взаперти.

— С днем рожденья тебя!       Пустая комната эхом отразила унылую песенку. — С днем рожденья тебя!       В воздухе повисла вязкая печаль. Не пели даже птицы за окном. — С днем рождения, наш Чонсу, с днем рожденья тебя!       С этими словами он задул воткнутую в печенье зажженную спичку, пока та не догорела. Печенье было слишком маленьким, и у Чонсу не вышло воткнуть в него нужные десять спичек, так что он довольствовался одной.       Дни рождения в его семье никогда не праздновали. Отец считал это пустой тратой денег, которых и без того не хватало. Стоило Чонсу только заикнуться о том, что ему хотелось настоящего праздника, — и это тут же выливалось в скандал. Со временем ему наскучило выслушивать, какой он неблагодарный, раз просит больше, чем семья может позволить, и он просто перестал об этом говорить.       Мама в такие дни обычно заходила рано утром, пока отец спал, и дарила Чонсу что-нибудь из одежды. Она шила ее сама: иногда это было что-то совсем маленькое, вроде вышитых платочков, а иногда — рубашки или штаны. Отцу она всегда говорила, что шила это из остатков, но Чонсу прекрасно знал, что из остатков ткани брюки не сошьешь. Мама явно тратила на это огромные для их семьи деньги втайне от отца, хотя знала, что ей за это будет.       В тот день мама тоже заходила. Рано-рано утром, когда еще только светало, а отец еще спал, она проскользнула в спальню Чонсу, легким касанием разбудила его, поздравила и вручила сверток, перевязанный лентой. Чонсу открыл его: в нем была рубашка очень нежного сиреневого цвета, явно парадная, с воздушными рукавами и вышитым воротником. Такие вещи ему очень нравились. Улыбнувшись, он поскорее спрятал ее, чтобы отец узнал о ней как можно позже, и снова лег спать, а когда проснулся во второй раз, за окном уже было светло, а с кухни на первом этаже доносился сладкий запах печенья. Праздничные торты отец тоже не признавал.       Поэтому Чонсу сидел перед тарелкой с печеньем, глядя на него с огромной тоской. Когда он задул импровизированную свечку, он взял тарелку с собой, поставил ее на подоконник и уселся рядом, вытянув ноги из окна наружу. Ему ничего не оставалось, кроме как есть печенье и смотреть на лес. Этот день не отличался от других дней года абсолютно ничем.       На самом деле, кое-чем все же отличался. В неопределенное время дня рождения Чонсу у дома всегда появлялся знакомый силуэт. Хотя и это нередко случалось и в любые другие дни в году.       Сынмину жестокие законы семьи Ким не были писаны. В его семье, какой бы странной и неправильной она ни была, день рождения был таким же праздником, как и все остальные. С утра Сынмин получал поздравления и кучу подарков, а семья его вдруг становилась невероятно дружной и сплоченной. Днем начиналось настоящее празднование. Накрывали стол, собирались гости. Сынмин сидел во главе стола в праздничном колпаке, и в нужный момент, зажмурившись и искренне что-то пожелав, задувал свечи на праздничном торте, который его мать пекла собственными руками.       Чонсу же даже чтобы попасть к нему на праздник, приходилось долго упрашивать отца, а то и вовсе сбегать из дома без его ведома. Идти на день рождения — значит, приносить подарок, а на подарок денег нет, а значит, и идти незачем. Такая у него была политика.       А Сынмин всегда приносил что-то в подарок Чонсу. Обычно это были самодельные открытки, сшитые своими руками игрушки, а однажды даже деревянная машинка, которую Сынмин выстрогал на рыбалке с дядей Донгыном, пока Чонсу валялся дома с ангиной. Кто-то может сказать, что все это ерунда, но для Чонсу подарки Сынмина всегда были самым драгоценным, и не только потому, что это в принципе было единственное, что он получал, не считая маминых тайных рукоделий. Относительно чужих подарков, кстати, отец тоже был категорически против, так как это обязывало дарить что-то взамен в будущем.       В тот день Сынмин пришел с синим шариком на длинной веревочке в руке. Чонсу сразу заметил, что к ее концу было что-то привязано. Сынмин остановился под окном, сверкнул улыбкой из ряда неровных детских зубок и оживленно зашептал: — С днем рождения, друг!       Шептал он потому, что за подарок Чонсу могло неслабо влететь. — Спасибо! Что это такое? — таким же громким шепотом спросил Чонсу, указывая на привязанный к веревочке конверт. — Это для тебя! Я стану вот здесь, отпущу шарик, он принесет конверт к твоему окну и ты его поймаешь! Сегодня не смогу с тобой увидеться, так что только так. — Не сможешь? — Я наказан, — нехотя признался Сынмин. — Не спрашивай, за что, просто лови шарик!       С этими словами он отпустил веревочку, и синий шарик тут же взмыл в воздух, оказавшись на уровне второго этажа у окна комнаты Чонсу, где его неожиданно подхватил порыв ветра и оттянул от дома подальше, туда, где рукой было не дотянуться. — Нет-нет-нет! — вскрикнул Сынмин, позабыв обо всей секретности.       Однако шарик уже было не словить. Чонсу старался до последнего, и в попытке ухватиться за веревочку, что поднималась все выше и выше, даже вскочил на подоконник ногами и высунулся из окна в полный рост, отчего едва не вывалился наружу. Не желая сдаваться, Сынмин взял было острый камешек и бросил его, попытавшись сбить шарик, но промазал. Все было бесполезно. Шарик дразняще махал привязанным к нему конвертом и исчезал в облаках. — Ты в порядке? — проводив взглядом синего негодника, спросил Сынмин. — Прости, — понуро вздохнул Чонсу. — Дурак, что ли? Ты же едва из окна не выпал! Пускай оно летит, это письмо! Я тебе еще хоть двадцать таких напишу!       