взаперти.

      Чонсу не нуждался во сне. Иногда он ложился спать со скуки, когда заняться уж совсем было нечем, но потребности в восполнении энергии как таковой у него не было. Пожалуй, он считал это одним из главных преимуществ своего состояния после полной невидимости людскому глазу и неслышимости людскому уху, которые, не взирая на то, что делали его ужасно одиноким, давали ему возможность заниматься чем ему только заблагорассудится.       Сейчас же, с появлением в его доме невероятной красоты квартиранта, это преимущество дало о себе знать во всей своей красе. У Чонсу впервые появилась возможность наблюдать за кем-то во сне.       Прежде он никогда так не делал. При жизни он всегда, в любой ситуации засыпал первым, а предыдущими жильцами этого дома была молодая супружеская пара, и Чонсу прекрасно знал, чем там занимаются молодожены в своих комнатах под покровом ночи, так что обычно он просто оставлял их одних, особенно если видел, что дело шло к тому. Ежели этого не происходило, он оставался в комнате до тех пор, пока они не засыпали. В это время он пел им колыбельные, а иногда даже рассказывал им сказки из тех, что пожилой господин О рассказывал ему самому, когда он был ребенком. Однако, стоило тем двоим тихонько засопеть во сне, Чонсу обязательно уходил куда-нибудь подальше. Проводил ночь в гостиной, на кухне, глядя в окно, в домах уже спавших соседей, иногда в лесу. И дело было даже не совсем в том, что в ту пору у Чонсу еще были остатки совести и чувства стыда, а в том, что Чонсу страшно им завидовал. Его собственные руки больше не могли обнять кого-нибудь во сне. У него больше никого не было.       Однако Гониль-хён был здесь совсем один, а оставлять его, такого красивого, Чонсу ой как не хотелось. А вдруг его кто-нибудь украдет? Вот Чонсу с радостью украл бы такую красоту, коль мог бы.       Спал Гониль как убитый. Он все время спал только на спине, и во сне он почти не ворочался, даже не шевелился, только тихонько сопел и порой негромко вздыхал. Чонсу молча сидел на краю кровати и, склонив голову, наблюдал. Ему совсем не было скучно часами лицезреть одну и ту же картину, как Гониль просто спал, не шевелясь, и тихонько дышал.       Вот таким тихим и мирным, не суетящимся от нервного напряжения, не носящимся из стороны в сторону в поисках подвоха и не расплывающимся в улыбке от любви к другому человеку, Гониль нравился ему еще больше. Чонсу казалось, он уже и забыл, что это такое — любить кого-то или хотя бы испытывать влюбленность на худой конец, однако, как оказалось, такие вещи так просто не забываются. И чем глубже это чувствовалось, тем сильнее Чонсу ощущал захлестывающее поверх чувство вины. Ему нельзя было влюбляться в Гониля. А почему? Почему, собственно, нельзя? А если можно, то почему тогда так душит чувство вины?       Чонсу не мог почувствовать ни холода, ни тепла, но бархат чужой кожи под кончиками пальцев и распирающее изнутри чувство влюбленности ощущал почти что очень четко. Гониль бы ужаснулся, если бы узнал, что во сне его кто-то касался. Чонсу вообще готов был поспорить, что после находки в лесу бедолаге и без того снился кошмар, однако ему хотелось верить, что если он будет гладить Гониля по волосам и держать за руку, то убережет его ото всех кошмаров на свете. Понять, помогали ли его действия или нет, по спящему без единого телодвижения Гонилю вообще не получалось, но Чонсу, точно зачарованный, не прекращал.       Чонсу не мог почувствовать ни холода, ни тепла, однако как раз по теплу истосковался невообразимо, а остатки какого-либо стыда растерял уже давно, поэтому, когда он наконец устал сидеть в одном положении, он просто взобрался на кровать, усевшись у Гониля на бедрах. С такого ракурса и глядеть было куда интереснее. Лицо Гониля было едва различимо почти в кромешной темноте, но Чонсу смотрел не глазами, а касаниями рук, которым темнота была вовсе не страшна.       Взгляд Чонсу был печален. Внезапно на него снизошло осознание того, как на самом деле одиноко ему было. Чувствуя, как от нахлынувшей тоски начинает колоть в носу, предвещая слезы, он резко, будто нырнув, опустился и свернулся у Гониля на груди калачиком. Будто и в самом деле нырнул с головой в тепло, которого не мог ощутить.       Узнай Гониль об этом — и он бы тут же уехал. Ему ведь даже чемодан пока собирать не надо, просто бери да съезжай, поэтому Чонсу умостился и лежал не шевелясь, чтобы ни за что на свете не выдать своего присутствия, но хватило его ненадолго. Бесстыдство и то самое распирающее изнутри чувство в груди заставили его приподняться на локотках и продолжить разглядывать Гониля во сне, но уже вблизи, на расстоянии пары сантиметров. Про себя Чонсу отметил было, что, вероятно, выглядело все это жутковато, однако поделать ничего с собой не мог. Вблизи спящий Гониль был еще интереснее. Чонсу разглядел, как едва заметно подрагивали его ресницы, когда ему что-то снилось.       Что ему снилось? Что-то хорошее? Что-то плохое? Чонсу перебирал варианты, пока ладони бессовестно и бесконтрольно тянулись к чужим щекам. Он вдруг подумал, что вряд ли ему самому бы понравилось, если бы его так бесцеремонно трогали, но он продолжал отчаянно и осторожно держать чужое лицо в своих ладонях, изо всех сил пытаясь вспомнить то самое ощущение людского тепла на них. Долго держал, гладил самыми кончиками пальцев, и не чувствовал ничего, кроме того бессовестного чувства влюбленности, что разрывало изнутри.       Ощутив вдруг почти что непреодолимое желание поцеловать его, Чонсу себя одернул. Он уже и так перешел черту. Делать такие вещи без разрешения было неправильно. Однако как тут получишь разрешение, если тебя никто не видит? К тому же, он ничего не узнает. Но чем тогда Чонсу отличается от преступников, точно так же берущих без спросу что-то у тех, кто не может дать согласие?       Закончив бороться с собой, он вздохнул и нахмурился. Затем он задумался на секунду и оставил на щеке Гониля осторожный поцелуй, прежде чем умоститься у него на груди снова. Так целуют родственников и друзей, подумал Чонсу, но то, как это вышло у него, было схоже скорее с тем, как целуют кого-то, кого давно не видели, при встрече, смущаясь. Настолько невинно и неуклюже, что это вряд ли можно было назвать преступлением. Успокоив себя этим, он, наконец, спокойно улегся.       Чонсу не нуждался во сне, однако в ту ночь, прижавшись ухом к чужой груди, он, убаюканный ритмом бьющегося в ней живого сердца, спал как убитый.

