами на стуле, пытается не чувствовать так много чувств в этом моменте. Это, наверное, что-то более важное и ценное, чем секс (а секс Арсений любит!): вот так сидеть с ощущением, что ты дома. Все это дышащее на ладан строение сначала казалось Арсению непривычным, неудобным, некомфортным. Арсению не нравилось здесь ничего. Но со временем он и продавленный диван полюбил, и часы эти вечно тикающие, и даже привык к сквозняку и скрипу половиц. И, что самое абсурдное и самое рискованное, — полюбил Антона с его спектром эмоций от ворчания до задыхающегося фыркающего смеха, с кудрями, торчащими во все стороны, с руками, пахнущими сигаретами. Всего Антона. И это, конечно, душит первичная влюблённость, топит в чувствах. Арсений головой понимает, что Антон — далеко не идеальный, но поделать с собой ничего не может и не хочет. Вопреки здравому смыслу, Арсений тонет в этом всём без оглядки на будущее. — Арс? — переспрашивает Антон, оборачиваясь, а потом мизинцем руки с зажатым в ней ножом сдвигает упавший на глаза локон. Арсений чувствует, как на лице расползается абсолютно глупая улыбка. Он встаёт, чтобы прижаться к Антону со спины и обхватить руками грудь. — Ничего ещё не смотрел. Если ты не заметил, я в своей спальне даже не появляюсь, — хихикает Арсений, чувствуя под ладонью мерно и спокойно бьющееся сердце. Антон снова фырчит, соглашаясь. — Справедливо, — и продолжает нарезать помидоры аккуратными дольками. — Может, вместе почитаем? Сегодня ночью всё равно делать будет нечего, — пожимает он плечами. — Не знаю, какие у тебя планы, а я думал включить сопливую мелодраму и сосаться всю ночь как подростки, — тянет Арсений хитро и трётся щекой об Антонову холку. Шею прямо перед глазами мурашит — у Арсения чуть отросшая щетина, которая царапает участок кожи, не скрытый воротом футболки. Арсений очень расстроен, что Антон постоянно натягивает на себя лишнюю одежду, потому что его хочется трогать-трогать-трогать и трогаться самому. — Боже мой, — тянет шутливо Антон, — ко мне привезли ёбаря-террориста, — хихикает он тут же. — Я ничего про еблю не говорил, это вы сами придумали, Антон Андреич, — отвечает ему в тон Арсений, продолжая притираться лицом к коже. — Ой, а то я не знаю, как это закончится, — фыркает Антон. — Не буду же я насильно лезть к тебе в трусы. Только скажи, и я прекращу, — предлагает Арсений, утыкаясь губами в участок голой кожи на шее, вдыхая запах шампуня вперемешку с естественным Антоновым запахом. Наверняка в этом желании постоянно нюхать Антона есть что-то нездоровое, но Арсению плевать. — Так это я тебе в трусы залезу, — говорит хитро Антон, поворачивая голову. Арсений тут же сцеловывает ухмылку с чужих губ и хихикает в поцелуй. — Ты такой ласковый, как кот, — произносит Антон, откладывая нож и разворачиваясь в объятии. Он берёт Арсово лицо в ладони, оглаживает большими пальцами щёки и внимательно и нежно смотрит в глаза. Арсений припадает к одной из рук, потираясь к ней плотнее. Действительно, ластится. — Я не всегда такой, — говорит Арсений, прикрывая глаза и прячась от долгого взгляда. — Скорее даже не со всеми. — И это правда — Арсений никогда до этого не испытывал такого острого желания прилипнуть к другому человеку, чтобы вообще не расставаться. До, во время и после секса — пожалуйста, это да. Но чтобы так мазало от нежности в обычных бытовых ситуациях — нет. Что самое плохое — с каждым днём это желание все сильнее перерастает в потребность. Потребность в касаниях. Арсений представляет на секунду, как вернётся домой и ляжет спать в одиночестве и тишине: без чужих рук, губ, сопения и сонного причмокивания. Как встанет утром и будет готовить завтрак на одного. Как откроет Тиндер, или Гриндер, или всратое Баду, чтобы найти замену, забыться, переключиться. Становится тошно и больно. Фоновое предчувствие и ожидание разлуки, наверное, и влияют так, что Арсений пытается в сжатые сроки надышаться, запомнить каждый изгиб, привычку, вздох, отпечатать в мыслях чужое лицо, как на плёнке. Плёнка. Они хотели сфотографироваться. — Ты чего? Загрустил? — спрашивает Антон, и Арсений снова кивает, тянясь прижаться к Антону всем телом. Тот тут же стекает руками с лица на плечи, чтобы