взаперти.

      В дверь постучали особым стуком. Четыре раза, затем пауза и еще два — это был секретный шифр шпионов, и каждый уважающий себя шпион должен был знать его наизусть. Чонсу себя уважал, поэтому узнал кодовый стук сразу, и пока мама неспешным шагом направлялась к двери, чтобы открыть ее, он поскорее запихнул остатки риса в тарелке за обе щеки, едва не поперхнувшись. — Здравствуйте! — отозвался знакомый детский голосок в прихожей, как только дверь открылась. — Ах, Сынмин! Здравствуй, дитя! — теплым голосом отозвалась мама. — А Чонсу-хён выйдет гулять? — Как только доест, — улыбнулась матушка. — Ты не голоден? Не хочешь позавтракать с нами? — Нет, благодарю. Чонсу-хён! — детский голос звонко окликнул его из прихожей. — Доедай поскорее, у нас много дел! — Я сейчас! — Прекрати! Прекрати! Замолчи! — Чонсу колотил себя по голове в надежде выбить из нее эти мысли, но они держались намертво. — Других детей твоего возраста здесь все равно нет, — держа Чонсу за плечи, терпеливо разъясняла мама. — Придется поиграть с ним или играть одному.       Одному Чонсу играть не хотелось, но и единственный оставшийся вариант доверия не вызывал. — Не хочу играть с ним! Я его боюсь, — нахмурился Чонсу, скрестив ручки на груди. — Почему? Он такой же малыш, как и ты! — Он странный! — Глупый, ты с ним даже не знаком, — рассмеялась мама. — Пойди, попробуй с ним подружиться. — Ладно, — фыркнул Чонсу и уверенно зашагал в сторону незнакомого мальчика.       Тот усердно лепил из грязи куличики и не обращал на других никакого внимания. Вид у него был скучающий, а выражение лица угрюмое, но Чонсу решил не сдаваться, раз уж начал. — Что ты здесь делаешь? — спросил он. — Леплю замок, — безучастно отозвался мальчик, не поднимая глаз. — Не похоже это на замок, — заметил Чонсу. — Не нравится — строй свой, какой понравится, только мне не мешай, — отрезал мальчик.       Он был неприветливым и будто бы колючим, но другого варианта у Чонсу правда не было, а играть одному сегодня не было настроения. — Меня зовут Чонсу, мне пять, — и Чонсу протянул ему руку, потому что так всегда делал папа при знакомстве. — Меня зовут Сынмин, — все так же безучастно ответил мальчик, однако руку все же пожал, видимо тоже наглядевшись на отца. Руки у него были в грязи, и он тут же перепачкал руку Чонсу. — Сколько тебе лет? — спросил Чонсу, стараясь держаться молодцом. — Мне четыре, — ответил Сынмин. — Тогда ты должен звать меня «хён», — заметил Чонсу. — Вот еще! — Сынмин в ответ только фыркнул и добавил: — Так ты будешь строить со мной или как? — Хватит! — он все продолжал изо всех бить себя по голове, рыдая взахлеб. — Представляешь, я сегодня видел Сынмина в школе!       Мама, смеясь, не отрывалась от шитья. — В самом деле? — наигранно удивилась она. — Да! — звонко ответил Чонсу. — Я шел с одноклассниками в столовую, и вдруг меня позвали! Вот так вот: «Чонсу-хён!»       Чонсу прокричал это во весь голос для пущей наглядности. Мама, поглядывая на него мельком, продолжала тихонько смеяться. — Я обернулся, а там наш Сынмин! Забавный такой, в форме и с портфелем, причесанный! Стоит, машет мне рукой и улыбается. Он так улыбался, что будто светился!       Уже темнело, лес помрачнел и был мертвенно тих, и даже надрывные рыдания Чонсу не тревожили эту тишину. — Пожалуйста, хватит! — Чонсу совсем выбился из сил и свалился прямо на землю, свернувшись в клубок от невыносимости ощущений.       В тишине комнаты вдруг раздался легкий стук чего-то о стекло с наружной стороны. Чонсу подумал было, что это просто оторванный ветром листочек бросило в сторону его окна, но стук не прекратился. Желая проверить, что же там такое, Чонсу решил открыть окно, и пока открывал, в комнату, едва миновав его лицо, залетел маленький камешек.       Внизу стоял Сынмин, и глаза его горели чем-то злодейским. — Ты совсем, что ли? А если бы в глаз? — завозмущался Чонсу, но Сынмин тут же прижал палец к губам, призывая заткнуться. — Тише, не шуми! — шикнул он. — Что такое? Ты на часы смотрел? Почти полночь! — Давай убежим к реке! — шепотом, но очень радостно предложил Сынмин. — Ты чего удумал? — Чонсу даже не поверил сначала. — Возьмем лодку дяди Донгына и уплывем смотреть на звезды! — продолжил Сынмин. — Лодку дяди Донгына? Ты спятил, Сынмин! Дядя Донгын за такие вещи открутит нам уши, а отцы — головы! — Никто ничего не узнает! Дядя Донгын только утром идет рыбачить, у нас будет еще время вернуть лодку и вернуться самим! Пожалуйста, Чонсу-хён! — Сколько раз просил, не зови меня «хён»! — Перестану, если пойдешь со мной смотреть на звезды!       Отказать ему, горящему идеей, Чонсу не мог. Но и сбежать незамеченным тоже. — Отец сегодня спит в гостиной на диване, он услышит, если я пойду к двери! — вспомнил Чонсу. — А ты не иди к двери! Лезь в окно! — В окно? — А как, ты думаешь, я сюда выбрался? Меня бы ни за что в такое время не выпустили! — Так это побег? — Именно! — Да что с тобой такое сегодня, Сынмин? — Кончай болтать и слезай уже!       Побег из дома через окно был для Чонсу в новинку, но не пойти, он чувствовал, было бы ошибкой. И он в самом деле вылез из окна второго этажа по газовой трубе и выемкам в стене. Сынмин помог ему спуститься, подстраховав снизу.       Сынмину было уже тринадцать и он заметно подрос, так что наконец-то не глядел на вымахавшего еще три года назад Чонсу снизу вверх, а мог глядеть ему прямо в глаза. А Чонсу, взглянув в его глаза, видел будто живой огонь, теплый, трепещущий огонек костерка в походе, полном приключений.       Сынмин же, смеясь, будто не веря вообще, что это происходит, счастливо обнял его изо всех сил. — Ты с ума сошел, О Сынмин, — Чонсу тоже рассмеялся, когда Сынмин в ответ на это утвердительно кивнул. — Бежим скорее, пока нас не хватились! — и Сынмин, ловким прыжком перемахнув через забор, скрылся в лесу, побуждая Чонсу пуститься следом. — Хватит! Его больше нет! Хватит! — Чонсу кричал это сам себе, захлебываясь слезами, в надежде, что сможет прекратить думать об этом, но у него ничего не выходило.       Знакомый голос, по которому Чонсу до боли скучал, звуча в его голове, слово за словом добивал его.       