Чонсу не думал о том, что мог свалиться. Он думал только о том, что в конверте лежит письмо, написанное Сынмином для него, а значит, в конверте лежит невообразимо драгоценная вещь. Цена жизни против такого сокровища — сущие копейки. — Что было в письме? — спросил Чонсу, на этот раз тише. — Пустяки, — улыбаясь, отмахнулся Сынмин, — немного поздравлений для самого дорогого друга. Скажу тебе их все на словах, как только мне разрешат снова гулять с тобой. Недельки через две, подождешь? — Что ты натворил-то, негодник?       Чонсу ожидал услышать что-то серьезное и масштабное, однако Сынмин, невесело улыбнувшись, ответил: — Поругался с отцом.       На том же месте, где маленький Сынмин признавался в своих больших проступках, стоял Гониль, скрестив руки на груди. Вид у него был чрезвычайно задумчивый.       Чонсу смотрел на него осуждающе, болтая ногами из окна второго этажа. Уже битых полчаса он не мог сообразить, что Гониль вообще задумал. Про себя Чонсу подумал даже, что с ним живется намного тяжелее, когда рядом нет Джуёна, способного забить его голову, потому что когда Гониль ничем не был занят, он со скуки начинал творить ерунду. Таскал мебель по дому туда-сюда, прибирался по пять раз на дню, а теперь вот стоял за домом у забора и зачем-то постоянно все осматривал. Настроение у Чонсу было отвратительным с самого утра, поэтому, чтобы не ворчать на Гониля, он молча болтал ногами, сидя от него подальше.       В какой-то момент Гониль зашел в дом и вернулся оттуда с лопатой. Только тогда Чонсу все понял. — Ты что же, собрался здесь цветы выращивать? — крикнул он со второго этажа. — Да здесь же темень круглые сутки! С одной стороны дом мешает, с другой — забор. Какие ж цветы здесь прорастут? Сорняки, да и только!       Гониль же, примерив на глаз, где должно быть то, что он вообще собирался здесь рыть, уверенно воткнул лопату в землю и принялся за работу. — Да что же ты делаешь? Перед домом высади лучше! Там же света больше!       Чуть призадумавшись, Чонсу добавил: — Да и кто вообще садит что-то осенью? Октябрь же уже! Кто ж так делает?       Никаких советов этот доморощенный садовод слушать не желал. Чонсу вообще даже не понимал, что именно тот собрался высаживать, потому что ни семян, ни ростков нигде не было видно. — Буду звать тебя землеройкой, — болтая ногами, заявил он. — Или садовым кротом. Давай, прекращай ерундой маяться, поднимайся ко мне, будем вместе глядеть на лес.       Это был один из тех случаев, в которые Чонсу больше всего огорчался, что Гониль его не слышит, потому что, даже будь сейчас благоприятное время для садоводства, пространство за домом очень нравилось Чонсу, и он был категорически против того, что затеял этот светлый ум.       Идея была катастрофически дурацкой. Чонсу почти было вычеркнул из списочка Гониля характеристику «умный». — Ну же, Гониль-хён! Неужто тебе интереснее ковыряться в земле, нежели болтать со мной? Да я же краше любого цветочка! Высади хоть целый сад — я все равно лучше! Вместо лопаты можешь взять меня за руку, а посадить вместо цветов можешь меня рядом с собой, и будем вместе глядеть на лес.       То, насколько лес не был интересен Гонилю, огорчало Чонсу. — Ну и ковыряйся дальше! — фыркнул он, и голос его стал звучать совсем печально и обреченно. — Давай, ковыряйся, оставляй меня одного. Я на тебя обижусь, буду дуться полдня, а потом опять приду обнимать тебя, пока ты спишь. У меня нет выбора, и ты этим пользуешься!       Несомненно, Гониль был бы удивлен тем фактом, что пользуется этим, однако ежели Чонсу начинал ворчать, то ворчал без границ и устали.       Наконец, когда Чонсу уже было уговорил себя насчет того, что дом этот теперь не его, а Гониля, и, как бы прискорбно это ни было, он имеет полное право делать здесь что пожелает, и уже смирился с тем, что за домом теперь будет не пойми зачем что-то расти, у Гониля в кармане вдруг зазвонил телефон. Не считая неожиданного порыва Гониля к садоводству, это было первым интересным событием за день, которое любопытный Чонсу не мог пропустить, а потому, чтобы упустить ни словечка, он спрыгнул с подоконника, тут же оказавшись рядом с Гонилем. Признаться, в последнее время ему очень полюбилось прыгать из окон, поскольку это экономило уйму времени и забавно свистело ветром в ушах.       Исходя из того, как Гониль встрепенулся, Чонсу сразу понял, кто звонил, и быстренько прижался ухом к телефону с другой стороны. — Алло? — зачем-то привычно отряхнувшись, сказал Гониль. — Гониль-хён! — Джуён звучал живо, но очень наигранно, будто нарочно придавая голосу фальшивой радости. — Привет, хён! Слушай, у меня сегодня снова не получится. Мы сможем отменить занятие или… или перенести?       