***

      Гониль проснулся рано утром и долго-долго просто лежал. Стоило ему проснуться, Чонсу сразу стало неловко, так что он тут же сполз с кровати и, потерев глаза, уселся за письменным столом в углу. Выспался он, надо сказать, на славу.       Когда Гонилю наскучило пялиться в потолок, он раздвинул шторы, чтобы смотреть в окно, однако оттуда на него глядел густой лес, полный неизведанных троп и странных секретов, и Гониль, чьи воспоминания о жуткой находке были еще слишком свежи, отшатнулся от окна и вообще отошел подальше. — Неужто и дальше так и станешь шарахаться от него, хён? — зевая, спросил Чонсу.       Сам он, напротив, тут же подскочил к окну, стоило Гонилю открыть шторы, чего сам он сделать не мог. Лес пожелал Чонсу доброго утра звонким щебетом птиц. Улыбнувшись в ответ, он успел краем глаза заметить мелькнувший на одном из стволов рыжий хвост. — И тебе доброе утро, милая белочка! — крикнул он ей вслед, но та ускакала быстрее, чем его неслышимые, — а может, и слышимые для белок, кто их разберет? — слова достигли ее пушистых ушей.       Беззвучно спрыгнув с кровати, Чонсу обнаружил, что в комнате он был совсем один. Он недовольно оглянулся, надув губы, и бодрым шагом вышел из комнаты в поисках своей жертвы, чтобы снова прицепиться к нему хвостиком.       Без Гониля Чонсу было скучно и одиноко. За эти пару дней он привык к компании и без нее чувствовал себя снова покинутым. Поэтому отсутствие Гониля в поле зрения для Чонсу ощущалось самой настоящей катастрофой. К счастью, пропажа нашлась этажом ниже, в ванной комнате. — Вот ты где, Гониль-хён! — радостно зазвенел Чонсу, остановившись у закрытой шторки. — Мне уж подумалось, ты ушел. Как спалось? Уберег я тебя от кошмаров или не вышло?       Гониль ничего не отвечал. Из-за шторки слышались всплески воды и негромкое мычание — он напевал какую-то неведомую Чонсу песенку, намыливая голову. — Чем хочешь сегодня заняться? — сложив руки за спиной, Чонсу увлеченно расхаживал взад-вперед по тесной ванной комнатке. — Я почти было запамятовал, что сегодня приедет твой кавалер, но вовремя вспомнил и это почти что снова испортило мне настроение! Однако, знаешь, потом я подумал, что не так страшен черт, как его рисуют. Ежели он и в самом деле может слышать мой голос, тогда, быть может, он услышит то, что я скажу о тебе! Может быть, он передаст тебе это, и тогда ты будешь знать, что я о тебе думаю. Это было бы чудесно, не находишь?       Гониля мало волновали планы Чонсу на его предмет воздыхания. Он, съежившись, стоял под душем, греясь в горячей воде. Вода была и впрямь горячей — Чонсу не мог ощутить температуру, но прекрасно знал, что если образуется пар, значит, горячо. Маленькая ванная комнатка была полна пара сверху донизу, так что Чонсу предполагал, что Гониль решил просто свариться живьем.       Прислушавшись, Чонсу заметил, что беззаботная песенка, которую напевал Гониль, больше не звучала. Недолго думая, да и вообще мало задумываясь о содеянном, Чонсу просунул голову сквозь шторку, чтобы убедиться, что Гониль в порядке, и прозрел.       Нет, Чонсу уже видел Гониля без одежды. Разумеется, он, любопытный и неугомонный, никуда не выходил, когда тот переодевался, и даже не отворачивался. В ситуации Чонсу вторжение в чужую личную жизнь и чужое личное пространство было единственным доступным развлечением. Однако за шторку в ванной Чонсу заглянул скорее машинально, нежели преднамеренно, и Гониль, которого он увидел там, вовсе не был похож на уютного домашнего Гониля, переодевающегося вечером в пижаму. Чонсу буквально силой заставлял себя не глазеть, но так и застыл на месте, открыв рот и не моргая, глядя, как капли горячей воды стекали по крепкому телу. Да и без очков господин Ку выглядел куда эффектнее. Вообще, Чонсу старался глядеть только ему в глаза и не опускать взгляд ниже его плеч, однако боковым зрением видел, что телом Гониль был очень, очень красив.       Едва ли не впервые почувствовав себя неловко, вторгнувшись в чье-то личное пространство, Чонсу смущенно нырнул обратно за шторку и живо растер лицо ладонями. — Вот ведь, право слово, отыскали мне соседа, — пробормотал он, подумав про себя, что сейчас, вероятно, щеки его краснее красного и горят огнем, точно раскаленные.       Однако, пока Чонсу почти молча им восхищался, Гониль стал вести себя еще более странно. Он заканчивал мыться, суетясь, а потом, было дело, отдернул шторку, чтобы заглянуть в ванную комнату, словно чтобы убедиться, что он в ней один. Чонсу насторожился. Гониль мог ощущать его присутствие? Прежние хозяева дома съехали ведь как раз поэтому. Однако Чонсу ведь не отходил от Гониля ни на шаг, и тот спокойно на это реагировал. Призадумавшись об этом, Чонсу списал нынешнюю реакцию Гониля на вчерашнее потрясение, которое до сих пор его не оставило.       Как бы там ни было, домывался Гониль впопыхах и из ванной прямо-таки выскочил. Чонсу едва успел отвернуться, тогда тот выбрался из-за шторки. Он уткнулся взглядом в зеркало с такого ракурса, чтобы Гониль в него не попадал, и притих. Зеркало, в которое глядел Чонсу, отражало лишь пустую часть ванной комнаты. Какие бы то ни было отражающие поверхности никогда не отражали его лица. Порой Чонсу ловил себя на мысли, что забывал, как выглядит его собственное лицо, а порой — на мысли о том, что его, возможно, вообще уже давно не существует, и все это — просто затянувшийся на плюс-минус семьдесят с лишним лет — а может, уже и того больше, кто его разберет? — ночной кошмар.       Не позволив тоске вновь взять над собой верх, Чонсу выскользнул из ванной комнаты вслед за одевающимся на ходу Гонилем.       Гониль обнаружился ходящим нервным шагом по гостиной и натягивающим на себя тонкий свитер. Он явно о чем-то переживал. — Вот красивый ты мужчина, конечно, да только нервный до безобразия, — вздохнул Чонсу, попытавшись успокоить его касанием по плечу, но тот его даже не почувствовал, как чувствовал в предыдущие разы, и продолжил наматывать круги по комнате.       Чонсу же слишком уж хорошо выспался за ночь, а потому ленился лишний раз шевелиться и улегся на диване, терпеливо дожидаясь, пока Гониль-хён успокоится. — Ты так и не сказал, чем сегодня займемся, — вспомнил Чонсу, зевая. — До приезда кавалера еще есть время, не хочешь пройтись по лесу снова? Я бы с радостью прошелся чуток, но без тебя не хочу. Обойдем лес с другой стороны, хочешь? Я знаю уйму дорог, бродя по которым ты не наткнешься больше ни на чьи могилы. Не подумай, их там больше нет! Это только я один отличился. Вернее, не я, конечно. Это все господин О и остальные. Странная была идея, конечно.       Однако стоило Чонсу договорить, как Гониль снова был найден обувающимся в прихожей. Куда он снова так спешил? — Пойдем в лес, хён, — догнав его, взмолился Чонсу. — Красивый же лес! А ты еще даже не видел белочек!       Белочки юношу, судя по всему, мало волновали. Гониль обулся, вышел и остановился на крыльце. Чонсу все еще не понимал, что тот задумал, а потому стоял точно за его плечом и не выпускал его из виду, чтоб он снова незаметно куда-то не ушел.       Оказавшись на крыльце, Гониль осмотрелся, окинув взглядом близлежащие дома. Поправив очки на носу уверенным движением, он спустился с крыльца и направился к соседнему дому, тому, где жил Джисок, что приходил вчера. — Что бы ты ни задумал, мне это уже не по душе, — тревожно отозвался Чонсу, но все же последовал за ним.       Гониль сначала нажал на кнопку дверного звонка, а затем, когда никто не открыл, постучал три раза. Руки у него были крепкие, и стук вышел очень уверенным, Чонсу даже заслушался. Когда Гониль уже хотел было уходить, не дождавшись ответа, из-за двери вдруг послышался сонный голос: — Кто там? — Здравствуйте! Я Ваш сосед, хотел спросить у Вас…       Договорить Гонилю не дали. Дверной замок щелкнул пару раз, дверь распахнулась и на пороге возникла помятая фигура. Фигура, впрочем, даже в таком виде не теряла уверенности. — Квак Джисок, — представилась она и протянула Гонилю ладонь, которую тот тут же пожал. — А ты, наверное, из соседнего дома? Я заходил вчера, хотел познакомиться, но не застал тебя дома.       