Лес вокруг сгущался, постепенно сливаясь с темнотой. Темнела и одинокая каменная плита среди однообразных деревьев, подле которой Чонсу споткнулся, когда бежал, да так и остался. — Так нельзя, — Сынмин впервые за весь вечер стал таким серьезным. — Почему? — Ты знаешь, что будет, если об этом узнают. Это самоубийство, Чонсу. — Наплевать. — Я не могу больше! — Чонсу зажал уши и уткнулся носом в землю, зажмурившись что было силы.       Не пели даже птицы. Любимый трепетной любовью лес оставил Чонсу наедине с его страданиями. — Это самоубийство, Чонсу. — Хватит! — когда сил кричать больше не было, тон Чонсу сменился на еще более умоляющий. Он едва мог подать голос, сипел и дрожал, и только плакал, свернувшись в клубочек, сдавшись.       Чонсу пробыл здесь уже много-много лет, так много, что и сам не мог сосчитать и все время путался в цифрах, однако, даже приложив все возможные усилия, он не мог припомнить ни единого дня, когда еще он бы так сильно хотел умереть снова. Просто исчезнуть, если это чувство не хотело покидать его. Провалиться под землю, лишь бы не слышать больше этого невыносимого голоса из далекого прошлого в голове. Его голос звенел в ней миллионами сказанных им слов, каждое из который Чонсу помнил так отчетливо, будто они были сказаны вчера. Его голос взрослел и тут же становился вновь детским, звучал в унисон тысячами интонаций, смешиваясь с его звонким смехом и настороженным шепотом. И лицо его — его лисьи глаза и теплая улыбка, — беспрестанно мелькало перед глазами, как в калейдоскопе, сменяясь сотнями разноцветных эмоций-стеклышек. Вот оно, детское, радостное, а вот оно же, но уже почти совсем взрослое, растерянное и испуганное. И как бы Чонсу ни жмурился, сколько бы ни колотил себя по голове в надежде, что это прекратится, это лицо оставалось перед глазами, выбивая сиплый болезненный крик из груди.       Сынмин был тем, о ком Чонсу мечтал забыть, и у него получалось так успешно, что он вполне собой гордился. Годы стараний, годы попыток выбросить его из головы перечеркнула одна несчастная надпись на лестнице, привет из прошлого, о котором Чонсу предпочел бы не знать, который предпочел бы не видеть никогда и ни за что, и в котором нуждался больше всего на свете. Он бы отдал все, что угодно, лишь бы найти еще хоть одну такую весточку.       Когда узел, завязанный намертво в груди, потихоньку стал ослабляться, а образ перед глазами и голос в голове уже не были столь навязчивы, чтобы с ними не справиться, Чонсу услышал шорох неподалеку и заметил краем глаза мелькнувший в сумраке лучик фонаря. Кто-то неуверенно шагал по лесу, подсвечивая себе под ноги фонариком телефона. Лишь когда этот человек подошел совсем близко и остановился у каменной плиты, Чонсу, наконец, разглядел, кто это был. — Гониль-хён? Почему ты здесь?       Гониль появился будто бы из ниоткуда. Шаг его был робок и осторожен. Чего ради он выбрался в лес на ночь глядя? Пока Чонсу плакал, солнце почти совсем зашло, и в густом лесу было поистине жутко.       Но Гониль шел туда целенаправленно, хоть и очень робко. Подумав вдруг, что он, заплаканный и выжатый, выглядел, наверное, не лучшим образом, Чонсу встрепенулся и спрятался за собственным надгробием сзади, позабыв напрочь, что Гониль не разглядел бы его лица, даже если было бы светло.       Все же любопытство взяло верх, и Чонсу, едва высунув нос из-за плиты, поглядывал, что Гониль делал.       Чонсу не мог в это поверить, но в другой руке Гониль притащил самое настоящее ведро. — Ты, должно быть, шутишь, — пробормотал Чонсу, выглянув подальше.       Оставив ведро чуть поодаль, Гониль опустился рядом с надгробием на корточки. С его губ сорвался тяжелый вздох, прежде чем он вообще сказал хоть что-то. — Я был груб в прошлый раз, — произнес вдруг он. — Я испугался, и, наверное, наговорил Вам неприятных вещей. Я прошу прощения. — Неприятных вещей? Гониль-хён, ты нашел в лесу могилу, что приятного ты мог ей сказать? — удивился Чонсу, но, впрочем, сразу же затих, чтобы больше не перебивать. — Я заметил, что к Вам давно не приходили, и подумал, что Вам не помешает компания, — продолжил Гониль, — и уборка, раз уж на то пошло. Честно говоря, мне было грустно видеть эту картину в прошлый раз. Сколько здесь не было людей? Много же лет, правда? — Старик О был последним, кто вообще сюда захаживал, — тихонько ответил Чонсу. — Думаю, он почил еще до рождения твоих родителей. — Я, вообще-то, пораньше сюда собирался так-то, но заблудился в лесу, пока сюда шел, — признался Гониль, поправив очки ловким движением. — Вот как не хотел на Вас наткнуться, так пожалуйста, а как стало нужно, так бродил здесь часа два, наверное, пока не стемнело. Сейчас здесь уже жутковато, но обратно просто так я не пойду. — А ты все-таки храбрый, Ку Гониль, — заметил Чонсу, улыбнувшись. — Я бы деру дал отсюда и правильно бы сделал. — Нашел вот в доме грабли сломанные, — Гониль продолжал болтать как ни в чем не бывало. — Наверное, остались от прежних хозяев дома. У них ручка сломана до основания почти, но я и так справлюсь.       Деловито закатав рукава, Гониль граблями принялся избавлять пространство вокруг надгробия от слоя старой опавшей листвы, сухих веток и прочего лесного мусора. Чонсу, все так же робко выглядывая из-за надгробия сзади, увлеченно наблюдал за движениями его крепких рук, склонив голову. — Меня зовут Ку Гониль, кстати, — Гониль продолжал тарахтеть, сгребая ветки в кучу. — Вам это не надо, но если я буду молчать, мне станет совсем страшно. — Тогда давай болтать! — оживился Чонсу. Он все еще шмыгал носом и голос его подрагивал, но, стоило Гонилю оказаться рядом, дышать стало заметно легче. — Да, я теперь живу здесь рядом, — продолжал Гониль, — в доме у самого леса. Вы ведь, наверное, тоже отсюда, раз похоронены здесь? — Мой домик здесь самый лучший, — подыграл Чонсу. — У меня отличный дом, кстати. — Еще бы. — И вид на лес этот из него отличный… Выбраться бы из этого леса теперь!       Не сдержавшись, Чонсу рассмеялся. — Уж я-то не дам тебе снова заплутать! — ответил он.       