обнять и уткнуться губами в висок. По обеденному столу ползёт розовая полоса, в окно пробивается луч закатного солнца. Наверное, это самый лучший час для фотографии. — Давай сфоткаемся? — предлагает Арсений, но получается неразборчиво — Антон прижимает его к себе очень уж плотно, так что Арсению плющит щёку о чужое плечо. — Конечно, принцесса, — говорит Антон тут же, не раздумывая. Об ужине они на время забывают. Арсений идёт в спальню за полароидом, Антон снимает с плиты жарящиеся колбаски, чтобы те не сгорели за время их отсутствия. — Блин, жаль, что у него нет таймера, — тянет Арсений, стоит им выйти на веранду. Он бессмысленно крутит камеру в руках, зная, что такой функции не предусмотрено, но он все равно надеется. — Да ладно тебе, запилим селфи, — пожимает воодушевлённо плечами Антон. Его, видимо, умиляет Арсово волнение. — Хочу, чтобы вышел хороший кадр, — хмурится Арсений. Они выбирают такой ракурс, чтобы был виден уголок маяка, но при этом не захватить солнце — оно гарантированно испортит фотографию. Антон, видя чужую трясущуюся руку, забирает камеру и делает первый кадр, стоит только Арсению прижаться ближе. Фотография выезжает долго, но когда Антон трясёт её и проявляется изображение, Арсений расслабляется. Кадр получается красивый, даже несмотря на заваленный горизонт. Антон тут улыбчивый и мягкий. Ретро-налёт добавляет фотографии какое-то особенное настроение. — Давай ещё один? — предлагает Антон и после кивка становится обратно, поудобнее перехватывая камеру. Но спустя секунду уже наклоняется для поцелуя — прижимается губами. Арсений, только сделавший типичное лицо для фото, удивляется, но на поцелуй отвечает, прикрывая глаза. Щелкает вспышка, на секунду бьёт по закрытым глазам. — Какую выберешь? — спрашивает с улыбкой Антон, потрясывая карточкой. Арсений пожимает плечами — второй кадр вышел более кривым с точки зрения композиции, но он живой и динамичный. Первый можно сфотографировать и выложить в инстаграм. Даже показать маме. Арсений выбирает первое фото, заранее зная, что так будет проще потом отпустить. Антон тут же задумывается и предлагает: — А давай мы их друг другу подпишем? Когда будем расставаться, обменяемся обратно, — ему тяжело даются эти слова. Арсений сначала думает, что это глупо, но потом понимает, что идея хорошая. Так они и решают. Теперь Арсению предстоит придумать, какую же строчку оставить и на фотографии, и в памяти Антона.***
Арсений напряжённо смотрит на календарь в прихожей, висящий на стене. Красным маркером там обведён день отъезда, до которого остаётся три дня. Все остальные дни зачеркнуты. Арсению бы ещё хотя бы недельку, может, две. Он знает, конечно, что это самообман — двух, трёх, четырёх недель не хватит, чтобы надышаться. Сегодня Антон отсыпается дольше обычного, так что Арсений встал первым, хотя такое случается редко. Он настолько привык спать с Антоном, что уже не боится потревожить чужой сон, ворочается и лежит, как хочет. Видимо, это чувство безопасности и отвечает за долгий сон и желание продлить объятия. Арсений вдыхает, обводит пальцем кружочек вокруг ублюдского числа и отворачивается в попытке отогнать от себя грустные мысли. Они так и не решили, что делать дальше, не обсуждали даже, но молчание Антона по этому поводу очень красноречивое. Арсений наливает себе кофе — противный и растворимый, но с сахаром даже не так плохо, — и выходит на веранду. Чайки истошно кричат, шумит волна, встаёт с насиженного-налёженного места Жужа и плетётся сонно, чтобы потереться о ноги. Стоит удушающая жара, парит как перед дождём, но на небе ни облачка. Арсений чешет Жужу за ушами и та счастливо вываливает язык. — Я буду по тебе скучать, мохнатая жопа, — говорит Арсений, пытаясь не расплескать кофе. Жужа, будто понимая, о чем ей говорят, поскуливает. Ну или Арсений чешет сильнее, чем нужно, и ей больно. На всякий случай он смягчает прикосновения и наконец усаживается в кресло. Потом, поняв, что в пейзаже нет ничего интересного, возвращается в комнату, чтобы забрать найденные в части листы. Антон все так же безмятежно похрапывает — Арсений заглядывает в комнату через приоткрытую дверь спальни, где Антон растянулся звездой по постели и уткнулся лицом в подушку. Арсений грустно улыбается, понимая, что этот момент отпечатается в памяти безо всякой плёнки. Листы уже более целые, чем найденные на яхте, но текст все равно менее читабельный. Если сравнивать с первыми аккуратными и ровными записями, то теперь почерк вообще становится почти детским, с кривыми буквами, написанными явно дрожащей рукой. Арсений садится в кресло, забираясь на него с ногами, отхлёбывает кофе, обжигая язык, и пытается разобраться в чужом почерке, больше напоминающем врачебный.(отсутствует)