Гониль занимался с Джуёном по вторникам, четвергам и пятницам. Сегодня должно было быть последнее занятие на неделе, но вчера Джуён звонил с точно такой же просьбой. Чонсу взглянул на Гониля, чьи еще секунду назад сверкающие глаза тут же померкли, и вздохнул. — Без проблем, — Гониль тоже постарался звучать живее, но вышло у него куда хуже. — Можем перенести на день, когда тебе будет удобно. Я всегда свободен. — Нет, знаешь, давай просто отменим, хорошо? — немного подумав, выпалил Джуён. — Без проблем, — повторил Гониль. — Спасибо большое, я позвоню тебе потом! Пока!       Джуён так живо бросил трубку, что Гониль даже не успел попрощаться. Он сунул телефон в карман, нервно отряхнулся, поставил лопату под дом, тихонько вздохнул, поправил очки на переносице, слегка испачкав нос землей, и понуро зашагал ко входу. Чонсу, сцепив руки за спиной в замочек, опустил взгляд в пол и поплелся следом. — Это из-за меня, — сказал он совсем тихо.       Минуя дом Джисока, Чонсу черт дернул бросить на него взгляд. В тот момент, точно нарочно, он заметил, как в окне мелькнул знакомый профиль с выразительным носом. Даже если по носу можно было и ошибиться, хотя такие носы еще попробуй отыщи, то длинные и невероятно красивые волосы выдали его с потрохами. Он не был занят. Он был в паре метров отсюда, просто не хотел приходить.       Едва заметив его, Чонсу тут же посмотрел на Гониля, чтобы убедиться, что он не увидел ничего. — Наверное, он больше не придет, — продолжил Чонсу, на этот раз громче и увереннее. — С тех пор, как они разузнали обо мне, он, как видишь, не хочет здесь появляться. Это я виноват. Я честно хотел для тебя счастья с ним, но теперь из-за меня он, кажется, вообще больше к тебе не подойдет, пока ты здесь, в этом доме. Это моя вина.       Гониль вдруг остановился, будто задумавшись, и Чонсу остановился тоже, испуганно на него взглянув. Когда Гониль делал так, Чонсу всегда казалось, что он сейчас возьмет да что то скажет ему в ответ, но он только промолчал и зашагал снова. Зачем он останавливался, Чонсу так и не понял, потому молча последовал за ним в дом. — А знаешь, что самое печальное, хён? — спросил Чонсу, привычно вытерев ноги об коврик у входной двери. — Я знаю, это нисколько тебя не утешит, но у такого человека, как ты, такого удивительного, будет еще тысяча таких Джуёнов, если с этим не заладится, но вот у меня… Понимаешь, даже если твой кавалер не расскажет, то Джисок… Он славный малый, очень славный, но он совсем не умеет держать язык за зубами и всегда сначала говорит, прежде чем подумать. Это вопрос времени — то, когда он тебе обо мне проболтается. Как только тебе об этом донесут, ты соберешь вещи и уедешь, потому что никому не захочется жить в одном доме с призраком. Хватит и могилы в лесу, верно? И если у тебя будет еще тысяча таких, как Джуён, то, если ты уедешь, у меня больше никогда не будет такого, как ты, понимаешь? Ты не представляешь, каково это — десятки лет торчать в одиночестве, но дело даже и не в этом вовсе.       Разувшись и повесив куртку на вешалку в прихожей, Гониль рухнул на диван в гостиной, не зная, чем еще себя занять, и откинулся на его спинку, закрыв глаза. Он снял очки, попытался положить их на подлокотник, но они тут же соскользнули и упали на пол, однако поднимать их он не спешил. Чонсу сел рядом с ним, позволив себе положить голову ему на плечо, а затем уткнулся носом в его шею, обессиленно выдохнув. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — совсем тихо произнес Чонсу, приобняв его за плечо. — Для меня нет ничего страшнее, чем однажды проводить тебя к выходу насовсем. Если бы ценой за то, чтобы ты остался здесь, была моя жизнь, я бы нашел, как ее вернуть, и отдал бы заново без раздумий.       Почувствовав легкую щекотку на щеках, Чонсу понял, что расплакался. Ощутить слезы, не чувствуя ни тепла бегущих по коже капель, ни холода остывающих мокрых дорожек, он мог только так. — Прекрати рыдать, Ким Чонсу! Мужчина не имеет права реветь! — Не будь так строг с ним. Он ведь живой человек! Он еще ребенок! — Замолчи! Не хватало еще, чтобы меня поучала женщина! — Я же его мать! — И что с того, что ты мать? Что с того? Это из-за тебя он такой бесхарактерный! — Я не бесхарактерный! — Молчи, когда я говорю! — Когда ты обо всем узнаешь, я умоляю тебя, не уезжай сразу, — добавил Чонсу едва слышно, огладив кончиками пальцев чужую шею. — Побудь со мной хотя бы еще пару дней. День или два, сколько выдержишь, только, умоляю, не уезжай сразу, хорошо?       Расчувствовавшись, Чонсу вдруг громко всхлипнул и, позабыв об остатках совести, горячо поцеловал Гониля в щеку и тут же отскочил от него, как от огня, и уселся чуть подальше, поскорее стирая слезы с лица.       Неожиданно для Чонсу, Гониль вдруг повернул голову в его сторону и открыл глаза. Взгляд его был пуст и печален, но глядел он точно Чонсу в глаза. Тот обернулся: позади него была входная дверь, а на часах — время занятия. Наверное, он все же надеялся, что Джуён все-таки появится на пороге, но Чонсу нравилось думать, что Гониль все почувствовал. Он успел еще раз погладить Гониля по щеке прежде, чем тот снова закрыл глаза и отвернулся.       В комнате было тихо и невыносимо тоскливо. Чонсу давно не припоминал настолько тоскливых дней. От нависшей печали, казалось, даже воздух вокруг стал неподъемно тяжелым.       Одно радовало: с досады Гониль совершенно забыл про идею устроить за домом ненужный там сад.