Когда с очисткой территории было покончено, а рядом с Гонилем выросла целая куча всякой лесной всячины, он вернулся к ведру, которое принес с собой, и достал оттуда что-то, что в темноте Чонсу разглядеть уже не мог, а само ведро притащил поближе к надгробию и сам уселся поближе. В ведре была вода и старая щеточка. Чонсу узнал ее, она давно валялась под раковиной. — Знаете, теперь я знаю, что на свете есть мало вещей, которые выглядели бы печальнее, чем заброшенные могилы, — вздохнул вдруг Гониль, бултыхая щетку в ведре. — Я не знаю, были ли Вы хорошим человеком или плохим, но никто не заслуживает быть зарытым в чаще леса в одиночестве и забытым на десятилетия. — Я тоже не знаю, был ли я хорошим человеком, — Чонсу тоже вздохнул. — И вообще, что за ерунда? Неужели поблизости не было кладбищ? Кто придумал хоронить Вас прямо здесь? — возмутился Гониль, принявшись усердно тереть щеточкой каменную плиту. — Это была идея господина О, а ближайшее кладбище отсюда, кстати, вон в ту сторону минут сорок пешком, — живо ответил Чонсу. — Кстати, только сейчас заметил, до чего ты, все-таки, чистюля. Даже на том свете меня со своей уборкой достал.       Щеточка ловко избавляла плиту от пыли, грязи, мха и прочей гадости, от которой ее сто лет уж не чистили. Дойдя до выщербленой на ней надписи, Гониль, подсвечивая себе фонариком телефона, остановился и ощупал ее пальцами — видимо, прикосновением было легче различить, что там было написано. — Ким Чонсу, значит? А имя у Вас заурядное, — шутя, подметил Гониль. — Ну уж прости, не я выбирал, — усмехнулся Чонсу.       Под именем были высечены дата рождения и дата смерти, которые Гониль ощупал несколько раз и намного тщательнее. Разглядеть саму надпись, видимо, было уже почти невозможно, но наощупь выходило лучше. Гониль кончиками пальцев следовал за почти стертыми линиями, и вдруг лицо его удивленно вытянулось, а брови изогнулись. — Как так? Я думал, здесь похоронен кто-то взрослый, а тут, оказывается, совсем мальчишка! — сказал он, вернувшись к щеточке, предварительно ее сполоснув. — Так ты, оказывается, даже младше меня сейчас! В таком случае, я могу не обращаться к тебе так вот чересчур уважительно.       И только спустя некоторое время, в течение которого он усердно орудовал щеточкой, да так, что его это нешуточно увлекло, он вдруг остановился, и взгляд его увлеченный внезапно помрачнел, а рука со щеточкой медленно опустилась вниз. — Господи, да ты же даже младше меня нынешнего, — наконец осознал он. — На пару лет, — подтвердил Чонсу. — Года на два-три, я плохо считаю. — Что же с тобой случилось? — Ты не захочешь знать, — вздохнул Чонсу, горько улыбнувшись.       Гониль вернулся к чистке надгробия без прошлой искорки в глазах. Было видно, что он глубоко о чем-то задумался. Даже учитывая то, что он буквально только что сказал, что будет болтать побольше, чтобы не бояться, он на достаточно продолжительное время замолчал, выполняя действия на автомате и изредка поправляя съезжающие по переносице очки. Чонсу же, сидя в тишине, даже заскучал было, но Гониль вдруг отозвался: — Чем ты занимался? Я вот в твои годы играл на барабанах. — Барабаны? Ты еще и музыкант? — восхитился Чонсу. — Быть того не может! Право слово, а есть что-то, чего ты не умеешь? — Мы с моим другом играли даже в группе вместе, представляешь? — продолжал Гониль. — В группе? Расскажи еще!       Когда Гониль управился с чисткой надгробия от мха и пыли, он отряхнулся, вымыл руки в ведре и присел рядом отдохнуть. Чонсу же решил перестать прятаться и выбрался из-за плиты, уселся перед ней прямо на землю, использовав плиту как спинку стула, вытянул вперед сомлевшие ноги, пошевелив пальчиками, и легонько потянулся.       Гониль, казалось, уже ничего не боялся. Вверху виднелись звезды, вокруг сгущалась непроглядная тьма, а сам он сидел на земле посреди всего этого рядом со старинным заброшенным надгробием, но его будто это больше и не заботило. Взгляд его был светлым и совершенно беззаботным. В его глазах, преломленная линзой очков, отражалась только крошечная искорка лунного света, на которую Чонсу глядел так трепетно, словно она была последним источником света на Земле. — Может, тебе это не очень интересно… — продолжил Гониль, но Чонсу перебил его сразу же. — Еще как интересно! — заверил он, закивав головой. — Мы были классным коллективом, — говорил Гониль, не слушая. — Я играл на барабанах, мой друг Хёнджун — на гитаре. У нас был клавишник, огромный такой, взрослый дядька, весь в татуировках, и на басу у нас играла его дочка-старшеклассница. И вокалистка у нас была крутая, тоже девочка лет шестнадцати, очень талантливая. Мы собирались репетировать в подвале одного кафе, там же потом и выступали. Мы очень хотели и дальше так играть, мы с Хёнджуном, но девчонки все реже приходили, потому что готовились к экзаменам, а дядька-клавишник однажды просто нам сказал, что будущего у нас нет. И мы перестали встречаться. — Печально, Гониль-хён, очень печально, — вздохнул Чонсу. — Концерты давали нам возможность себя прокормить. Много денег мы никогда не получали, но то, что зарабатывали, мы делили не на пятерых, а на четверых, потому что дядька-клавишник никогда денег не брал и играл только ради удовольствия. Остальное мы поровну делили, да и все. Но когда концертов не стало, стало хуже. Нужно было на что-то жить. У моей прошлой квартиры был просто невыносимый хозяин, очень склочный старик, он меня раздражал и все время ко мне придирался. Никогда не разрешал задержать оплату, строго за всем следил. Хёнджун остался работать в том кафе, где мы играли, а меня туда не взяли, он успел первым. И я стал давать уроки английского. Поначалу я работал с утра до ночи на износ, давал по десять уроков в день, лишь бы денег скопить и съехать. Продал барабаны, играть на них не было времени. Скопил денег и съехал куда глаза глядели. Здесь дома стоят дешево, а мой я купил вообще за гроши. — Знал бы ты, почему он столько стоил… — У меня еще остались деньги, больше, чем я планировал, поэтому сейчас у меня только один ученик, — Гониль тяжело вздохнул, упомянув его. — Хочу отдохнуть от всего, но от занятий с ним отказаться не могу. — Почему же?       