Разглядев, что человек перед ним не шибко взрослый, Джисок оставил все формальности. Гониль, Чонсу заметил, хотел было возразить на это что-нибудь, однако передумал и тоже церемониться не стал. — Прости, я не знал, — улыбнулся он. — Меня слушать надо потому что, — ворчливо добавил Чонсу. — Войдешь? Неудобно болтать на пороге, — подметил Джисок и отошел с прохода, впуская гостя вперед себя.       Гониль тихонько вошел внутрь, за ним вошел Чонсу. Затем Джисок закрыл дверь, потирая глаза. — Я разбудил тебя? — предположил Гониль. — Есть немного, — Джисок попытался взбодриться и затряс головой. — Обычно в такое время я еще сплю. Который сейчас час? — Почти одиннадцать. — Ну да, я в такое время десятый сон вижу, — ответил Джисок и сладко зевнул. — Садись, чего встал-то? — Спасибо, — и Гониль уселся на диван в гостиной.       Недолго думая, Чонсу уселся на подлокотник рядом с ним и огляделся. Дома у Джисока он бывал довольно часто. Искренний и забавный, он был куда интереснее остальных соседей. — Ты так целенаправленно пришел, спросить, может, хотел чего? — предположил Джисок, нажав кнопку включения на электрическом чайнике, а затем спросил: — Чаю хочешь?       Гониль пожал плечами. — Давай, — ответил он и продолжил: — Вообще-то, да, если честно, я пришел спросить. — Валяй, — улыбнулся Джисок, доставая кружки. — Даже не знаю, с чего начать. — Только не спрашивай его обо мне, — недовольно скривился Чонсу. — Начни с главного, — подсказал Джисок. — Не знаешь случайно ничего про кого-нибудь с фамилией Ким? — замявшись, продолжил Гониль, на что Джисок только рассмеялся. — Дружище, ты в Сеуле, здесь каждый второй — кто-нибудь с фамилией Ким, — ответил он. — Я не Ким, кстати, а ты, кстати, не представился. — Прости, голова совсем не варит, — Гониль устало закатил глаза. — Я не Ким, я Ку, Ку Гониль. — Окей, значит с фамилией Ким в Сеуле не каждый второй, а каждый третий, — отмахнулся Джисок, засыпая сахар в кружки. — А вот тут ты угадал, — подметил Чонсу. — А что? Какой, собственно, Ким? — спросил Джисок. — Я не знаю, как тебе объяснить это даже… Ты давно здесь живешь? — Гониль страшно мялся. — Может, где-то год, я особо не считаю, — Джисок пожал плечами и принес Гонилю его кружку чая, усевшись рядом со своей в руках. — Спасибо, — ответил Гониль и продолжил: — Тогда, может, ты находил что-нибудь необычное в лесу? — Он об этом не знает, — отозвался Чонсу. — В лесу? Нет, дружище, в лесу я бываю крайне редко. Там скучно, лес как лес, — Джисок сморщил нос, а затем, задумавшись, посветлел и добавил: — Единственное интересное, что там есть — это белки. Иногда они совсем низко слезают, можно вблизи разглядеть. Они даже людей не боятся!       Гониль явно ожидал услышать не это, и Чонсу воздержался от очередного колкого комментария о том, что если бы Гониль внимательнее слушал его, то подобные вещи не были бы для него сюрпризом. — Значит, о ком-то по имени Ким Чонсу ты ничего не знаешь? — переспросил Гониль еще раз. — Не-а, — Джисок только хмыкнул, пожав плечами. — А что такое? Кто это? — Прошу, не рассказывай ему, Гониль-хён! — взмолился Чонсу прямо ему на ухо. — Не хочу стать районной достопримечательностью, ой как не хочу! — Не знаю, как сказать-то… Только не рассказывай больше никому! Я вчера гулял по лесу и… В общем, я наткнулся на могилу.       Джисок поперхнулся чаем и прежде, чем закашляться, поставил кружку на журнальный столик у дивана. — Что-что ты там нашел? — откашлявшись, просипел Джисок. — Могилу, — уверенно повторил Гониль. — Да ты гонишь! — шепотом протянул Джисок, видимо, убедившись, что Гониль вовсе не шутит. — Не-а, — Гониль сделал глоток из кружки. — Я вышел прогуляться и забрел глубже в лес, а там на метры вперед ничего не меняется, одни деревья да деревья. А тут, вижу, что-то каменное. Каменное и явно руками обработанное, потому что форму имело. Подумал сначала, что быть того не может, но подошел ближе, а вблизи это однозначно могила. Я все равно не поверил. На камне мох рос и лозы, я их содрал, а там имя вырезано. — Жесть какая, — Джисок поджал под себя ноги, внимательно слушая, и продолжил хлебать чай. — Подумал сначала, что она собачья. Ну, знаешь, а где еще хоронить собаку, как не в лесу? А потом увидел имя, а имя совсем не собачье. — Ну, хоть на этом спасибо, — фыркнул Чонсу.       Чонсу не успел вставить это в диалог, но очень хотел добавить, что, вообще-то, на камне под именем, были высечены и чуть хуже сохранившиеся даты его рождения и смерти, и что если бы Гониль, опять же, был внимательнее, он бы не выдвигал таких непростительных версий, потому что, хоть Чонсу и почил молодым, собаки даже столько не живут. — Может, нам стоит в полицию позвонить? — предложил Джисок, на нервах разом опустошив всю кружку до дна. — Вдруг это кого-то вывезли в лес да прикопали незаметно. — Светлая голова, ну ты даешь! — Чонсу так и прыснул. — Захотели бы прикопать — не делали бы надгробия, — задумчиво подметил Гониль. — Более того, оно старое. Очень старое, по виду такое, будто ему лет сто, не меньше. — Да, примерно где-то так. Может меньше, может, и больше, я уже не помню, — поддакнул Чонсу. — Я все думал, почему мне так дешево достался дом в этом районе, а вот оно что! — усмехнулся Джисок, взъерошив волосы, чтобы прийти в себя. — Да и ладно, что старое, может, и правда стоит позвонить в полицию? Может, хотя бы чтоб родственников найти? — У меня никого не было кроме отца да матушки, а сейчас и подавно никого не осталось, о чем ты? — Чонсу вздохнул так печально, что, казалось, даже в комнате помрачнело.       Гониль, кажется, придерживался того же мнения. — Вряд ли возможно найти родственников спустя столько лет, а если и возможно, то вряд ли им уже есть до него дело, — подметил он. — Грустно как-то выходит, — Джисок поджал губы.       Гониль только кивнул в ответ. Разговор очевидно зашел в тупик, чай в обеих кружках уже закончился и оставаться дольше попросту не было смысла. — Думаю, мне пора, — Гониль поднялся и привычно отряхнулся. — Извини, что потревожил. — Не нужно, я все равно хотел познакомиться сам, — Джисок мило улыбнулся и снова пожал Гонилю руку. — Заходи в любое время! Остальные соседи здесь… не особо приветливые. — Не особо? — переспросил Гониль. — Он прав, — встрял Чонсу. — Да, странноватые люди. Неприветливые какие-то, не очень любят чужаков вроде нас с тобой. Наверное, живут здесь уже давно. — А вот тут не угадал, — подметил Чонсу, улыбнувшись. — Тогда ты тоже заходи в любое время, буду рад! — добавил Гониль, уже завязывая шнурки. — Никогда не бывал в твоем доме, — ответил Джисок после того, как кивнул, соглашаясь на его приглашение. — Сколько здесь живу, он всегда пустовал. — Ну, теперь здесь будет живее, — радостно отозвался Гониль и снова отряхнулся. — До встречи! Спасибо за чай! — Пока!       Джисок вежливо проводил Гониля взглядом, не закрывая двери, пока тот не отошел достаточно далеко. Гониль шагал к своему дому мрачной походкой. За ним, ступая размеренным шагом, шел Чонсу. — Славный он, этот Джисок, добрая душа, — заговорил он, когда они отошли от дома Джисока подальше, — вот только насчет соседей он не угадал. Почти никто из тех, кто живет здесь сейчас, вовсе не живет здесь давно. Многие переехали сюда немногим раньше Джисока. Здесь уже, наверное, не осталось никого, кто приходились бы родственниками тем, кого я знал. Думаю, тебе не стоит тратить время на опрос других соседей, если тебе так интересно, кто я такой, но если сильно хочется, то попробуй. Вряд ли кто-то из них вообще слышал обо мне, но, быть может, они знают историю дома. — Забыл про шкаф, — пробормотал вдруг Гониль, заметно расстроившись. — Ты хотел еще и про шкаф ему рассказать? — возмутился Чонсу. — Джисок славный малый, но нельзя же вот так сразу вываливать малознакомым людям все наши с тобой секреты!