***

      До чего же здорово было носиться за Гонилем хвостиком!       С утра Чонсу просыпался на его груди с первым его шевелением во сне. Вместе с ним шагал в ванную умываться и чистить зубы. Вода проходила сквозь его руки, не давая ополоснуть лицо, но Чонсу искренне старался. После он ждал Гониля из душа прямо у самой шторки. Как мог помогал ему высушить волосы — дул на них что было силы, — и следовал за ним на кухню. Иногда Гониль завтракал, под настроение, и тогда Чонсу составлял ему компанию, тихонько сидя рядом и глядя в окно, но чаще Гониль пропускал завтрак и заваривал только кофе или чай. После этого он обычно возился с материалами для занятий или гулял в окрестностях. Если гулял — Чонсу гулял с ним, оживленно о чем-то болтая. Если же пытался работать — Чонсу сидел подле него тихо, как мышка, и увлеченно наблюдал. Обычно за работой Гониль засиживался до самого вечера. Когда дома была еда, Гониль шел ужинать, и Чонсу составлял ему компанию. Когда еды дома не было, Гониль уходил в магазин, и Чонсу ждал его на крыльце до самого его возвращения. После ужина он провожал Гониля до ванной и вновь ждал у шторки, пока тот закончит все свои дела. Затем он, наконец, иногда даже взяв Гониля за руку, вел его в спальню, где, как только Гониль укладывался, засыпал у него на груди, чтобы с утра снова проснуться с первым шевелением Гониля во сне и не отходить от него ни на шаг весь день.       Если Гониль скоро уедет, нужно успеть им надышаться. Так Чонсу считал.       Ему нравилось называть это своим языком любви, ведь следовать за Гонилем по пятам — это все, что он мог сделать, но он был уверен, что любой другой человек расценил бы это как крайнюю бестактность и невыносимую назойливость. Раз уж на то пошло, то Чонсу и сам это так расценивал. Но был ли выбор? Был, конечно, однако Чонсу выбирал не упустить ни секунды времени вместе с господином Ку, если этому времени суждено закончиться.       Уже четыре дня в округе лили дожди. По дорогам уже буквально можно было передвигаться вплавь, а соседские клумбы затопило и размыло. В такую погоду Гониль предпочитал отсиживаться дома, и Чонсу оставался с ним. И если для Чонсу компания Гониля была настоящим подарком судьбы, то Гониль о компании Чонсу даже не догадывался, а потому все это время ему было ужасно скучно. Пару раз он звонил Хёнджуну — Чонсу хорошо запомнил еще в прошлый раз, что это был друг Гониля, и, по всей видимости, единственный. Этот друг был занят работой и, даже несмотря на то, что обещал приехать в гости уже давно, снова и снова откладывал визит. Даже заскочить на чай к Джисоку — единственному, кого Гониль знал в новом районе, — было проблематично из-за отвратной погоды. На второй день дождей Гониль увидел Джисока в окне его дома из окна своей кухни. Тот радостно помахал ему и жестом позвал к себе в дом. Гониль отказывался выходить в такую сырость и таким же жестом позвал Джисока в свой дом. Улыбка с лица Джисока тут же исчезла, и он вежливо отказался, тут же скрывшись за шторой.       На четвертый день дожди стали периодически стихать. На улице только неприятно моросило, однако потом дождь вновь пускался с той же силой. На календаре был вторник, а это значило, что, вероятно, сегодня у Гониля было назначено занятие. Но вот проблема: дом, несмотря на ремонт, все еще был стар, как мир, и в определенный момент от таких дождей его крыша дала слабину.       Джуён объявился на пороге дома Гониля и Чонсу как раз в тот самый момент, когда Гониль, гремя кастрюлями, бежал спасать потолки от наступающей воды. Чонсу вообще удивился, увидев Джуёна через окно. Даже несмотря на то, что противную погоду еще можно было вытерпеть, Чонсу знал, что Джуён отказывался появляться в этом доме совершенно по другой причине. А тут сам пришел, с силой натянутой тревожной улыбкой на лице, конечно, но все равно пришел ведь. — Джуён! Ты вовремя! Разувайся бегом, поможешь! — едва открыв дверь, выпалил Гониль.       Джуён на удивление быстро сориентировался и сбросил обувь мигом, последовав за ним. Чонсу тоже пошел, чтобы поддержать морально. — А что случилось-то, хён? — на ходу спросил Джуён. — Да крыша у меня… Крыша течет вон, — тяжело дыша от подъема по лестнице, ответил Гониль, и, заметив, что пока он бегал к двери, на потолке второго этажа образовалось мокрое пятно внушительных размеров, негромко выругался. — Давай подержу, — предложил Джуён, указав на кастрюли. — Да, подержи.       