Но Чонсу, в общем-то, и без того знал ответ. — Он когда заходит, у меня ноги подкашиваются, — все равно ответил Гониль. — Я вообще не думал, что такие люди существуют. Видел бы ты его… — Да уж видел, куда мне деваться? — беззлобно фыркнул Чонсу в ответ. — А еще, когда он улыбается… когда он улыбается, он… — Улыбка как улыбка, — Чонсу пожал плечами. — Красивая, как и он сам, но улыбка как улыбка. — С первого дня, как его увидел, влюбился как школьник и все не могу успокоиться, — Гониль подсчитал в уме, — месяцев пять уже, наверное, а может, и больше.       Чонсу это и без его признания знал. Со зрением у него все было отлично, крошечный минус на правом глазу не мешал ему отчетливо видеть, как дрожали у Гониля колени и как расплывались в улыбке его губы, когда рядом оказывался Джуён.       Чонсу это не злило, скорее расстраивало. Огорчало и печалило, порой до одури сильно портило настроение, но в обиде на Джуёна он за это не был. Не виноват же человек, что родился таким красивым? Хотя Чонсу считал, что одного красивого лица для таких сильных чувств, пожалуй, маловато. Но Джуён производил впечатление неплохого паренька, так что, может, и человек он был хороший. Чонсу так глубоко об этом вдруг задумался, что и не заметил, как долго они сидели в полной тишине. — Интересно, был ли у тебя любимый человек? — спросил вдруг Гониль задумчиво.       В груди Чонсу неприятно кольнуло, будто бы в нескольких местах сразу и чем-то нарочито острым. — Был, — сухо ответил он, подняв глаза к звездам. — Конечно, был, — печально поджав губы, Гониль снова поправил очки. — Интересно, где он сейчас. — Его больше нет. — Это самоубийство, Чонсу.       Чонсу очень не хотелось об этом говорить, не хотелось возвращаться туда, откуда он едва выбрался буквально только что, но повлиять на беседу, что сама собой ушла в эту тему, он никак не мог. — Приходил ли он к тебе сюда? — продолжал Гониль, задумчиво глядя куда-то в кроны деревьев. — Думаю, приходил. — Ни разу, — так же сухо ответил Чонсу. — Это самоубийство, Чонсу. — Наверное, этот человек подолгу здесь тосковал по тебе. — Он не приходил. — Приходил каждый день, и долго грустил. — Он не мог прийти. — Ты знаешь, что будет, если об этом узнают. — Есть ли шанс найти его сейчас? Как давно ты умер? — Гониль еще раз ощупал дату смерти. — Хён, умоляю, прекрати. — Наверное, уже нет, — вздохнул он. — Его уже нет. — Это самоубийство, Чонсу. — Тогда теперь буду приходить я, — Гониль вдруг оживился, вновь поправив очки. — Я, может, не сравнюсь с тем человеком, но я все-таки лучше, чем ничего. Я не оставлю тебя одного. — Тебе необязательно ради этого вечно по лесу таскаться, я ведь и без того от тебя ни на шаг не отхожу, — возразил Чонсу. — Позволишь приходить сюда почаще? — Зачем? Я же совершенно чужой тебе человек, — Чонсу, слабо улыбнулся и печально вздохнул. — Буду избавлять тебя от лоз и мха, — словно в ответ пообещал Гониль, смеясь. — Я свыкся с ними, но если ты так хочешь, то приходи в любое время, — ответил Чонсу. — Думаю, ты не против. — С чего бы мне быть против?       Гониль был прав. Он никогда не сравнится с Сынмином. Существует ли вообще хотя бы кто-нибудь, хотя бы слегка на него похожий? Хотя бы на долю такой же, как он? Однако, каким бы удивительным ни был Сынмин, Чонсу ни за что в жизни не хотел бы видеть его здесь. — Ты знаешь, что будет, если об этом узнают.       Гониль был прав, с Сынмином ему не сравниться. А стоило ли? Стоило ли ему быть хотя бы на долю таким, как Сынмин? Перед Чонсу, сверкая отражением луны в очках, сидел совершенно другой человек. Взрослый, вдумчивый, смелый. Он не был похож на Сынмина ни капли. И тем не менее, стоило ему только появиться в поле его зрения в тот день, когда такси привезло его к маленькому дому с черепичной крышей в конце улицы, Чонсу тут же ощутил это снова. То же, что и с Сынмином. А то же ли? Было ли это то же самое? Почему Чонсу чувствовал это? А почему чувствовал за это вину? — Это самоубийство, Чонсу.       Разумеется, Чонсу понимал, что Гониль вовсе не это имел в виду, и если бы мог, то дал бы ему знать, что видеть здесь его в разы приятнее, чем видеть здесь того, о ком он говорил. Голос того, о ком говорил Гониль, все никак не умолкал в голове Чонсу, но горевать о нем уже не было сил.       Чонсу пробыл здесь уже так долго, и из всего, что он понял за это время, он выделял главное: прошлое никогда не исчезает. Сколько лет ни заталкивай его в дальние углы, сколько ни рви, сколько ни сжигай — оно никуда не денется. Сколько ни старайся, оно будет звенеть в голове миллионами сказанных им слов и делать больно, и все, что остается, — просто принять его. И Чонсу много лет принимал. Принимал и не догадывался даже, что принять прошлое окажется куда проще, чем принять настоящее.       А настоящее Чонсу заключалось не только в невесть откуда взявшемся чувстве вины. Не только в распирающем чувстве влюбленности, тоже взявшемся не пойми откуда. И не только в том, сколько зависти он испытывал в последнее время, глядя на то, как предмет его воздыхания теряет дар речи при виде кого-то другого.       Настоящее Чонсу заключалось в том, что он был давно мертв.       Его место было здесь, в лесу под одним из деревьев, под плитой, заросшей лозами, и нигде более. Он должен был исчезнуть еще тогда, когда огонь поглотил весь его маленький домик сверху донизу, когда добрался по ковру до его ног и больно жег кожу, пока он все еще мог чувствовать. По какой причине он остался, он не понимал, но место его было здесь, под плитой, которую Гониль так заботливо очистил. Однако, ощутив с его появлением впервые за много лет что-то настолько живое, Чонсу совершенно об этом забыл, и осознание этого словно обухом ударило его по голове.       Настолько сильно, что даже голос Сынмина, назойливо звеневший в ушах и сверливший мысли, наконец, замолчал.       