взаперти.

      Каким был О Сынмин? Чонсу был бы счастлив, если бы кто-то задал ему этот вопрос. Добрым, наверное. Очень вежливым и учтивым, особенно когда дело касалось старшего поколения. Забавным и иногда громким невпопад. Всегда тревожным и постоянно чем-то глубоко обеспокоенным, несмотря на его вечно скучающий взгляд.       Иногда Чонсу казалось, что вся та капризность, коей Сынмин почти что отталкивал в детстве, с возрастом в том же количестве расцвела во всех его положительных качествах. А иначе куда бы делся весь этот кошмар? В детстве Сынмин был невыносим, демонстративно плакал по любому поводу, любил пожаловаться и всегда очень открыто выражал свое недовольство. Повзрослев же, он будто бы стал совсем другим человеком.       Чонсу нисколько не жалел, что тогда, будучи еще ребенком, все-таки дал этому маленькому несчастью шанс стать его другом. Его единственным и самым верным другом на долгие годы, если уж на то пошло. По правде говоря, Чонсу был почти уверен, что дорожил бы Сынмином все так же сильно, если бы он так и остался капризным ребенком до конца своих дней. Однако его семья проделала просто виртуозную работу, сломав его со всех сторон и сделав из него до того послушного мальчишку, что, если не приглядываться, было аж тошно.       А если приглянуться, — только это большой секрет! — то можно было заметить, как кипела и бурлила в Сынмине самая настоящая бунтарская кровь, как скрывался в нем неисправимый затейник и балагур. Но это только если приглянуться. Все остальные видели только паиньку-мальчика из приличной семьи, однако Чонсу умел приглядываться. А может, при нем Сынмин просто не прятался. Чонсу не знал, что это было: то, что Чонсу умел рассмотреть в Сынмине то, чего другие не замечали, или же то, что Сынмин только при нем одном был самим собой.       Прятать себя от других людей было для Сынмина необходимым навыком для выживания в его семье, и Чонсу был счастлив, что Сынмин так хорошо с этим справлялся. Порой он всерьез задавался вопросом, кому из них двоих тяжелее живется, и всегда приходил к выводу, что если с собственным отцом он выживал успешно, даже несмотря на все его подводные камни, то в одном помещении с отцом Сынмина он не продержался бы и недели. И это при том, что на коже Сынмина никогда не было видно ни единого следа рукоприкладства! У его семьи были совершенно иные методы, и временами Чонсу даже подумывал, что лететь с лестницы об стенку с подачи крепкой отцовской руки не так уж и плохо.       В семье О к Чонсу достаточно хорошо относился только дед Сынмина, пожилой господин О, который во внуке души не чаял. Все остальные — и его мать, и отец, — относились к Чонсу с высшей степенью терпимости, и ни каплей теплее. Для них вполне порядочный Чонсу был угрозой, что могла испортить их драгоценного сына и научить его плохому. Отец Сынмина работал в суде, а мама была учительницей, и по этой причине репутация их ребенка была для них крайне важна, однако альтернатив дружбе с Чонсу у Сынмина не было, потому родители просто смирились. А Чонсу не солгал бы, если бы сказал, что их паинька Сынмин и сам кого угодно научил бы плохому.       Например, именно Сынмин был тем, кто научил Чонсу курить, чтобы выглядеть взрослым, как отец. Курить Чонсу совсем не понравилось и это был первый и последний раз, когда он вообще держал в руках сигарету. Сынмин был тем, кто еще в детстве первым принес в их разговоры крепкое ругательное словцо, которое услышал от ребят за школой. Это Сынмин научил Чонсу лазать по деревьям с необычайной ловкостью. И это Сынмин был тем, кто регулярно подбивал Чонсу на побеги из дома, саботируя отцовские наказания и запреты, на долгие походы в лес без взрослых, на любую авантюру, которая позволит им обоим не появляться дома хотя бы лишние пару часов. А Чонсу всегда был за любую его идею, потому что знал, что он — единственный человек на всем земном шаре, рядом с которым Сынмин имеет право спокойно вздохнуть.       