Гониль уже разобрался, как в этом доме открывалась дверь на чердак. Лило именно с него. В коридоре второго этажа в углу на потолке был люк, лестница на который раскладывалась незамысловатым образом, если ее хорошенько потянуть. Для этого и нужен был Джуён. Руками, полными кастрюль, лестницу не вытянешь.       Пока Гониль пыхтел, раскладывая лестницу, которую в последний раз раскладывали… А когда ее в последний раз раскладывали? Чонсу смотрел на нее и вообще не мог вспомнить, выжила она в пожаре или ее достраивали, когда восстанавливали дом.       В общем, пока Гониль раскладывал лестницу, Чонсу подметил, что Джуён подозрительно хмурился, глядя на люк чердака, будто формулировал вопрос. К тому времени, как он решился открыть рот, Гониль уже взобрался на чердак и — Чонсу услышал, — еще раз негромко выругался, а затем высунул голову из люка и протянул руку за кастрюлькой. — Давай сюда, — сказал он. — Значит, у тебя есть чердак, хён? — наконец спросил Джуён, подавая кастрюльку. — Да есть, чтоб его… — громко заворчал Гониль, гремя чем-то на чердаке. — Он говорил тебе об этом, когда ты в первый раз здесь оказался, — заметил Чонсу.       Гониль же, судя по звуку, рассердился и что-то пнул ногой, после чего громко выдохнул, чтобы не наорать на Джуёна ненароком, и спросил: — Ты знаешь номер какой-нибудь компании, которая чинит крыши? Ну там, например… Да любой вообще! Знаешь? — Нет, хён! — Джуён терпеливо ждал на этаже, подавая новую кастрюльку каждый раз, когда крепкая рука требовательно высовывалась из люка. — Можно спросить Джисока, он найдет что угодно, даже если не знает, — призадумавшись, предложил Чонсу, который тоже ждал на этаже. — Кстати, хён! — добавил Джуён. — Здесь же все дома одинаковые, я прав? Я имею в виду, они все снаружи выглядят одинаково, значит, и внутри должны быть такие же? — Да, думаю, одинаковые, — ответил Гониль и добавил: — Дай еще одну!       Это была последняя кастрюлька в арсенале Джуёна, и он с чувством выполненного долга отряхнул пустые руки. — Что там наверху, хён? Есть что-то интересное? — спросил он. — Пыльно, очень сыро и мокро, — ответил Гониль. — Ты ничего там не хранишь? — Нет, я вообще не планировал туда лезть, — спускаясь наконец, прокряхтел Гониль. — Кто ж знал, что придется?       Лестница таким же незамысловатым образом складывалась в сам люк. Было видно, что в потолке есть проем, но сама лестница будто встраивалась в потолок и не бросалась в глаза. — Спасибо, Джуён, — тяжко выдохнув, поблагодарил Гониль. — Мне нужно руки вымыть, ладно? Достань пока учебники. — Хорошо.       Чонсу последовал за ними на первый этаж. Настроение у него было не шибко разговорчивое, однако уже на первом этаже он все же спросил: — Почему ты вообще здесь, Джуён? Разве я тебя не пугаю? Ты ведь не хотел сюда заходить, почему ты здесь?       Гониля этот вопрос, кажется, тоже заинтересовал. — У тебя все наладилось? — спросил он. — Что? — Ты сегодня не отменил занятие. — Вообще не то чтобы наладилось, просто некрасиво отменять третье занятие подряд, — пожал плечами Джуён.       Чонсу фыркнул. Совести у Джуёна было явно побольше, чем у него самого, и в этом он снова его переиграл.       Уроки у Гониля проходили скучно. Вернее, в общем-то, не совсем. Джуёну было вполне весело. Он шутил и смеялся, а Гониль смеялся в ответ, очарованно на него глазея. Скучно на этих занятиях было только Чонсу. Он ни слова не понимал, ни единого словечка в этом дурацком английском языке, а потому не мог ни посмеяться вместе с ними с шуток, ни возразить, что они никудышные. Иногда, правда, со скуки Чонсу ударялся в знания и очень всерьез садился рядом на стол и вникал в учебник, пытаясь хоть что-то там разобрать. На стол садился потому, что третий стул, разумеется, для него никто не ставил.       В тот день Чонсу было до того скучно, что душа совершенно не лежала к каким бы то ни было стараниям, поэтому он решил вздремнуть немного, пока Гониль и его пассия усердно грызли гранит науки, а когда проснулся, увидел, что Джуён уже собирался уходить. Чонсу растер глаза, чтобы взбодриться, и пока размытая картинка перед ними снова собиралась воедино, он услышал обрывок разговора. — Так ты не занят сегодня? — А что такое, хён? — Просто хотел предложить тебе сходить куда-нибудь вместе, если… если ты не занят.       Сказать по правде, Чонсу взяла гордость за Гониля. Он знал, как трудно делать первые шаги, а Гониль делал их почти что полностью уверенно, почти не спотыкаясь. Мысленно Чонсу держал за него кулачки, хотя меньше всего, на самом деле, хотел, чтобы Джуён согласился.       И Джуён не согласился. — У меня встреча, — робко ответил он, — но спасибо за приглашение, хён! — Тогда, может, в другой раз? — Может!       