Кем он мог быть для Гониля? Что мог ему дать? Гониль даже не догадывался, что Чонсу существовал. Не знал, что он все еще слышит. Не мог даже почувствовать, когда Чонсу его касался. А все почему? Потому что Гониль принадлежал к миру, к которому Чонсу не принадлежал уже так давно, что и сосчитать было тяжко.       Место Гониля было рядом с Джуёном, с тем, кого он любил. А место Чонсу — здесь, в лесу под плитой.       То, как глубоко он об этом задумался, раздражало Чонсу. Бесконечная печаль и удушливое чувство вины сменились вдруг зудящей злостью. Не на Гониля, нет, и не на Джуёна, и даже не на Сынмина или кого-либо еще, а только на самого себя, глупого и наивного, позволившего себе думать, что в его-то положении у него есть какое-то право чувствовать такие вещи, как влюбленность или и того хуже, любовь. — Нет, знаешь, я все-таки против, Гониль-хён, — сказал наконец Чонсу. — Нечего тебе сюда захаживать. Лучше займись своим кавалером, сейчас куда важнее обаять его раньше, чем это сделает Джисок. Ах, да ты же совсем не в курсе! Этот прохвост…       Чонсу едва начал было жаловаться на то, как резво и живо Джисок умудрился вызвать у Джуёна симпатию, однако Гониль вдруг встал и отошел туда, где бросил что-то, когда только пришел. Фонарик его телефона наконец осветил то, что он с собой принес. Это был букет знакомых, но неизвестных Чонсу белых мелких цветочков на длинных стеблях. — Ты ободрал соседскую клумбу? — Чонсу почувствовал, как кольнуло в носу, будто захотелось плакать, но он тут же рассмеялся от неожиданности. — Я нарвал их у соседей, — подтвердил Гониль, тоже усмехнувшись. — Все равно они не ходят сюда и не узнают, но я не хотел приходить сюда с пустыми руками. — Спасибо, хён. — Как давно тебе в последний раз приносили цветы? — После похорон лишь однажды, — припомнил Чонсу. — Господин О принес один раз с собой один из цветов из своей клумбы. — Когда-нибудь я посажу для тебя здесь что-нибудь нормальное, что-нибудь живое, а пока довольствуйся краденым, — сказал Гониль, затем наклонился и уложил цветы на землю у плиты.       Его рука прошла четко Чонсу сквозь грудь, и когда он наклонился, он буквально столкнулся носом с носом Чонсу, но и понятия об этом не имел. — Ну, я пойду, — отряхнувшись, подытожил Гониль. — Ты, может, и привык быть один в темном лесу, но мне, если честно, не по себе. — Еще бы, — понимающе кивнул Чонсу. — Еще бы найти отсюда дорогу домой… Проще уж остаться здесь ночевать. Приютишь меня до утра? — Гониль невесело засмеялся, чтобы себя утешить. — Шучу, если останусь, замерзну насмерть. — Потому что стоит слушать, когда я говорю, что одеваться нужно теплее, — разворчался Чонсу. — Я пойду, — снова сказал Гониль, словно собираясь с духом, чтобы отправиться в темный лес в одиночку еще раз, и взял в руки ведро и телефон со включенным фонариком. — Я с тобой! Я помогу, я знаю дорогу! — Чонсу вскочил и тут же ухватил его за руку. — Я проведу тебя, ты только прислушайся!       Гониль робко шагнул вперед. Он выглядел растерянным. Еще бы: на дворе ночь, кромешная темнота, а он один, в самой чаще леса, где похоронен человек. На самом же деле, выйти из леса было не так уж и трудно, но без помощи Чонсу Гониль никак бы не справился. — Я буду трогать тебя за руку, когда нужно будет повернуть, — пояснил Чонсу, увязавшись следом. — Трону за левую руку — поверни налево, трону за правую — поверни направо. Ты только прислушайся, я не смогу помочь тебе иначе! Не отталкивай меня, просто слушай.       И Гониль, точно услышав, так и сделал. Возможно, впервые он не стряхнул неприятный холодок с руки, а позволил ему остаться. Когда нужно было повернуть, Чонсу брал его за руку, и Гониль, посчитав, вероятно, что это что-то вроде интуиции, шел в эту сторону. Уже совсем скоро вдалеке были видны фонари той самой улочки, и стоило им лишь блеснуть среди деревьев, Гониль тут же живо ускорил шаг.       Удивительно, но в ту ночь, оказавшись дома в своей постели, Гониль так и не задернул шторы, спрятав за ними непроглядный лес и его мрачные секреты, а до того самого момента, пока сон не сморил его, глядел на звезды.

***

      Последующие два дня ничего не менялось. Чонсу решил завести себе привычку ложиться спать вечером и просыпаться утром, как живые люди. И не только потому, что ночью заняться было, в общем-то, нечем, кроме как слоняться невесть где до восхода солнца. Чонсу решил так, потому что тихонько спать на чужой груди, свернувшись калачиком и вслушиваясь в чужое живое сердцебиение, ему неожиданно сильно понравилось.       Правда, оба эти два дня Чонсу просыпался абсолютно выжатым. Казалось, будто на него разом свалилась вся усталость, которую он копил десятки лет, поэтому днем он совершенно ничем не занимался. Не было сил ни на подглядывание за соседями, ни на подслушивание чужих разговоров, ни даже на то, чтобы будто невзначай напомнить Гонилю на ушко, какой он сногсшибательный.       Причину этому Чонсу найти не мог, потому что все это время чуствовал себя ужасно рассеянным. Мысли ни в какую не хотели собираться в кучу, а если собирались, то тут же рисовали в голове знакомый образ, — лисьи глаза и теплую улыбку, — или звенели знакомым голосом, что навязчиво повторял одно и то же. Поэтому, стоило мыслям только собраться, Чонсу сразу же их разгонял. Разогнать было проще, чем собрать воедино, поэтому в голове его в эти дни по большей части звучала только кромешная тишина.       Гониль не знал, чем себя занять, поэтому снова наводил порядки в уже стерильно чистом доме. Он передвинул мебель в гостиной, натворил ерунды, которая нисколько не нравилась Чонсу, но ходить за ним и ворчать у него не было ни сил, ни настроения, поэтому он просто лежал, свернувшись в клубочек, на диване, пока Гониль тащил его зачем-то в угол, где ему было совершенно не место. Осознав это, Гониль тащил его обратно, затем в другой угол, где диван смотрелся ничем не лучше, затем снова тащил обратно, затем в третий угол и назад, и в конечном итоге оставил все как было. Коэффициент полезного действия этой перестановки был равен нулю, зато Чонсу на славу покатался.       