***

      Оказавшись дома, Гониль озадаченно остановился у зеркала в прихожей. Повернулся сначала одним боком, затем другим, наклонился, чтобы разглядеть свое лицо поближе, взъерошил волосы и, видимо, пришел к выводу, что что-то его не устроило.       Чонсу в это время стоял прямо рядом и восторженно им любовался. Он вообще понять не мог, как в этом безупречном человеке можно было найти хотя бы один единственный изъян, поэтому то, как усердно Гониль искал, что бы исправить в себе, его, откровенно говоря, забавляло. — Ты и в самом деле дотошный, Гониль-хён, — рассмеялся вдруг Чонсу. — Не подумай, я не имею в виду ничего дурного! Ты дотошный в хорошем смысле! До чего же интересно за тобой наблюдать, когда ты… вот такой!       Чонсу оправдывался так искренне, будто его неосторожные слова и впрямь могли на что-то повлиять, но Гониль не обратил на них никакого внимания и резвым шагом направился в спальню, где находился еще неразобранный чемодан, а затем — во вторую спальню, которую оставил гостевой.       В той спальне тоже было зеркало. Большое, в полный рост, на деревянной стойке, оно уныло стояло в углу. Чонсу терпеть его не мог. Это зеркало не он сюда принес и не он поставил. Его сюда поместили уже после пожара. Будто бы нечем больше было заставить комнату! Оно совсем не нравилось Чонсу, оно ни под что не подходило, ни под какую мебель в доме, и так отвратительно выбивалось из общей картины, что Чонсу с каждым взглядом на него все сильнее жалел о том, что его бестелесные руки не могут разбить его и разломать в щепки.       Однако Гониль, кажется, относился к этому зеркалу вполне лояльно. Он притащил в эту спальню свой чемодан, встал у зеркала и стал примерять на себя все, что попадалось в чемодане на глаза. Вещей там оказалось намного больше, чем могло показаться на первый взгляд, исходя из размеров чемоданчика. Чонсу уселся на кровать, не стал мешать и просто наблюдал. — Сколько у тебя занятных вещей, Гониль-хён, — задумчиво протянул он. — Видать, ты неслыханный модник! Право слово, на тебя что ни напяль — все сидит изумительно!       Мечтательно склонив голову, Чонсу все наблюдал, как сменялись цвета и текстуры ткани поверх чужой смуглой кожи. — Я тоже любил наряжаться, — признался он внезапно. — Отец все говорил, что я маюсь ерундой да впустую трачу время, а мне нравилось до безумия. У меня в комнате тоже зеркало было, красивое такое, резное зеркало; сгорело, правда, в пожаре. Так вот, я у него часами вертеться мог. Отец ругался, говорил, что ничего путного из меня взрастить не вышло, а матушка звала дуралеем и бездельником, но точно так же сидела и любовалась мною, как я любуюсь тобою сейчас.       Чонсу грустно улыбнулся, бросив тоскливый взгляд на чужой чемодан. — Эх, вот бы и мне переодеться! — воскликнул он, отгоняя тоску. — Опостылела эта рубаха обгоревшая!       Чонсу оглядел себя недовольным взглядом. Он похоронил по три поколения соседей и все это время вообще не обращал внимания на то, как он выглядел. А вот сейчас, стоя рядом с Гонилем, которого, ей-богу, хоть в половые тряпки оберни, так он все равно будет выглядеть потрясающе, взгрустнул и призадумался. — Мне нравится этот! — Чонсу указал на свитер, который Гониль примерял перед той рубашкой, что была на нем надета. — Хороший цвет, неброский и тебе к лицу. Можно рубашку эту под низ для красоты оставить, я видел, молодежь нынче только так по улицам и ходит. И теплее будет! Все-таки не лето уже на дворе, простынешь ведь.       Но Гониль, который не слышал мудрых советов Чонсу, глядя на свое отражение, растерялся и расстроился. — Ерунда какая-то, — фыркнул он, пнув ногой чемодан, и привычно скрестил руки на груди, съежившись и ссутулившись. — Нисколько не ерунда! — Чонсу даже вскочил с места, чтобы подойти ближе. — Нисколько! Ты погляди только, какой ты красивый! — Чонсу взял его печальное лицо в свои ладони и заглянул прямо в глаза, чтобы сказать это. — Посмотри же! Очки протри, если не видно! Ты такой невероятный! Неужели боишься, что твой кавалер не оценит? Да он упадет прямо на пороге к твоим ногам, как только увидит, помяни мое слово! А ежели не упадет, то и на кой сдался тогда такой кавалер?       Гониль не знал, что, глядя на себя в зеркале недовольным взглядом, на самом деле он смотрел прямо в глаза отчаявшегося Чонсу, стоявшего перед ним и трепетно гладившего его по щекам. Он все гладил и гладил, пока Гониль вдруг не поднял медленно руку к лицу и не коснулся щеки там, где ладонь Чонсу соприкасалась с его кожей. Он делал так не впервые, и Чонсу, снова опешив, отдернул обе руки, но в глаза глядеть не перестал.       Хватило его, правда, ненадолго. — Когда ты так делаешь, я будто… — Чонсу замолчал и замер, пытаясь подобрать слова, но мысли путались и буквы терялись, и мир вокруг поплыл, и дощатый пол под ногами больше не чувствовался, и он сам не заметил, как бросился к нему в объятья, прижал его к себе и крепко-крепко зажмурился, уткнувшись носом в его плечо. — Я чувствую себя… странно.       Чонсу в самом деле чувствовал себя странно. Будто Гониль чувствовал, что Чонсу был рядом. Будто он снова был жив, и Гониль мог ощутить его прикосновения так, будто они в самом деле были ощутимы.       Чонсу держался за него так, будто весь мир вокруг, кроме одного Гониля, рассыпался в пыль и кружил ураганом. Это чувство, захлестнувшее его так внезапно, вдруг показалось ему тяжелым, почти неподъемным. С появлением Гониля Чонсу впервые за долгое время понял, до чего уязвимым и одиноким был на самом деле.       Когда Гониль сдвинулся с места, бестелесный Чонсу потерял опору и, едва успев открыть глаза, рухнул на пол, точно срубленное деревце. Сам он мог касаться вещей и людей, но человеку до него никак было не дотронуться. Гониль сдвинулся, всем своим телом пройдя сквозь падающего Чонсу, а тот, оказавшись на полу, обнаружил себя на самом деле искренне плачущим. Чонсу не любил, когда людские прикосновения или какие-либо предметы проходили сквозь него, это ощущалось неприятно, но плакал он отнюдь не поэтому.       Гониль же, после долгих раздумий, надел тот свитер, что понравился Чонсу, поверх своей рубашки, как тот и предлагал.