«Впервые выспался и чувствую себя сносно. Ужасно болит голова и гудят ноги — пришлось идти в обход и запутывать следы по лесу, так как я увидел, что ты идешь за мной. Ты меня пугаешь настолько, что хочется плакать. У тебя пустой взгляд, и ты говоришь жуткие вещи. Впервые проснулся без тебя и мне легче даже несмотря на головную боль»
(отсутствует)
«Пишу это при свете фонарика. Ходил заправлять топливо на маяке и чудом не встретился с тобой, но сейчас, пока я сижу тут в полной темноте, то слышу, как ты ходишь снаружи. Вот бы ты не увидела свет в окне. Это уже не та Юля, которую я любил и люблю. Ты — что-то другое.»
Несмотря на день деньской и солнце, Арсения всё равно пробирает жуткими мурашками. Это «что-то другое», написанное непривычно ровным почерком, в сравнении с остальными записями, да ещё и обведённое несколько раз ручкой… Страшно. Арсений чувствует кислый привкус во рту от осознания, что маячник, будучи суровым мужиком, напуган до ужаса. Напуган настолько, что прячется от этой женщины на острове, откуда не сбежать, не спастись и не выбраться. Арсений проглатывает удушающую тошноту и снова возвращается к листам.(отсутствует)
«Никогда не думал, что так будет, но сижу сейчас в шкафу, пока ты ходишь по части. Ты говоришь, что все равно меня найдёшь, что мы будем вместе, а я задыхаюсь в слезах от страха. Голос у тебя дребезжит, как плохая плёночная запись, разносится эхом по коридорам. К утру ты уйдёшь домой, но сейчас шаркающие шаги заставляют меня сжаться в комок.»
(отсутствует)
«Твоя кровь на моих руках. Я не смог, Юля. Когда ты замахнулась на меня с ножом, я не выдержал. Там вся кухня в крови, но я не мог…
— Ну я же просил без меня не читать, — вырывает Арсения из записей голос Антона. Арсений вздрагивает от неожиданности, чувствуя, как заходится бешено сердце. Как Арсений не услышал хлопок двери — непонятно. — А я просил меня не пугать, — взвивается Арсений неожиданно даже для самого себя. Антон сонно промаргивается, щурясь от солнечного света. Он выглядит так же, как и всегда. — Прости, — говорит он недоуменно, наклоняется, чтобы оставить на лбу поцелуй, и Арсений успокаивается. Просто Антон. — Что пишет? — кивает он тут же на листы, в которые Арсений от неожиданности вцепился руками. Пока Арсений собирает мысли в кучу, Антон привычно щелкает портсигаром, достаёт сигарету, прикуривает и тащит с перил оставленную там чашку с кофе, тут же звучно прихлёбывая. — Он убил её, Антон, — говорит глухо Арсений, понимая, что это всё, что он, собственно, может сказать из написанного. Антон фыркает в чашку, но потом переводит глаза на Арсения, видимо, сращивая, что это не шутка. Шумно проглатывает кофе. — Да гонишь, — говорит тут же Антон. — Белый вообще и мухи не обидел бы. Я, конечно, не был лично с ним знаком, но… — Смотри, — протягивает страницу Арсений, внутренне боясь, что эта запись ему просто привиделась. Антон читает внимательно всю страницу, где-то хмурится и закусывает губу. Сигарета медленно тлеет, и пепел падает на дощатый пол. Арсений тут же наклоняется, чтобы сдуть его с веранды. — Ебать, — говорит он ошеломлённо, поднимая круглые глаза на Арсения. — А я о чём, — пожимает плечами Арсений, немного успокаиваясь, что он это не выдумал. В итоге они оба перемещаются на диван в гостиной и склоняются друг к другу, чтобы читать одновременно.(отсутствует)
»… но я не мог поступить иначе. Не думал, что снова тебя потеряю и снова по своей вине. Тогда ты до последнего говорила, что любишь меня и не хочешь расставаться. И сейчас тоже говорила. Стояла с кровоточащей грудью после выстрела и повторяла как мантру, что знала, что я тебя убью.