Когда Гонилю наскучило таскать мебель, а Чонсу — кататься, последний отправился на второй этаж, где было распахнуто настежь окно — Гониль проветривал дом, — и уселся на подоконник, свесив ноги с окна наружу. Погода мрачнела. Над головой сгущались тучи, солнце сквозь них почти не пробивалось, листвы на деревьях оставалось все меньше. Улица была серой и совершенно неинтересной. Не было видно ни людей, ни птиц, ни даже белочек, которые всегда попадались на глаза.       И тут, когда Чонсу уже отчаялся и хотел было слезать, вдалеке показалась уже знакомая фигура. — Джуён? А он что здесь делает? — удивился Чонсу. — Разве у Гониля сегодня есть занятия? Он не затевал бы уборку, если бы был занят…       Однако Джуён очень уверенно шагал именно в эту сторону. — Гониль-хён! — окликнул Чонсу, не отрывая от Джуёна глаз. — Гониль-хён, здесь Джуён! Причешись хотя бы!       В очередной раз забыв напрочь, что Гониль ни за что его не услышит, Чонсу с чувством выполненного долга заболтал ногами и обнаружил, что Джуён, в общем-то, к Гонилю и не собирался. Вместо этого он, не спеша, свернул к дому Джисока. — Так, а вот это уже любопытно, — пробормотал Чонсу и, не задумываясь, сиганул с окна вниз, дабы не тратить время на спуск по лестнице.       Чонсу догнал Джуёна у самого порога и встал за его плечом. Откуда в нем вновь появились силы лезть не в свое дело, он не знал, но так быстро обрадовался, что даже не успел удивиться. — Чудный наряд, Джуён! — подметил Чонсу, оглядев парня с ног до головы. — И чего же ты так вырядился? Производишь впечатление? Это, право, лишнее. Я хоть и молод, но на деле уже стар, как мир, и повидал всякого, так что готов поспорить с тобой на что захочешь, что Джисок уже твой с потрохами. Печальная картина. Мне куда сильнее хотелось бы, чтобы ты с таким воодушевлением наряжался для Гониля. Ну, сердцу не прикажешь, верно, друг? Ежели Джисок не оценит твоих стараний, то будь уверен: тот, кто оценит, намного ближе, чем тебе кажется. И долго мы будем стоять на пороге? Может, ты уже постучишь?       Джуён мялся и суетливо поправлял волосы, но стучать не спешил. — Я не слишком помешаю вашему свиданию? — спросил вдруг Чонсу как раз в тот момент, когда Джуён, наконец, решился и постучал. — Я в последнее время страшно раскис. Мне нужна компания, а компания Гониля меня… В общем, она меня угнетает. Расстраивает, понимаешь? Не могу прекратить думать о том, что он не может прекратить думать о тебе, а я ничего с этим поделать не могу. Я побуду с вами, ладно? Всего немножко, обещаю! Если вдруг решите целоваться или еще чего — тут же уйду, честное слово!       Джуён не возразил, а потому Чонсу воспринял это как разрешение и просто остался. За дверью послышалось шуршание, затем резкий выдох, и только тогда дверь распахнулась. За ней стоял Джисок, что так же суетливо поправлял волосы и мялся на месте.       Глядя на этих двоих, Чонсу поймал себя на том, что улыбался. Не только из-за того, что происходящее его безумно забавляло, но и из-за того, что он искренне радовался. Джуён, этот длинноволосый мальчишка, был ему совершенно незнаком, но Джисока он знал довольно давно и успел неслабо к нему привязаться, а потому было весьма интересно наблюдать, как он, взбалмошный и неожиданный, вдруг менялся, когда Джуён оказывался на пороге. Надо же, он вел себя совсем как Сынмин, когда…       Чонсу в очередной раз отогнал эту мысль и похлопал Джуёна по плечу, побуждая сделать первый шаг, раз Джисок растерялся.       Все шло совсем не так, как нужно было Чонсу, однако что он мог сделать? Как мог помешать происходящему? Как мог спугнуть чувства этих двоих? По правде говоря, как бы ему ни хотелось счастья для Гониля, для Джисока счастья ему хотелось не меньше, так что даже если бы он мог вмешаться и как-то на них повлиять, он вряд ли бы стал. — Так ты зайдешь, или мы так и будем здесь стоять? — вдруг подал голос Джисок. — Ну кто же так приглашает кавалера в дом, а? Позорник, — фыркнул Чонсу, недовольно покосившись на Джисока.       Однако Джуён спокойно воспринял это как предложение войти и с улыбкой вошел внутрь, не сказав ни слова. Чонсу беззлобно подумал было, что и этот тоже, вероятно, не так прост, как кажется на первый взгляд.       Чонсу успел заскочить в дом перед тем, как Джисок захлопнул дверь. Тот остановился у нее и все еще мялся, переминаясь с ноги на ногу и потирая ладошки за спиной, пока Джуён разувался. А стоило ему разуться, Джисок тут же, без объяснений, отчаянно и очень трепетно его обнял. — Все ясно, — понимающе кивнул Чонсу, не сумев сдержать улыбки. — Да уж, у вас куда интереснее, чем с этим прожженным чистюлей! Представляете, он только что снова… — Хорошо выглядишь, — пробормотал Джисок, глядя куда-то в стену совершенно испуганным взглядом и сжимая гостя в объятьях как можно крепче. — Только хорошо? — позабыв о своем рассказе, возмутился Чонсу. — Да ты погляди на него! Он явно выряжался сто лет, прежде чем сюда заявиться! Прояви уважение! — Просто хорошо? — обняв его крепче, переспросил Джуён, но уже без возмущения и с искренней улыбкой. — А по тебе так и не скажешь, что «просто хорошо»! — Не зазнавайся, — фыркнул Джисок, зажмурившись, когда чужие руки осторожно погладили его по спине. — А я и не зазнаюсь, — Джуён, не разрывая объятий, чуть отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза. — Просто признай, что я выгляжу отлично, я старался. — Еще чего! — Неужели не нравится? — В самом деле, Джисок, — встрял Чонсу. — Нравится, — будто бы нехотя признал Джисок, смущенно отведя взгляд, и, нахмурившись, добавил: — Что, думаешь, раз ты такой красивый, то стоит только пальцем поманить — и я за тобой побегу? И скажу все, что тебе хочется? — А разве нет? — рассмеялся Чонсу. — А ты не побежишь? И не скажешь? — Джуён тоже рассмеялся. — А вот теперь не скажу и не побегу, — Джисок хитро сверкнул глазами, щелкнув Джуёна по носу и расцепил объятия. — В следующий раз старайся лучше. Чай будешь?       Джисок скрылся на кухне мгновенно, явно пряча румянец на щеках. У Сынмина тоже была привычка сбегать, когда…       Чонсу затряс головой и отправился следом за Джисоком на кухню, пока Джуён располагался за столом.       