Чонсу даже не заметил, как молниеносно после этих слов Джуён скрылся за дверью. Стоило ему исчезнуть, как Гониль, пнув ногой тумбочку, вздохнул. Разумеется, «может» значило «никогда». Гониль был ослеплен влюбленностью, но не был глуп, и понимал что это означало.       Не зная, как еще его приободрить, Чонсу обнял его со спины, уложив подбородок ему на плечо. — А давай поспорим на желание, что я знаю, куда твой кавалер пошел? Давай сыграем, будет весело! Если оставлю тебя так, ты совсем раскиснешь. Развеселю тебя хотя бы маленькой победой, — негромко произнес Чонсу прямо ему в ухо. — Молчание — знак согласия! Давай так: если я не угадал — я исполню любое твое желание, а если угадал — то ты исполнишь мое. Обещаю, ничего неприличного! И ты тоже держи себя в руках, ладно? Тогда по рукам! Я пойду и узнаю!       Мнение Гониля, в общем-то, и не учитывалось. Чонсу в любом случае отправился бы шпионить, но разве не веселее шпионить под желание?       Может, Чонсу вообще проиграет, и тогда придется придумывать способ, как дать знать Гонилю, что ему проиграли желание. Живые люди же любят выигрывать желания. Любят же? Или сейчас так уже не спорят?       Чонсу думал об этом, разбегаясь, чтобы прошмыгнуть сквозь стену как можно скорее. Чувство, когда куча шершавых кирпичей проходит сквозь все твое тело, не нравилось ему до тошноты.

***

      Оказавшись на крыльце дома Джисока вместе с Джуёном, Чонсу думал только о двух вещах: о том, как предсказуем этот молодой человек, и о том, как бы теперь дать знать Гонилю, что он должен Чонсу желание. — Наверное, мне стоит тебя поблагодарить, — усмехнулся он, похлопав Джуёна по плечу. — Хотя… А что толку-то? Он ведь все равно знать не знает, что мы играли…       Джисок открыл дверь сразу же после стука, будто ждал прямо у порога. Он был привычно взъерошен, будто только проснулся, но выглядел хорошо. На нем была огромная толстовка с капюшоном, настолько большая, что почти доставала ему до колен. Ее цвет напоминал Чонсу спелый арбуз, и он вдруг обнаружил, что совершенно не помнит, каковы арбузы на вкус. — Где ты откопал эту прелесть? — Джуён тоже обратил внимание на то, как Джисок был одет. — Не нравится? Очень теплая, между прочим, — Джисок пожал плечами. — Я с самого утра страшно мерзну. — Так штаны надень, нет? — предложил Джуён и вошел внутрь.       Толстовка почти доставала Джисоку до колен, но из-под нее выглядывали только домашние шорты. Еще на нем были высокие носки, но коленки очевидно мерзли. — Спасибо, умник. Нет у меня штанов удобных, чтоб дома носить, — фыркнул Джисок, помогая Джуёну повесить куртку на вешалку в прихожей. — Плед-то у тебя хоть есть? Я тоже замерз, — Джуён потер руки, разувшись.       Чонсу не удивился бы, если бы Джисок сказал, что никакого пледа у него нет. Он был из тех, в чьем доме всегда есть что попало, но никогда нет чего-то нужного. Например, вот, удобных штанов. Но на вопрос о пледе Джисок только кивнул и, замявшись, замер, глядя на Джуёна пристально и будто на что-то намекая. Телепатией в этом доме не обладал никто, даже Чонсу, имевший ряд недоступных роду людскому способностей, а потому и он, и Джуён смотрели на Джисока терпеливо, но вопросительно. И только когда Джисок, опустив глаза в пол, раскрыл руки и жестом подозвал Джуёна поближе, тот понял, чего он хотел. — Ты самый громкий и открытый из всех, кого я знаю, и стесняешься попросить кого-то обнять тебя? — улыбнулся он. — Замолчи и обними меня уже, — рявкнул Джисок, тут же оказавшись в объятьях. — Право слово, на вас смотреть тошно, — рассмеялся Чонсу. — Хотите, чтобы я от зависти еще раз помер? — Я нашел несколько фильмов из того, что тебе нравится, — отстранившись спустя какое-то время, заговорил Джисок. — По идее, хорошие. Пойдем смотреть или сделаем чаю сначала? — Нет, погоди, — сказал Джуён, когда Джисок уже почти утащил его за руку. — Что такое? — Скажи, пожалуйста, что есть в твоем доме? Сколько комнат? — В смысле? Зачем? — удивился Джисок. — Просто скажи. Все считай, ванную, кухню, все, что вспомнишь. — Ну, смотри, — Джисок вздохнул, но все же ответил, — вот тут гостиная, там кухня, ванная вон там, и на втором этаже две спальни. — И все? — Все. — А чердак? — Нет у меня чердака.       Чонсу удивился. — Постой, как это нет? — переспросил он. — В смысле? — Джуён тоже удивился. — Здесь же у всех домов одинаковая планировка, так? — Да, вроде, — кивнул Джисок. — Тогда почему у тебя нет чердака, если у Гониля-хёна он есть? — Не знаю, может… может, мой дом отличается? — Нисколько он не отличается, — возразил Чонсу. — Здесь есть чердак, прямо вот там, наверху. Когда я был младше, мы… — А ну, пошли, — перебил Джуён, схватив Джисока за руку и потащив вверх по лестнице.       