***

      Из окна веяло легкой прохладой. Чонсу сидел на подоконнике в своей спальне, свесив ноги с окна наружу и безрассудно ими болтая, и вовсе не ощущал ее, но догадывался, что она была. Окна выходили на лес, и листочки на деревьях заметно трепетали, значит, было ветрено. Ветрено — значит, прохладно. Так Чонсу запомнил, когда был жив, и такую мысль держал в голове все эти годы.       Когда бесцельно существуешь столь долго, приходится приспосабливаться ко многим вещам. К бестелесности своей Чонсу привык почти сразу. Поначалу его забавляло ходить сквозь стены или просовывать голову сквозь чужие двери, однако чем чаще он это делал, тем больше ощущал что-то сродни тому, что живые называют морской болезнью. Но тем, к чему Чонсу так и не привык, было то, что он не чувствовал вообще ни жара, ни холода, ни банального тепла. Это ощущение казалось настоящей гадостью. Ни с чем не сравнимое, ничем не описуемое, и такое, черт бы его побрал, неприятное! Как же его раздражало, когда ветер трепал его по щекам, но он ощущал не его, а только лишь вязкое шевеление потоков воздуха на коже! Да, Чонсу не замерзал зимой и никогда не страдал от невыносимой жары летом, но это не значило, что он чувствовал себя отлично. Летом, к примеру, он во всех красках ощущал влажность воздуха и всепоглощающую духоту. Душно — не значит жарко, а значит, можно ощутить, но без жары эта самая летняя духота ощущалась абсолютно неправильно.       Однако и не это даже было самым трудным в его положении, а то, что со временем, которого прошло, увы, немало, Чонсу вообще стал забывать, как это ощущается. Забывать, как ощущается ветерок на щеках. Или когда по жаре забегаешь в реку и чувствуешь кожей прохладу воды. Сейчас-то Чонсу мог спокойно забежать в реку, что текла почти за лесом, по жаре, но что жара, что вода в реке казались ему одинаково никакими. Чонсу стал забывать даже ощущение того, как согревается замерзшее тело, если надеть на него что-нибудь потеплее. И это касалось не только температур. Чонсу забывал, как ощущалось если удариться обо что-нибудь. Забывал, что такое ощутить вкус, потому что много-много лет ничего не ел. Как чувствуется чей-то ободрительный хлопок по плечу, тоже стал забывать. Признаться, забывать все эти мелочи было самым невыносимым, потому что у Чонсу были ощущения, которые он ни за что не хотел забыть.       Чонсу сидел на подоконнике один в спальне, потому что пытался унять захлестнувшие его слезы, и когда унял наконец, спустился вниз, где Гониль опять суетливо наматывал круги по гостиной, что-то бормоча себе под нос.       Остановившись ненадолго на лестнице, чтобы оценить взглядом эту тревожную картину и неодобрительно хмыкнуть, Чонсу вздохнул и подошел ближе. Чувствовал он себя разбито и очень пусто — давно столько не плакал. — …Нужно будет просто вести себя как обычно, — бормотал Гониль, чьи слова доносились до Чонсу только обрывками, когда тот проходил рядом. — …Все будет хорошо… ничего страшного не… — У тебя все еще есть я, зачем говорить с собой? Поболтай со мной лучше, поделись, что тебя печалит, — влившись в его ритм, Чонсу стал наматывать круги по комнате плечом к плечу с ним чтобы лучше его слышать.       Правда, ничего больше Гониль сказать не успел. В дверь негромко постучали, а затем нащупали дверной звонок. Секунда — и Гониль, отряхнувшись и оправившись по привычке, стоял у двери.       Дверь он открыл рывком после резкого выдоха, словно собравшись с духом, и на пороге возникла доселе незнакомая Чонсу фигура.       Кто-то очень красивый — Чонсу сразу же это отметил, — после приветствия и неловкого разрешения хозяина дома вошел внутрь парой уверенных шагов. Он учтиво разулся в прихожей и оставил там свой рюкзак, прежде чем оглядеться. У этого человека были длинные волосы, очень красивые, но растрепанные ветром, так что он встряхнул головой, чтобы привести себя в божеский вид, но, честно говоря, он и без того выглядел вполне презентабельно. Чонсу беззлобно, но очень завистливо фыркнул. Он и сам был достаточно хорош собой и смог бы потягаться с пассией Гониля, если бы только тот мог хотя бы на секундочку увидеть его лицо. А он не мог, в отличие от умопомрачительного лица вот этого человека, зашедшего в дом, оттого-то Чонсу и фыркнул.       Признаться, стоило Чонсу увидеть его — и любые вопросы, относящиеся к тому, что Гониль вообще в нем нашел, отпали, даже не зародившись. — Хён, мне казалось, дом меньше! — заметил незнакомец, оглядевшись. — Он снаружи кажется крошечным!       Дом и в самом деле изнутри выглядел куда просторнее благодаря разумным решениям тех, кто этот дом перестраивал после пожара. Чонсу и сам это не раз отмечал. — Да, здесь… здесь светло, — Гониль мялся и запинался, и со стороны это выглядело невыносимо неловко. — Кошмар, Гониль-хён, прекрати, он сейчас развернется и уйдет, — спрятавшись в ладонях от этой неловкости, ответил Чонсу.       Ответил и вспомнил, что он, увлеченный своими мыслями, совершенно забыл спрятаться, как планировал.       Сначала, когда от неожиданного осознания у Чонсу сердце упало куда-то в область желудка, он попытался найти взглядом пути отступления и быстренько куда-нибудь сбежать, однако уже через пару секунд успокоился и пытливо склонил голову, глядя на гостя. Он не видел его. Не видел и не слышал, иначе уже обратил бы внимание на его неосторожное высказывание.       Решив убедиться в этом, Чонсу подошел ближе, а затем еще ближе, и, наконец, совсем вплотную. — Гониль-хён не может меня видеть, так что я ничего ему не скажу. Поправь волосы правой рукой, если слышишь, что я говорю, — осторожно произнес Чонсу.       Однако гость, не обратив никакого внимания на Чонсу, буквально прошел сквозь него и вместе с Гонилем направился в гостиную. — Как же так? Ты же слышал мой голос раньше! Ты точно его слышал! Я тебя прошу, поправь волосы, если слышишь меня! — Чонсу попытался еще раз, но руки парнишки все так же деловито были сложены у него за спиной. — Сколько здесь комнат? — поинтересовался тот. — Здесь две спальни, гостиная вот, чердак сверху, ванная здесь, внизу, и… и все. Сколько это получается? — Гониль был так растерян, что даже не сумел посчитать.       Кухня была совсем крохотной и смежной с гостиной, так что ее Гониль не считал, но Чонсу, как хозяин дома, оскорбился. — Мог бы, между прочим, и учесть эти несчастные два квадратных метра! — фыркнул он.       