Кухонька здесь была абсолютно такая же, как в доме Чонсу. Вся планировка здешних зданий была абсолютно одинаковой, так что в доме Джисока Чонсу чувствовал себя почти как дома. Он уселся на кухонную тумбу, заболтав ногами, и, пока Джисок звенел чашками, а Джуён ничего не говорил, просто глядел в окно. — Зачем ты позвал меня? — потянувшись, спросил вдруг Джуён спустя какое-то время. — Если скажу, что соскучился, сойдет за ответ? — с вызовом отозвался Джисок.       Чонсу отвлекся от окна и подумал, что, должно быть, что-то упустил, пока плакал в лесу пару дней назад. — Правда? — удивился Джуён. — А если серьезно? Зачем позвал? Не просто же чаю выпить? — Чем тебя чай не устраивает? — Очень скучно, — Джуён пожал плечами. — Может, хотя бы фильм посмотрим? Или еще что-нибудь? — Фильм? — Да. Я ненадолго заскочил, у меня дела еще, но часок-другой на фильм с тобой найду, если нужно. — Зачем же ты приехал сейчас, если занят? Мог приехать потом, как закончишь с делами, — Джисок пожал плечами и поставил кружку с чаем перед Джуёном на стол.       Джуён поднял на него глаза, полные живого блеска. — Если скажу, что соскучился, сойдет за ответ? — смеясь, ответил он. — Да что у вас здесь творится? — Чонсу беззвучно спрыгнул с тумбы и подбежал к Джуёну. — Послушай, милый друг! Я рад, очень рад, что у вас двоих тут назревает то самое, я правда очень счастлив за вас, но послушай! — он взял его за щеки и пристально заглянул в глаза в надежде, что тот услышит. — А как же Гониль?       Чонсу не был глуп и понимал, что до Гониля Джуёну не было никакого дела. Однако, ослепленный влюбленностью, этого не понимал сам Гониль. Каково ему будет, когда он узнает? Он будет горевать, очень расстроится, а Чонсу даже не сможет ему помочь! У Чонсу, между прочим, тоже были чувства, и смотреть, как печалится предмет его воздыхания ему очень не хотелось.       Но Джуён не слушал и только потер щеку там, где ладонь Чонсу ее коснулась. Больше попыток достучаться до него Чонсу пока не предпринимал. — Может, вернешься сюда после того, как с делами закончишь? — звонко размешав сахар в кружке чайной ложечкой, спросил Джисок. — Ну, если ты и дальше будешь меня чаем отпаивать, то я и дома попить могу, — хмыкнул Джуён, впрочем, сделав пару глотков заваренного Джисоком чая с огромным удовольствием. — А он со всеми так, — добавил Чонсу, усевшись на угол стола, поскольку стул был слишком близко к нему задвинут. — Кто к нему ни зайдет — он ко всем с чаем. Это делает ему честь, его гостеприимство, но так ведь никакого чая не напасешься. — Кто сказал, что я тебя собираюсь отпаивать чаем? — нахмурился Джисок. — Я просто вежливый! Я всем предлагаю! — Вот так, значит? Значит, я не особенный? — смеясь, возмутился Джуён. — Вообще ни разу, — Джисок старался сказать это как можно серьезнее, но явно шутил. — И что, всех их ты тоже зовешь красивыми и обнимаешь с порога? — Только тех, кто не возражает против чая. — Это какой-то кошмар, — выдохнул Чонсу. — Я не могу понять, вы так заигрываете или ругаетесь?       Но уже сразу после этого стало совсем ясно, что ни о какой ругани там не было и речи. Они смотрели друг на друга так приторно сладко, что Чонсу даже захотелось открыть окно, чтобы выветрить это к чертям. — Так зачем мне возвращаться сюда? — переспросил Джуён. — Я не предлагаю интересные штуки тем, кто против питья чая с утра до ночи. — Перестань уже! Ты же сам сказал… — Да ладно, ладно, — рассмеялся Джисок и, наконец, сдался. — Хотел предложить тебе сходить со мной к соседям. — Зачем еще? — Просто подумал, что тебе может быть тоже интересно попытаться узнать что-нибудь насчет того, о чем мы говорили. О том, что Гониль нашел в лесу, и все такое. — Я просил Гониля–хёна не болтать слишком много, чтобы я не стал местной достопримечательностью, и где я сейчас? На первой странице местной туристической брошюрки! — недовольно фыркнул Чонсу. — Вот что: не хочу я внимания, и разведывать про меня не стоит! Ничего во мне нет интересного! Обычный мальчик, жил-жил да умер! — Ты хочешь поспрашивать соседей об этом? — переспросил Джуён. — Он хочет получить на орехи от меня, — еще недовольнее фыркнул Чонсу. — Ну держись у меня, Джисок! Возьму и запугаю тебя до смерти! Вот как только научусь пугать — сразу запугаю! — Да, думаю, кто-то должен что-то знать, — ответил Джисок. — Да вы же весь район на уши поднимете! — обреченно забормотал Чонсу, схватившись за голову. — Здесь же новости, они же… как лесной пожар же… Уже завтра все обо мне узнают! И без вашего вмешательства все на мой домик подозрительно косятся! — Так это расследование? — оживился Джуён. — Настоящее расследование! — подтвердил Джисок. — Будем с тобой парочкой детективов! Шерлок Квак и доктор Ли! Романтичнее свидания у тебя еще точно не было! — Ах, ну конечно, — Чонсу закатил глаза. — Нет же ничего романтичнее, чем разведывать про покойников. — Так это еще и свидание? — радостно уточнил Джуён. — Ну а что еще? — возмутился Джисок. — Тогда зачем нам ждать до вечера? Можем прямо сейчас пойти и расспросить, у меня еще есть время. — Нет, — вдруг как-то резко ответил Джисок. — Почему нет? — Тогда ты не приедешь вечером, — он опустил глаза и пробормотал это куда-то в пол.       Совсем как Сынмин. Один в один. Тот тоже вечно прятал глаза, стоило только…       Чонсу сердито зарычал. — Я приеду, — ответил Джуён. — Кстати, то, что я согласен снова ехать в эту дыру, говорит о том, что ты уж очень мне нравишься. — Ничего это не дыра! Нормальный район! — возмутился Джисок. — Ближайший магазин отсюда невесть где, а в лесу закопан труп, — вмешался Чонсу. — Давай пойдем сейчас, раз тебе интересно. Что мы теряем? — предложил Джуён, понятия не имея, что с ним согласились. — Вот только не говори, что тебе самому не интересно! — ухмыльнулся Джисок. — Сам же, как заведенный, тарахтел про призраков в доме Гониля! — Потому и не хочу ждать до вечера! — с этими словами Джуён просто встал из-за стола. — Пойдем, поспрашиваем.       Джисок возражать не стал. Чонсу тоже, и молча поплелся следом. Выбора у него не было. Он был слегка растерян, удивленный манерой общения этих двоих, но в целом чувствовал себя неплохо, разве что тревожился все больше и больше с каждым шагом к выходу.       