Чонсу зашагал следом. Обычно он не шарился по чужим домам и присутствовал только там, где были хозяева, чтобы болтать с ними. Джисок большую часть времени обитал либо в гостиной, либо на кухне, поэтому в этом доме Чонсу бывал только на первом этаже. А потому, как оказалось, понятия не имел, что люка на чердак, как выяснилось по прибытию на второй этаж, у Джисока попросту нет. — Как это? Вот там, в конце коридора, должен быть вход! — возразил Чонсу. — Джуён! Ты же видел, скажи ему! — Вон там должен быть люк, — указав в нужное место, пояснил Джуён. — Ну, как видишь, его там нет, — Джисок пожал плечами. — Ну что, чай и фильмы? — Нет, стой, дай мне что-нибудь длинное, — попросил Джуён.       Первым попавшимся под руку длинным предметом была швабра, стоявшая зачем-то в углу. — Подойдет? — Да, супер.       Деловито заложив длинные волосы за уши, Джуён простучал потолок над собой ручкой швабры и задумчиво нахмурился. Он прошел так весь коридор, стуча над собой, пока не дошел до конца. Джисок и Чонсу шли следом. Вместе с Джуёном они остановились в конце коридора, где тот стукнул пару раз в то место, где, по идее, должен был находиться люк. — Слышишь? — голос Джуёна прозвучал радостно, потому что его предположения подтвердились, хотя он и сам уже было подумал, что просто надумал лишнего. — Звук отличается! — Там серьезно что-то есть? — Джисок вскинул брови в недоумении. — Там просто чердак, только… почему он заложен? — пробормотал Чонсу. — А есть вариант влезть туда через окно как-нибудь? — спросил Джисок и, не дожидаясь ответа, открыл окно, высунувшись из него что было сил, чтобы разглядеть. — Осторожно, упадешь! — спохватился Джуён. — Дурак, что ли? Ты же едва из окна не выпал! Пускай оно летит, это письмо! Я тебе еще хоть двадцать таких напишу! — Так подержи меня! — скомандовал Джисок.       Бросив швабру, Джуён мертвой хваткой вцепился в ногу Джисока, пока тот высматривал возможность залезть на чердак. — Не-а, там стена, тяни обратно, — сказал Джисок, после чего, спустившись обратно на этаж, нахмурился и вдруг заявил: — Значит, будем ломать. — Чего–чего? — переспросил Чонсу. — В смысле? — Джуён даже не смог сдержать смешок. — Ну, без смысла, — Джисок только пожал плечами. — Давай, дуй на кухню, притащи стул, а я за инструментами схожу. — Нет, подожди, ты серьезно? — Джуён остановил его, когда он уже направился было к лестнице. — Да, а что? — Серьезно будем ломать потолок? — Ну да, будем, — Джисок невозмутимо пожал плечами снова. — Если б я знал, что тут есть чердак, я бы еще раньше его сломал. Это же классно! Его можно обустроить под что-нибудь. Ты никогда не хотел личное убежище на чердаке? — Да хотел, было дело, но… — Вот и неси, значит, стул! — Джисок хлопнул Джуёна по плечу и умчался вниз по лестнице. — Вот ведь, право слово, чудак-человек, — смеясь, пробормотал Чонсу, усевшись на подоконнике.       С первого этажа доносился нечеловеческий грохот. Джуён вернулся на второй этаж первым, но грохот все не стихал. Это Джисок что-то искал в своем вечном беспорядке. Некоторое время спустя он поднялся с полным ящиком не пойми чего. Чонсу не был силен в инструментах. В детстве он часто выслушивал от отца за то, что не видел разницы между болтом и гвоздем, не знал, что такое пассатижи и не мог найти в ящике разводной ключ. Именно поэтому все, что было связано с инструментами, вызывало у него неприятную дрожь по всей коже, так что он сидел тихо и не вмешивался, пока Джисок извлекал из своего ящика явно полезное невесть что. — А ну-ка, простучи еще раз, — задумавшись, сказал вдруг он.       Джуён послушно простучал еще раз весь потолок в углу. — Вот здесь заканчивается и вот здесь, — Джисок встал на стул и нацарапал на потолке отверткой условную границу там, где глухой стук менялся на более звонкий. — Хочешь быть первым? Нужно снять обои отсюда. — Мне не очень удобно ломать твой дом, если честно, — смутился Джуён. — Тогда держи стул покрепче, — заявил Джисок, закатал рукава и, подковырнув отверткой лист обоев, приклеенных к потолку, отодрал их с большим удовольствием.       