Чонсу продолжал ходить за ними по пятам и уговаривать юношу потрогать волосы, если тот слышит или видит его, но волосы так и оставались нетронутыми. А юноша, кстати, вел себя подозрительно. Чонсу сразу это заметил. Он настойчиво уговаривал Гониля показать ему весь дом и все время будто что-то искал. И Чонсу казалось, что он знал, что искал гость. — Нет, ты все-таки слышал меня тогда, — заключил он. — У тебя здесь… мрачновато, — подметил гость. — Жутковато даже. — Наверное, потому что дом еще не выглядит жилым, — предположил Гониль, хотя Чонсу по опыту предыдущих жильцов дома понял, что гость имел в виду совсем не это. — Значит, ты понимаешь, что что-то не так здесь, и голос мой тогда ты слышал тоже, но сейчас ни увидеть меня, ни услышать ты уже не можешь? Что ты за фрукт такой? — Чонсу нахмурился и протянул ему руку. — Меня зовут Чонсу. Я забыл, как зовут тебя.       Дожидаться ответа Чонсу, конечно же, не стал, и просто схватился за его руку, чтобы проверить реакцию. И судя по тому, как гость опустил взгляд на руку и прижал ее к себе другой рукой, словно укрывая от чего-то, вызвал ее. — А у тебя тут сквозит, — подметил он. — Да, сквозит, есть такое, пока не пойму, откуда, — подтвердил Гониль. — Вот сказал бы, что в голове у тебя сквозит, Гониль-хён, да язык не повернется, — Чонсу снова фыркнул. — Может, проведем сначала занятие, а потом займемся чемоданом? — предложил Гониль, чем заметно смутил гостя. — Ладно, — все же ответил тот, хотя видно было, что он ожидал другого.       Гониль мельком показал гостю спальни, после чего они вместе вернулись в гостиную к столу. Там, сбегав предварительно в прихожую за рюкзаком, гость разложил принесенные с собой учебники. Языка, на котором они были написаны, Чонсу не знал даже приблизительно, но пару слов на них разобрать все же смог и восторженно воскликнул: — Английский! Это английский! Ты учитель, Гониль-хён! Мать честная, да он еще и умный!       В списке положительных качеств прекрасного Ку Гониля, составленном Чонсу, появилось гордо выведенное «еще и умный».       Последующий час, как доложили часы на стене, Чонсу восторженно наблюдал, как красивый и умный Ку Гониль делал свои красивые и умные дела: с серьезным и сосредоточенным видом что-то объяснял на непонятном Чонсу языке, терпеливо выслушивал чужие старания, много подсказывал и помогал. Как выяснилось, гость, он же ученик — Чонсу напрочь забыл его имя, а Гониль за весь урок почему-то ни разу его по имени не назвал, — был довольно бездарен в плане языков, но Гониль не ругал его и был весьма сдержан, понимающе относясь к каждой его ошибке. А Чонсу только слушал и слушал, точно завороженный, не отрывая от процесса глаз.       Он не понял ни слова, но, глядя в чужие добрые глаза за тонкими очками в металлической оправе, понял, что ввязался во что-то совершенно безвозвратное.

***

      Чемодан Гониля был распакован без участия Чонсу. Он посчитал, что там и без него справятся, поэтому ушел бродить во двор.       Почему ушел? Поначалу ему было чрезвычайно страшно по поводу того, что господин гость предпримет осознанные попытки очаровать Гониля, но, понаблюдав за ними некоторое время, Чонсу пришел к выводу, что Гониль ему, мягко говоря, не был интересен. У Гониля при виде этого красавца руки дрожали и сбивалось дыхание, а тот, в свою очередь, смотрел на Гониля в ответ самым обычным взглядом из всех обычных взглядов, которые Чонсу довелось повидать на своем веку. Объективно у Гониля не было ни единого шанса пробить эту стену равнодушия. Чонсу же, осознав наконец, что каким бы ни был исход этой встречи, он никак не сможет на него повлиять, просто пошел во двор слушать птиц и выглядывать белок.       На соседнем крыльце стоял Джисок. Он стоял, опершись на ограду крыльца, и пил чай, согревая обе ладони о кружку. Наверное, на улице похолодало. Он все шмыгал зарумянившимся носом и глядел куда-то вдаль.       Чонсу не заботил ни задумчивый сосед, ни температура на улице. Он усердно выглядывал белок. Как назло, все белочки разом куда-то спрятались. Ни единой не было видно! Обычно их рыжие хвосты то там, то здесь постоянно мелькали в ветвях. Как некстати! Именно тогда, когда Чонсу захотелось поглядеть на белочек, все они разбежались!       Расстроенный, он уже хотел было вернуться в дом, но дверь его внезапно открылась. Улыбнувшись и помахав рукой на прощанье, оттуда вышел ученик Гониля. Тот сразу захлопнул за ним дверь — Чонсу готов был спорить, что Гониль таким образом скрыл свой нервный срыв. Паренек же, оказавшись снаружи, остановился, вдохнул свежий осенний воздух и только тогда неспешным шагом направился по дороге от леса, видимо, куда-то к автобусной остановке.       Юноша прошел мимо Чонсу, стоявшего у обочины дороги, но Чонсу не оставлял надежд достучаться до него. — Гониль-хён подождет, — решительно произнес он и увязался за пареньком следом.       Тот, в свою очередь, шел вальяжно, вразвалочку, и, казалось, совсем никуда не спешил. — Смотри-ка, мы здесь одни, здесь Гониль-хён не видит, — Чонсу шел прямо перед ним спиной вперед, пристально глядя ему в глаза. — Если слышишь меня, поправь волосы правой рукой.       Парень остановился, но вовсе не для того, чтобы выполнить просьбу Чонсу, как оказалось. Внезапно он сменил курс, и шаг его стал куда живее, и спустя пару резвых шагов он все же поправил волосы, но не правой рукой, а левой, небрежно взъерошив их пятерней и оставив Чонсу озадаченным. — Так это было «да» или «нет»? — захныкал Чонсу, увязавшись следом, и только потом понял, куда вообще направлялся молодой человек.       Он понял это по выражению лица Джисока, что тут же, лишь завидев его, поперхнулся чаем и принялся поспешно отряхиваться и оправляться. Юноша направлялся прямо к нему. Копируя его пружинистый шаг, к крыльцу подошел и любопытный Чонсу. — Чем могу помочь? — осторожно спросил Джисок. — Простите, Вы здесь живете? — так же осторожно спросил молодой человек.       И мир вдруг, казалось, замер. Чонсу даже беспокойно оглянулся, чтобы увидеть, что листья все так же быстро трепещут на ветру. Они оба замолчали, стоило их взглядам едва столкнуться. Чонсу такие взгляды знал. Он на этой планете проторчал уже порядочное количество времени, и знал, что эти взгляды значат. Особенно примечательным был взгляд Джисока: он был куда ярче, очевиднее и понятнее. Чонсу знал такие взгляды, хорошо знал. Он помнил такие взгляды лучше, чем собственное лицо.       С другой стороны, глядя на это невероятное лицо, коим обладал ученик Гониля, вообще непонятно, как можно было смотреть на него иначе. Не Чонсу, конечно, а другим людям, кому-нибудь еще. Чонсу такими взглядами просто так не разбрасывался.       А Джисок только восторженно глядел, почти не дыша, и в ответ на вопрос, не разрывая зрительный контакт, протянул вперед ладонь. — Я Джисок, — тихо и мягко ответил он, — Не зови меня на «Вы».       