Я просидел возле тебя всю ночь с ребёнком на руках. Он тоже мёртв, как и ты. Но ты и так выглядела, будто мертва уже давно.»
— Фу, фу, ебать, — говорит Антон, жмурясь и отклоняясь от текста. — Она ещё и беременна была? Арсений молча подсовывает дневник Антону, где аккуратно разложены в правильном порядке записи. Тот с удовольствием отрывается от последних страниц и возвращается к началу, где ещё все хорошо. Арсений находит запись про беременность и тыкает пальцем. — Вот, тут он писал об этом, — говорит Арсений, наблюдая, как лицо Антона разглаживается. Он переключается на серьёзный вид, но уже без отвращения. — Погоди-ка, — говорит он задумчиво, глядя на дату. — Она с конца декабря тут, получается? Арсений кивает, не понимая, почему Антона это интересует. Тот тут же листает дневник туда-обратно, потом загибает пальцы, подводя глаза вверх. — Он же тут пишет в марте, что у неё уже гигантский живот. Как это возможно? — спрашивает Антон, хмурясь. Арсений пожимает плечами, думая о том, что удивительным образом не заметил этого с самого начала. — Может, преувеличивает? Антон задумчиво кусает губу и думает-думает-думает, потом пожимает плечами и возвращается к последним актуальным записям, которые они читали вместе. Арсений кривится, перелистывая уже прочитанное, и на другом листе читает следующую запись.(отсутствует)
«Я не смог с ним расстаться. Он похож на тебя и на меня одновременно. Чудесный малыш. Тебя я похоронил на заднем дворе воинской части. Ты такая хрупкая и тонкая, совсем невесомая. А его — не смог. Он — моё главное воспоминание о тебе. Моя боль. И главная причина, почему тебя не стало. Отнесу его домой.»
Арсений снова сглатывает тошноту. Маячник был психом. Просто сумасшедшим. Он её убил, но так и не смог расстаться с трупом младенца. Ужас подкатывает волнами, и Арсений отталкивает от себя страницы, откидываясь всем корпусом на спинку дивана. Антон рядом глухо сглатывает. Арсений пытается дышать ровно, но получается как-то судорожно: черт бы побрал богатое воображение. — Поверить не могу, что это правда, — шепчет Антон тут же, подвигая обратно страницы и вчитываясь в текст. Арсений не может и не хочет возвращаться к чтению. Не стоило даже в это лезть, он не хотел знать подробностей всего происходившего. В его голове рисовалась какая-то более добрая история, нежели пляски на костях и чьё-то сумасшествие. Вмиг одной большой волной накатывает осознание всего происходившего эти жалкие месяцы. Непонятый образ, заглядывающий в окно, запах сигарет с улицы, когда Антон дома, чьё-то необъяснимое присутствие в лесу. Начинает легонько потряхивать от ужаса. На острове они не одни. И никогда не были одни. Всё это время. — Ты чего? — спрашивает Антон, откладывая дневник и прижимаясь боком. — Антон, он здесь. Прямо сейчас он где-то здесь, — шепчет Арсений. И это так не вяжется ни с залитой солнцем гостиной, ни с криком чаек, ни с общей атмосферой славного жаркого дня. Арсений накручивает себя, как пружина. Всё это время рядом с ними бродила угроза. Вооружённый сумасшедший. На крохотном острове. — Нет, — тянет Антон, но в голосе слышится неуверенность. Видно, что он все отрицает, чтобы Арсений не впал в ещё большую панику. — Я уверен, что мы здесь одни. И тянется обнять, но Арсений сам сжимается в один комок из ужаса и страха, деревенеет весь от осознания, давит непрошенные слёзы. А если бы он не просил Антона закрывать дверь перед сном? Что бы было? Арсению приходит в голову мысль, что он, Руслан, преследовал его от самой яхты тогда и в лесу оказался не случайно. Что он знает, что они знают. Арсений и сам не понимает, как начинает отчаянно всхлипывать. Антон, видя, что бесполезно сейчас пытаться его успокоить, оставляет только руку в волосах и мягко поглаживает. Арсений осознает чужие движения чуть позже, пока что он парализован ужасом и отчаянием. — Смотри, что он пишет, — говорит Антон и шуршит листами. Арсений собирает мозг в кучу и поднимает глаза в текст. Буквы плывут, так что Арсений растирает удивлённо влагу с глаз. Отвратительно. Расплакался как девчонка.(отсутствует) «Сидел, курил, думал. Ненавижу себя. Всё из-за меня. В прошлый раз, в этот. Ты так хотела родить мне малыша, а я… Я дураком был. И тебя не стало. Я убил тебя тогда, убил сейчас. Ты была права. Я всё порчу.