Обои хорошо скрывали забитый досками вход. Под ними, удачно приклеенными, его совсем не было видно. Чонсу не удивился, когда увидел его, но Джисок даже рот открыл от удивления. — Сдуреть можно! — пробормотал он и наклонился к Джуёну: — Слушай, да это как найти тайную комнату за шкафом! — Как по мне, так это куда занятнее, нежели комната за шкафом, — пожал плечами Чонсу, улыбнувшись. — По крайней мере, если у тебя станет течь крыша, как у нашего друга Гониля, ты будешь знать, куда подставить кастрюльки и убережешь потолок. Хотя он знал о чердаке, и ему все равно не помогло, но… — Здесь лестница застряла, — кряхтя, Джисок тянул ее и тянул, но она не поддавалась. — А в ящике нет чего-то вроде смазки? — предположил Джуён. — Пойди глянь, — распорядился Джисок и тут же добавил: — и отвертку, вот, брось туда.       Без отвертки в руках, Джисоку, наверное, казалось, лестницу будет удобнее тянуть, но она упрямо не двигалась с места. — Нашел! — поковырявшись в ящике с минуту, заявил Джуён, торжественно вручив баночку Джисоку. — Отлично, теперь отойди, чтоб я тебе одежду не заляпал, — скомандовал Джисок и залил все изгибы лестницы вязкой жидкостью.       Чонсу ни в чем из этого не разбирался, а потому мог только надеяться, что Джисок хотя бы примерно догадывается, что делает, однако лестница спустя пару секунд скрипнула, как новенькая, и поддалась. Где-то под ребром Чонсу почувствовал укол остатка совести. Джисок был странным малым, но Чонсу явно его недооценивал. — Лестницу-то ты вытащил, вот бы еще люк поддался, — подметил Джуён.       Чонсу тоже об этом подумал, просто не успел вставить свои пять копеек, но, ко всеобщему удивлению, люк открылся с первой же попытки. Джисок с довольным лицом слез на пол и, не задумываясь, вытер руки в смазке прямо о края толстовки. — Может, хочешь первым торжественно открыть чердак? — спросил он Джуёна. — Позволишь мне перерезать ленточку? Так мило с твоей стороны, — Джуён тоже улыбнулся, щелкнув Джисока по носу. — Я вот сейчас передумаю, — застеснявшись, нахмурился он, но Джуёна вперед все-таки пропустил.       Джуён завязал волосы в хвост резинкой, которая очень кстати валялась в его кармане, подкатил рукава свитера, чтобы не испачкать их случайно, и взобрался по лестнице наверх. Чонсу не придавал этому большого значения, наблюдая за происходящим отстраненно и незаинтересованно, ровно до того момента, когда Джуён, всего на пару секунд просунув голову в люк, вдруг выбрался обратно, потирая глаза и сильно кашляя. — Ну? Как там? — нетерпеливо спросил Джисок. — Пыльно, — просипел Джуён. — Пыльно, сыро, очень душно и вещей куча.       Только тогда Чонсу, ощутив вдруг, как будто все его фантомные внутренности разом свалились куда-то в область пят, вскочил с подоконника, на котором сидел, и, не дожидаясь ответа Джисока, взобрался по лестнице самостоятельно. — Куча вещей? То есть, там не пусто? — донеслось снизу.       В полумраке Чонсу мог различить кучи чего-то непонятного, ящики с чем-то, что нельзя было разглядеть и еще много всего, растыканного по углам. Ошарашенный, он присел на пол. — Там фонарик нужен, — откашлявшись наконец, заявил Джуён. — Почти ничего не видно. И дышать надо поменьше, пылища невозможная. — Фонарик в ящике вот тут, возьми, — ответил Джисок, и секунду спустя его голова показалась в люке. За ним влез и Джуён, осветив фонариком свалку, что все это время висела прямо у Джисока над головой. — Что это такое? — осмотревшись, спросил Джуён. — Вещи предыдущих хозяев?       Чонсу смотрел по сторонам и не мог поверить. Будто все те годы, что он проторчал здесь в одиночестве, разом растворились в воздухе, будто их и не было, и он снова стоял в доме Сынмина, вечно шумном и живом. Он поднялся с пола, отряхнув одежду от пыли, будто она могла к ней прицепиться, и обошел чердак размеренными шагами, следуя точно за светом фонарика в руке Джуёна. Свет проходил сквозь Чонсу, не оставляя тени на вещах, разложенных то там, то тут большими стопками.       Джуён был прав.       Это были вещи прежних хозяев. Чонсу стоило лишь на секунду увидеть их в свете фонаря — и он сразу же их узнал. Десятки голосов — молодых, взрослых, старых, совсем детских, радостных, печальных, злых, испуганных, спокойных, теплых, как весеннее солнце, и холодных, как лед, — тут же зазвенели в его памяти. Они будто все это время скрывались в каждой пылинке на этом чердаке и терпеливо ждали, пока Чонсу, уже почти что научившийся жить настоящим, не оглядываясь на былое, появится здесь, чтобы напомнить ему, что от прошлого не сбежать, сколько ни отрекайся от него, сколько ни засовывай в дальние углы, ни рви и ни сжигай.       Это были не просто вещи. Чонсу понял это сразу, едва свет фонаря коснулся давно забытых ящиков и стопок.       Все, что лежало здесь, так или иначе было связано с ним.