На удивление Чонсу, реакция последовала ровно такая же. Они оба двигались и говорили словно сквозь вату, и когда Джисок протянул ладонь, человек напротив медленно протянул ладонь в ответ и сомкнул их в мягком рукопожатии, так же не отводя глаз. — Как по-чудному это, оказывается, порой выглядит со стороны, — улыбнулся Чонсу. — Я Джуён, — так же тихо и мягко ответил молодой человек. — Точно! Джуён! А я все вспомнить не мог, как тебя зовут! — Чонсу щелкнул себя по лбу. — Совсем из головы вылетело, совсем запамятовал… — Что ты… что ты спросил перед этим? — переспросил Джисок, неловко улыбаясь.       Рукопожатие, кстати, никто не спешил разрывать. — А я… я уже не помню, — с такой же улыбкой ответил Джуён. — Ты спросил его, живет ли он здесь, — скривившись от приторности происходящего, напомнил Чонсу. — Он живет здесь, давай ближе к делу, мне тоже интересно. — Вспомнил! Я спросил, живешь ты здесь или нет, — вторил ему Джуён.       Джисок же на это не ответил и молча потащил Джуёна в дом за ту руку, за которую держал. — Кружку захвати, — только и бросил он Джуёну перед тем, как ступить за порог.       Признаться, непосредственность Джисока иногда обескураживала.       Джуён, не возражая, забрал кружку и проследовал за Джисоком внутрь. Вслед за ними вошел и Чонсу, любопытствуя, что вообще происходит.       Едва за Чонсу захлопнулась дверь, а кружка, которую держал Джуён, оказалась на столике в прихожей с характерным стуком, Джисок ни с того, ни с сего, не отпуская его руки, заявил: — У тебя красивые глаза. — Только глаза? — фыркнул Чонсу. — Тоска зеленая! Да ты погляди на него! Как тут можно только о глазах? Вон, нос, погляди, какой! Красота же! Немудрено, что Гониль-хён… — Только глаза? — тихо, почти шепотом повторил Джуён. — …без ума от него, — закончил Чонсу, нахмурившись. — У меня чувство, что вы все здесь меня слышите, и все держите за дурака! Вы же все слово в слово повторяете за мной! — Ты не ответил, — напомнил Джуён, не обращая на Чонсу никакого внимания. — Я живу здесь, — ответил, наконец, Джисок. — Давно живу, уже год как, если тебе интересно. Сегодня всем отчего-то стало это интересно. А что?       Джуён высвободил руку, чтобы разуться. Признаться, это было самое долгое рукопожатие на памяти Чонсу. Самое долгое и неловкое, если уж быть честным, но и самое искреннее, наверное.       Джисок тоже разулся и, как и Гонилю утром, предложил Джуёну чай. Джуён тоже не стал отказываться, и пока Джисок звенел посудой на кухне, он уселся рядом за стол и попытался объяснить: — Мой приятель живет в соседнем доме. Может, вы знакомы? Крепкий такой, в очках. — Гониль, что ли? Мы познакомились утром, он недавно переехал. — Да, знаю, что недавно, поэтому и… Интересуюсь поэтому, живешь ли ты здесь и как давно. — Если это вопрос о Гониле, то я ничего о нем не знаю, кроме того, что он очень вежливый и у него теплые руки, — признался Джисок, торжественно вручая Джуёну его кружку чая с имбирем.       Чонсу, подозревая, что разговор будет интересным, сел за стол вместе с ними. — Теплые руки? — переспросил Чонсу. — Неужели он из тех, у кого руки всегда теплые? Досада какая, я ведь даже не могу потрогать! — Нет-нет, вопрос не о Гониле, — Джуён сделал пару глотков ароматного варева. — А о чем тогда? — спросил Джисок. — Видишь ли, я даже не знаю, как спросить, — замялся Джуён. — Дом, в который он переехал… Я имею в виду, в доме… Кто жил там раньше? — Я, — усмехнувшись, ответил Чонсу. — Сколько я здесь живу, этот дом пустовал, — задумался Джисок. — Да ты еще столько не пожил, сколько этот дом пустовал, — заметил Чонсу. — Почему? — поинтересовался Джуён. — Не знаю, — Джисок пожал плечами. — Может, потому что район такой, невыгодный для жизни. Дешево, но очень сердито. Типа… Очень, очень сердито. По крайней мере, так мне говорили, когда я переезжал сюда, что, мол, район здесь не очень, добираться в центр неудобно и все такое. Но мне еще говорили, что мой дом тоже стоял пустой, но не так долго, как дом Гониля. Мне говорили, его дом стоял так много лет, потому что никто не хотел покупать его.       Джуён сосредоточенно сделал еще один большой глоток чая, а затем поставил громко кружку на стол, точно решившись на что-то, и заявил: — Я был там сегодня. В доме Гониля. — А я ни разу там не был! — воскликнул Джисок. — И как там? — Жутко, — не задумываясь, ответил Джуён. — Жутко? — переспросил Чонсу. — Ты когда-нибудь чувствовал такое, как будто… как будто за тобой наблюдают со спины? — продолжил Джуён, подбирая слова.       Улыбка с лица Джисока тут же медленно испарилась. — Ты о чем? — спросил он. — Как только входишь в дом Гониля — сразу это ощущаешь. Нас было двое, но было так… некомфортно, что ли. Будто кто-то ходил за нами по пятам и следил за каждым нашим шагом. — Не преувеличивай, я просто бродил с вами по дому, — оправдался Чонсу. — Гониль будто не чувствовал, но я все время затылком это ощущал, — продолжил Джуён, — но это еще не самое странное. — А что самое? — голос Джисока перешел на полушепот, и он наклонился к Джуёну поближе. — Вчера я говорил с Гонилем по телефону, мы договаривались о занятии, он мой репетитор, — так же полушепотом и наклонившись поближе, произнес Джуён, — но было кое-что странное. Когда он замолчал, я услышал чей-то голос с его стороны. Голос был странным, звучал будто обрывками, и не был похож на его голос, но я подумал, что это просто связь пропала, пока он что-то говорил, и переспросил его. Он сказал, что ничего не говорил, а еще, что он был дома один. Я списал все на помехи на линии, но сегодня, походив по его дому, я, если честно, уже не уверен.       Джисок, задумавшись, нахмурился, сморщил нос и откинулся обратно на спинку стула. Джуён молча и очень терпеливо ждал его реакцию. — Не мог я так испугать тебя, Джуён, — ответил Чонсу вместо Джисока, что совсем затерялся в своих мыслях, — я же рядом с тобой сейчас, и тебе совсем не страшно! Может, если б ты поменьше глазел на Джисока вот так, то заметил бы мое присутствие, но тебе ведь совсем не страшно сейчас рядом со мной.       Тишину в комнате нарушил сам Джисок, будто собравшись, наконец, с мыслями и на что-то решившись. — А ты умеешь хранить тайны, Джуён? — вновь наклонившись поближе, произнес он. — Думаю, да, — Джуён пожал плечами, но, по крайней мере, был честен. — Думаешь или умеешь? — Умею, — решительно кивнул Джуён. — Тогда пообещай мне, что Гониль не узнает о том, что я тебе расскажу. — Нет, Джисок, даже не думай! — вскрикнул Чонсу, но его не слышали. — Хорошо, — Джуён кивнул еще раз. — Раз уж мы с тобой теперь друзья, то и секреты у нас должны быть общие, — начал Джисок. — Чудак, вы знакомы меньше получаса, — перебил Чонсу. — Гониль тоже рассказал мне это по секрету, но не суть. — Не вздумай говорить ему, Джисок! Я стану твоим персональным полтергейстом! — разозлился Чонсу. — Я не хочу, чтобы все вокруг об этом знали! Я расскажу Гонилю, какой ты болтун! Он тебе больше ни одного секрета не расскажет! Ни единого, ни малюсенького! — В общем, он сказал, что… Ты же видел лес в конце дороги, да? — Видел, — подтвердил Джуён. — Так вот, Гониль сказал, что вчера нашел там человеческую могилу. — Что-что нашел, прости? — переспросил Джуён, подумав, должно быть, что Джисок просто пошутил. — Могилу, так он сказал, — повторил Джисок. — Сказал, она была очень старой и принадлежала кому-то по имени Ким Чонсу. Здесь, в лесу, человек похоронен.       