Один из побегов из дома стал для Чонсу необычайно особенным.       В тишине комнаты вдруг раздался легкий стук чего-то о стекло с наружной стороны. Чонсу подумал было, что это просто оторванный ветром листочек бросило в сторону его окна, но стук не прекратился. Желая проверить, что же там такое, Чонсу решил открыть окно, и пока открывал, в комнату, едва миновав его лицо, залетел маленький камешек.       Внизу стоял Сынмин, и глаза его горели чем-то злодейским. — Ты совсем, что ли? А если бы в глаз? — завозмущался Чонсу, но Сынмин тут же прижал палец к губам, призывая заткнуться. — Тише, не шуми! — шикнул он. — Что такое? Ты на часы смотрел? Почти полночь! — Давай убежим к реке! — шепотом, но очень радостно предложил Сынмин. — Ты чего удумал? — Чонсу даже не поверил сначала. — Возьмем лодку дяди Донгына и уплывем смотреть на звезды! — продолжил Сынмин. — Лодку дяди Донгына? Ты спятил, Сынмин! Дядя Донгын за такие вещи открутит нам уши, а отцы — головы! — Никто ничего не узнает! Дядя Донгын только утром идет рыбачить, у нас будет еще время вернуть лодку и вернуться самим! Пожалуйста, Чонсу-хён! — Сколько раз просил, не зови меня «хён»! — Перестану, если пойдешь со мной смотреть на звезды!       Отказать ему, горящему идеей, Чонсу не мог. Но и сбежать незамеченным тоже. — Отец сегодня спит в гостиной на диване, он услышит, если я пойду к двери! — вспомнил Чонсу. — А ты не иди к двери! Лезь в окно! — В окно? — А как, ты думаешь, я сюда выбрался? Меня бы ни за что в такое время не выпустили! — Так это побег? — Именно! — Да что с тобой такое сегодня, Сынмин? — Кончай болтать и слезай уже!       Побег из дома через окно был для Чонсу в новинку, но не пойти, он чувствовал, было бы ошибкой. И он в самом деле вылез из окна второго этажа по газовой трубе и выемкам в стене. Сынмин помог ему спуститься, подстраховав снизу.       Сынмину было уже тринадцать и он заметно подрос, так что наконец-то не глядел на вымахавшего еще три года назад Чонсу снизу вверх, а мог глядеть ему прямо в глаза. А Чонсу, взглянув в его глаза, видел будто живой огонь, теплый, трепещущий огонек костерка в походе, полном приключений.       Сынмин же, смеясь, будто не веря вообще, что это происходит, счастливо обнял его изо всех сил. — Ты с ума сошел, О Сынмин, — Чонсу тоже рассмеялся, когда Сынмин в ответ на это утвердительно кивнул. — Бежим скорее, пока нас не хватились! — и Сынмин, ловким прыжком перемахнув через забор, скрылся в лесу, побуждая Чонсу пуститься следом.       В ту ночь они отвязали лодку дяди Донгына и, взяв в руки каждый по веслу, выгнали ее на середину реки. Управившись, Сынмин уложил весло в лодку и улегся на спину на одно из дощатых сидений, опустив ноги в прохладную воду. Темная глубина реки пугала Чонсу, и он не стал повторять за ним, робко поджав ноги под себя, когда улегся на второе сидение. — Посмотри, как красиво, — шепнул Сынмин.       Чонсу взглянул вверх. В иссиня-черном небе над головой мерцали тысячи звезд, хороводом кружась вокруг полной луны. Ее волнистое отражение плавало на поверхности реки, которую Сынмин мутил, болтая ногами в воде. Вокруг стрекотали ночные насекомые и квакали разбуженные лягушки. Едва-едва было слышно, как шуршал кронами лес вокруг, встревоженный легким ветерком. Чонсу вдруг ощутил, что это было именно то, чего ему не хватало.       