Ребята накинули на себя куртки и вышли на улицу. Снаружи было ветрено. Чонсу загляделся даже, как ветер скользил сквозь пряди длинных волос Джуёна. Занятное зрелище. Он бы глядел и глядел, как на живую картину, но отвлекся, стоило им зашагать в сторону дороги. — И куда пойдем? — скрестив руки на груди, задумался Джисок. — Домой, — вздохнул Чонсу. — Я не думаю, что у вас что-то выйдет. Дело в том, что все здешние… — Смотри, — перебил Джуён. — Ты сказал, что Гониль-хён сказал, что могила была очень старой. Думаю, спрашивать тех, кто моложе лет сорока как минимум, уже не стоит, потому что они вряд ли что-то знают. Где-нибудь здесь живут пожилые люди? — А он смышленый! Очевидную вещь, правда, сказал, но все равно! — воскликнул Чонсу. — Вот в этом доме живет дедушка лет шестидесяти, — Джисок указал на соседний со своим дом на той же стороне улицы, — а напротив этого дома живет еще бабуля, очень старая на вид, явно старше него. — Так давай с нее и начнем! — Джуён тут же оживился, схватил Джисока за руку и потащил к дому вышеупомянутой бабули.       К ней в дом Чонсу не заглядывал. Вернее, заглядывал, но всего раз или два, еще очень давно. Его любимыми соседскими домами были дом Джисока и тот дом, что стоял в самом конце улицы напротив его собственного. Бабуля же, что жила здесь, была ему ничем не интересна. Очень пожилая женщина, она никогда не выходила на улицу, кроме как в магазин. Все время сидела дома и занималась чем-то своим, старушечьим. Поэтому Чонсу знал о ней мало, даже плохо помнил, как она выглядела, а потому не мог утверждать, что она о нем ничего не знает. Однако верилось ему все-таки с трудом, так что за Джуёном и Джисоком он последовал с очень живым интересом. — Давай так: я стучу, а ты говоришь, — остановившись у порога, сказал Джуён. — Нет уж, твоя идея была идти к бабуле, ты и говори! А я стучать буду, — возразил Джисок. — Опрашивать соседей было твоей идеей, Джисок, — не сумев сдержать улыбки, подметил Чонсу. — Ладно, — Джуён нахмурился, но все-таки уступил.       Джисок постучал, и бабуля долго шла к двери, чтобы открыть ее. А когда дошла — открыла, даже не спрашивая, кто там. Ее старческая беспечность была Чонсу очень близка и понятна. Он пробыл здесь еще дольше, чем она, и тоже со временем стал мало заботиться о том, что с ним вообще произойдет, если он будет чуть неосторожнее, чем обычно. Он был мертв, и его это не волновало. Бабуля, чьи дни уже тоже были сочтены, кажется, тоже так думала.       Она открыла дверь без раздумий. Крохотная сухонькая старушка возникла на пороге, точно высохшее в засуху деревце. Руки ее, тощие и крючковатые, тряслись и не слушались, а ноги будто бы едва держали. Старше нее, по виду казалось, в этом районе был только сам Чонсу, если можно было его считать. — У меня нет денег покупать технику, детки, — скрипучим голосом отозвалась старушка. — Мы не продаем! Простите, что беспокоим Вас! — Джуён поклонился и пнул локтем Джисока, чтобы тот сделал так же. — Мы живем здесь по соседству, вон тот дом! Вернее, он живет, я просто гость. — Здравствуйте, — скромно сказал Джисок. — Так чего же вам тогда нужно? — она вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь, видимо, тонко намекнув, что незваных гостей она в дом не приглашает. — Скажите, Вы знаете что-нибудь о доме в конце улицы? Том, что очень много лет стоял без хозяина?       Старушка нахмурилась. Ее и без того морщинистый лоб тут же собрался в гармошку. — Кто сказал вам, что у дома нет хозяина? — ее скрипучий голос добавил этой фразе жути настолько, что даже сам Чонсу невольно поежился. — Да, наш друг недавно купил его, но до этого… — Я говорю не о вашем друге, юноша, — она рассмеялась, и смех ее был так же сух и скрипуч. — Она знает обо мне, — понял Чонсу.       Джисок и Джуён молча переглянулись. — А о ком Вы говорите? — осторожно поинтересовался Джуён. — О призраке, который обитает в доме, конечно. — Вы знаете о тамошнем призраке? — встрял Джисок, не сдержавшись. — Он правда существует? — Еще мой дед рассказывал мне о том, что там было. Таких громких дел здесь никогда не было, так что тот случай хорошо запомнили. — Не могли бы Вы рассказать и нам тоже? — Много лет назад в том доме жила семья из трех человек, — заговорила старушка. — Это была образцовая семья, примерная. Да, все считали их примером для подражания. Ни пьянства за ними не замечали, ни ссор, ни безделия. Муж работал на фабрике, жена была лучшей швеей в округе. У них был сын, молодой мальчишка, любимый всеми ребенок. Однажды ночью их дом вдруг вспыхнул, как спичка. Мальчик сгорел в нем живьем. Несчастный случай. С тех пор его дух хранит этот дом. Его бедная семья была убита горем, и вскоре оба родителя тоже скончались. Они не заслужили такого, никто не заслуживает потерять ребенка так рано и так болезненно. — Не знаете ли, где похоронена эта семья? — спросил Джуён. — Не знаю, — сказала старушка. — Не знаю, где семья, но мальчишку хоронили в лесу.       Джуён и Джисок переглянулись снова. — Если это все, что вы хотели, я пойду, — проскрипела старушка. — Старость не позволяет так долго стоять на ногах. — Конечно, Вы очень помогли, спасибо!       Стоило старушке закрыть дверь, ребята затарахтели о чем-то, видимо, обсуждая услышанное, но Чонсу уже мало вникал. Его губы тронула печальная улыбка, и он уселся на ступеньки крыльца дома старушки, позволив Джуёну и Джисоку вернуться в дом одним. Он протянул ноги, чтобы рассмотреть получше обгоревшую одежду и ожоги на коже, а затем бросил тяжелый взгляд на маленький домик с черепичной крышей в конце улицы, что без дерева во дворе, которое скрывало его раскидистыми ветвями от дождей и снегов, выглядел невообразимо одиноким. — Вот, значит, как… Значит, все считают, что все вот так и сложилось? Несчастный случай? — Чонсу снова взглянул на свои обожженные коленки. — Все было не совсем так.       Порыв ветра пронес сквозь его голову пару желтеющих листочков, сорванных с дерева, что росло во дворе у соседей. — Вернее, совсем не так.