Джуён замер, будто застыл на минутку. Джисок тоже не шевелился и почти не дышал. — Я не хотел говорить, но ты заговорил про то, как некомфортно тебе было у Гониля, и я подумал, что… — едва заговорив, Джисок запнулся. — Что в доме Гониля призраки, — закончил Джуён мрачным тоном. — Вот с такой интонацией это вообще звучит неприятно, — проворчал Чонсу. — И никакие не призраки! Я один тут! Было бы славно, будь здесь еще кто-нибудь такой же. — Да, что у Гониля в доме призраки из того леса, — подтвердил Джисок и добавил: — Но есть еще кое-что. — Ну что еще? — простонал Чонсу, расплывшись недовольной лужей по столу и стукнувшись об него лбом от безысходности. — Я об этом вспомнил уже после того, как Гониль ушел домой, поэтому ему об этом не говорил, и ты не говори пока тоже, — еще тише заговорил Джисок.       Несмотря на все свое недовольство сложившейся ситуацией, даже Чонсу вдруг навострил ушки. — Я, наверно, лучше покажу тебе, — и Джисок, схватив Джуёна за руку, да так резко, что тот едва не перевернул стол, выпорхнул из дома через черный ход. — Подождите меня! — Чонсу пустился следом.       Задний двор у Джисока был сер и неухожен. Ему не было дела до выращивания цветов и прочей ерунды, поэтому за домом только стояли какие-то ящики и садовый инвентарь. У забора сорная трава была такой высокой, что щекотала Чонсу колени.       Спуском через черный ход служила маленькая, в три ступеньки, лесенка из неизвестного Чонсу камня, эдакое крылечко, но совсем не парадное, а очень угрюмое и мрачное. Спустившись с нее и спустив с нее Джуёна, Джисок остановился прямо перед ней. — Я не знаю историю дома Гониля, но знаю историю своего дома, — продолжил Джисок, усердно принявшись оттаскивать один из ящиков, стоявших слева у лестницы. — Раньше здесь жила большая семья, три поколения сразу. Жили тихо и мирно, никому не мешали. Потом последний из них умер, и дом выставили на продажу. Он много лет здесь бесхозный простоял, тогда я его и снял. Помоги отодвинуть ящик.       Джуён послушно спохватился и принялся помогать оттаскивать здоровенный ящик, что будто прирос к земле. Очевидно было, что Джисок сто лет к нему не притрагивался.       Чонсу слушал внимательно, но пока ребята возились с ящиком, на что смотреть было скучно, наблюдал, как на ветру трепетали уже желтеющие листья. — Когда я только переехал сюда, я курил, — Джисок продолжил свой рассказ. — Не хотелось дымить дома и не хотелось светиться перед соседями, поэтому я бегал курить сюда. В общем, однажды я здесь кое-что нашел.       Но вместо того, чтобы объяснить наконец, что же он нашел, Джисок стал только оглядываться по сторонам. Чонсу наконец отвлекся от листвы и уставился непонимающим взглядом на место, где раньше стоял ящик. Под ним, разбуженная внезапным шевелением, копошилась земляная живность. Чонсу не боялся мокриц и червей, но их было так много, что его передернуло. Краем глаза он заметил, как дернулся и Джуён. — Я сейчас, — вдруг бросил Джисок и убежал куда-то за дом. — Не обращай внимания, он всегда такой, — произнес Чонсу, когда остался с Джуёном наедине. — Он добрый, да только чудной совсем.       Спустя пару секунд Джисок неожиданно для всех вернулся с обломком кирпича в руке. — Зачем это? — Джуён задал вопрос, который не мог задать Чонсу. — Вместо мелка, — пояснил Джисок и присел на корточки сбоку лестницы. — Подойди сюда, я тебе кое-что покажу.       Джуён подобрался ближе, брезгливо переступив через копошащихся в сырой земле насекомых, и встал на чистую траву, только тогда опустившись на корточки рядом. Чонсу же не был так брезглив, но зверинец из-под ящика все же тоже обошел.       Зачем Джисоку понадобился мелок, стало ясно сразу. Когда Чонсу приблизился, то заметил, что сбоку на каменной плите, одной из тех, из которых состояла лестница, в самом углу, там, где она уже примыкала к дому, было выщерблено что-то неразборчивое. Джисок применил знакомый всем школьникам метод: натер обломком кирпича этот участок, чтобы на закрашенном рыжем фоне было отчетливо видно то, что там вырезано. Затем он что было силы дунул на свое творение, сдув лишнюю пыль, и на месте неразборчивых отметин вырисовалась весьма четкая и понятная надпись.       Стоило Чонсу лишь на мгновение зацепиться за нее взглядом, и он тут же отшатнулся, будто его обухом по голове ударило. — «Сынмин + Чонсу»? Тот ли это Чонсу, который… — Джуён так и не решился произнести это вслух.       Несуществующая уже много лет кровь била Чонсу по ушам, и он почти ничего не слышал. Дыхание его сбилось.       Чонсу узнал почерк. Эту маленькую угловатую «н», написанную наискосок, в имени «Сынмин». — Думаю, что это он, — кивнул Джисок.       Чонсу почувствовал резь в глазах, будто от слез, а затем — резь в груди, будто оттуда что-то вырвали живьем.       Как он мог не знать о существовании этой надписи? Он столько лет здесь проторчал, столько раз бывал в этом доме! Как он мог не знать об этом? — Прекрати, — едва слышно даже для самого себя прошептал он. — Задвинь ящик обратно, спрячь это.       Чонсу весь трясся, глядя на эту знакомую угловатую «н» в знакомом имени. Он почувствовал, как земля ушла из-под ног, и внезапно он просто упал, упал прямо на место убранного ящика, которое так старательно обходил. — А Сынмин? Кто такой Сынмин? Человек, что жил здесь до тебя? — поинтересовался Джуён. — Думаю, да, — Джисок пожал плечами совсем неуверенно. — Замолчи! Задвинь ящик! Спрячь это! Спрячь и больше никому никогда не показывай! — Чонсу закричал так отчаянно, что сорвался голос.       Чувствуя, как дрожит все тело, как дрожат губы и как режет в глазах, как все внутри сковывает судорожной болью, Чонсу отполз чуть поодаль, не желая больше этого видеть. — Человек, который жил здесь до меня, или его предок явно знал этого Чонсу, — продолжил Джисок. — Замолчи!       Чонсу зажмурился что было силы, чувствуя, как исчезают все звуки вокруг. Голоса Джисока и Джуёна, пение птиц, шорох листвы, гул ветра, далекий рокот двигателей, пролетавший над головой самолет — все это разом превратилось в невыносимую тишину, в которой, Чонсу не слышал даже собственного крика.       Осознав, что ему никак не докричаться, Чонсу в забытие сорвался с места, сцепив зубы и сжав кулаки, и умчался, куда глаза глядели, беззвучно, но изо всех сил ударяя пятками об асфальт.