Сынмин полной грудью вдохнул свежий речной воздух и улегся поудобнее. Услышав шорох с его стороны, Чонсу отвлекся от звезд и обратил на него внимание. Взгляд Сынмина, по природе своей вечно скучающий, вдруг существенно изменился. В ярком свете полной луны Чонсу видел это отличие еще яснее, чем в лучах полуденного солнца. Он смотрел на звезды с необъятной нежностью, с молчаливым восхищением, и едва уловимо улыбался, купаясь в лунном свете. Отражения звезд дребезжали в его глазах, и он не отрывал от них взгляд ни на секунду, спокойно и размеренно дыша.       В тот самый момент Чонсу ощутил вдруг, что невыносимо сильно хочет стать звездами. В груди медленно разгорелся непривычный огонек. Тогда Чонсу впервые почувствовал, что хотел бы быть звездами, луной или чем угодно, лишь бы Сынмин хоть на мгновение взглянул на него таким же взглядом.       Чувство, которое возникло у него в груди, совершенно не испугало Чонсу. Удивило, не более. Напротив, ему вдруг показалось, что именно так и должно было быть. Ничего подобного этому чувству хотя бы издали за свои четырнадцать лет Чонсу не ощущал. Это было что-то совершенно новое, но очень правильное.       Говорить об этом Сынмину он не стал. Разумеется, Сынмин бы понял, а для чего еще нужны друзья? Чонсу скорее растерялся, нежели побоялся ему говорить. Как сказать о таком? Как подобрать слова? Может, стоит написать письмо? Размышлял Чонсу долго, очень долго, и вопрос того, как сказать Сынмину, что из-за него в груди горит огонек, сам собой был отложен на долгие несколько лет.       С каждым днем огонек горел все ярче, не обжигая жаром, а заботливо окутывая теплом, искрясь в кромешной темноте, когда было грустно. Каждый раз, когда доводилось коснуться Сынмина по любому поводу, Чонсу старался передать ему хотя бы немного тепла от огонька. Не зная, что еще делать с этим, он считал, что таким образом делает все возможное. Тем более, что это ничего не меняло. Чонсу продолжал молчать, а Сынмин продолжал взрослеть, хорошеть и совершенно ни о чем не догадываться.       Наверное, Чонсу и дальше оставался бы наедине со своим огоньком, если бы в один прекрасный день не случилось значительное кое-что.       Как известно, дни рождения в строгой семье О праздновались совсем не так, как в семье Ким. Вся ругань разом прекращалась, а именинник внезапно становился членом крепкой и дружной семьи. Это значило, что сей праздник обязательно отмечался почти что исключительно в ее кругу.       День рождения Сынмина вообще был особенным днем для них с Чонсу. Рожденные с разницей в одиннадцать с половиной месяцев, после этого дня они получали целых две недели, в которые их возраст уравнивался. Целых две недели, в которые Сынмин не мог дразнить Чонсу, в шутку называя его хёном, зная, что ему это не нравится! Целых две недели, в которые Сынмин имел почти полное право совершенно бессовестно подкалывать Чонсу по любому поводу, не думая о вежливости в адрес старшего! Целых две недели, а потом наступал день рождения Чонсу.       Свой семнадцатый день рождения Сынмин как обычно справил в кругу семьи. Чонсу тогда не смог присутствовать. Накануне отец и мать повздорили, и Чонсу, защищая ее, попал под горячую руку. Он был хорош в том, чтобы прятать синяки, но на лице так просто не спрячешь, а отец, к тому же, все не остывал несколько дней, потому Чонсу не рисковал упоминать о дне рождения Сынмина, и уж тем более не рисковал оставлять маму наедине с отцом. Однако для Сынмина день рождения без Чонсу не был настоящим днем рождения, поэтому для празднования с ним одним была назначена другая дата.       