Думаю о том, что такой собаке как я нужна собачья смерть. Я всё проебал, когда мы были так счастливы.
Убийца. Убийца. Убийца.»
(отсутствует)
«Уложил малыша вместе с твоими вещами. Ему там будет удобно. Сложил туда всё, что напоминает о тебе, и вернулся в часть. Сидел перед твоей могилой и плакал. Прости меня, Юля. Если когда-нибудь сможешь простить — прости. Я никогда не был тебя достоин и зря поверил, что в этот раз всё будет иначе.
Пробовал выстрелить в себя — не хватило смелости. Сброситься со скалы — тоже. Все такой же трус. Пока не знаю, что делать, но знаю, что в лесу рядом с частью есть колодец.»
Арсений перечитывает последнее предложение снова и снова, но прочитанному не верит. — Я туда не пойду проверять, — говорит Арсений сразу же, с трудом собирая слова в предложение. Антон тут же открывает рот, чтобы что-то сказать, но Арсений прерывает его сразу же: — И ты не пойдешь. Антон послушно захлопывает варежку. Кто знает, набрался ли смелости Руслан? По лицу Антона видно, что он сам держится на какой-то очень тонкой грани между ужасом и здравомыслием. Наверное, только за счет того, что один впавший в панику среди них уже есть. — Так, — трёт Антон лицо. Это «так» не выражает ничего, голос у него тихий и чуть надломленный. Удивительно, что он вообще не запаниковал первым. Наверное, из-за того читал дневник вскользь, а не последовательно, как Арсений. Наверное, из-за этого Антона не мажет от ужаса, как Арсения. Это — единственное объяснение чужого спокойствия, которое можно придумать себе. — Так, — повторяет Антон уже более решительно и встаёт с дивана. Арсений наблюдает за его хаотичными движениями, пока Антон что-то ищет, а потом облегченно вздыхает, находя. — Первый — третьему, — говорит Антон в трубку спутникового телефона. — Заяц, дай Макара. Да мне похуй, обед у него, ужин или кошка рожает. Переведи на него. Арсений будто выходит из своего оцепенения. Точно, они не одни. Не в плохом смысле, что рядом кто-то опасный, а что у них есть связь с внешним миром. Не одни. Голос у Антона стальной, напряжённый, заведённый. Он барабанит пальцами по коленке, пока ждёт, а потом уходит в спальню. Арсений слышит скрип дверцы, потом такой же металлический щелчок. Возвращается Антон все так же с трубкой у уха, но уже с оружием — сбоку на поясе торчит кобура. Это успокаивает. Арсений впервые в своей жизни чувствует такое облегчение от присутствия рядом с собой человека с оружием. — Илья, привет, — говорит Антон. Видимо, напряженная интонация и обращение напрямую к главе береговой охраны заставляют Макара перейти сразу на деловой тон. Антон сбивчиво объясняет, что происходит, говорит, что возможно три трупа, но попеременно этому поглядывает на дверь. Потом все равно встаёт с дивана, закрывает дверь на ключ, выглядывает в окно на веранду и снова садится. — Вышли группу, — говорит Антон в самом конце. — Когда? — Антон задумчиво кусает губу, слушая, что ему отвечают, а потом выдыхает. — Понял, до связи.