Спустя четыре дня после дня рождения Сынмина его родители и дед должны были уехать к родственникам, оставив дом на него одного. Более того, и семья Чонсу в этот день уезжала по делам, в которые Чонсу не хотел вникать. Лучше времени и придумать нельзя было.       Вечером того дня Сынмин праздновал свой день рождения уже по-взрослому: не с семьей, а в компании закадычного друга, старинного патефона с кучей пластинок и нескольких бутылок дорогого отцовского коньяка.       Прежде Чонсу никогда не выпивал, потому пил очень аккуратно, однако паинька О Сынмин умудрился напиться в стельку за считанный час. Чонсу все смеялся с того, как заплетался у Сынмина язык и краснели щеки. В определенный момент, когда Сынмину наскучило просто пить и смеяться, он встал, пошатнувшись, и переставил пластинку на другую, повеселее, пьяными руками едва ее не поломав. — Потанцуй со мной, Чонсу!       Живая ненавязчивая мелодия залила тонущую в свете закатного солнца комнату. Голова у Чонсу страшно кружилась, стоило только повернуть ею, потому он только улыбнулся и легонько замотал головой, отказывая и смеясь с того, как Сынмин, чьи ноги его совсем не держали, пытался двигаться в такт. — Ну же, Ким Чонсу, не будь занудой! Потанцуй со мной! — заканючил он, дернув Чонсу за руку пару раз. — У меня кружится голова, — ответил Чонсу, смеясь. — Ну и что? У меня тоже кружится! Знаешь, как кружится? Я совсем тебя не вижу! Ты все время улетаешь куда-то в потолок. — Что-что я делаю? — хохоча, переспросил Чонсу. — Ну улетаешь в потолок! Я вот смотрю на тебя, а ты раз! — и уезжаешь куда-то вверх вместе со всей комнатой. Я еще раз на тебя смотрю, а ты раз! — и снова к потолку.       Чонсу только смеялся. Он сам был пьян, но, видимо, все же был куда трезвее, поскольку Сынмин совсем не уезжал куда-то вверх на потолок. И танцевать Чонсу совсем не хотелось, скорее наоборот, хотелось прилечь и только смеяться, однако он подумал, что Сынмин, едва стоявший на ногах, мог легко потерять равновесие, упасть и пораниться, потому он все-таки согласился.       Разрешив Сынмину чуть неуклюже обхватить его за талию одной рукой, Чонсу умостил свою руку на его плече и позволил ему, взяв за другую руку, закружить его по комнате. Все вокруг сливалось воедино, сплывалось в нечеткие полосы, точно разбавленные водой краски, и только лицо Сынмина перед ним, нездорово румяное, нетрезво улыбающееся, оставалось четким. Живая мелодия то и дело перебивалась их смехом, прерывистым из-за сбитого дыхания. И хотя Чонсу был куда трезвее, от таких оживленных действий в какой-то момент и у него перед глазами все поплыло. Даже лицо Сынмина, до этого четкое, вдруг все задрожало, и Чонсу больше не мог удержать на нем взгляд. Пытаясь справиться с этим, он зажмурился что было силы и уже спустя секунду услышал грохот.       Ощутив боль, Чонсу открыл глаза. Потерявшись в пространстве, он, как оказалось, подвернул ногу и, утащив за собой и Сынмина, свалился на пол, ударившись о него затылком, попутно больно стукнувшись спиной о стол, на который они и налетели. Со стола скатилась пустая рюмка и, чудом не разбившись, приземлилась в полуметре от головы Чонсу. Он взглянул вверх на стол, и в ту же секунду с его края полился разлитый коньяк. «Хорошо, что врезались не в патефон», — подумал Чонсу. И правда.       Сынмин даже не обратил внимания ни на рюмку, ни на льющийся почти что на голову алкоголь. Он только смеялся, не в силах себя сдержать. Естественно, он-то не ударился! Чонсу принял весь удар на себя, прикрыв собой острый угол стола и послужив для Сынмина подушкой безопасности при падении. Признаться, соглашаясь на танец, чтобы Сынмин не упал и не поранился, Чонсу имел в виду совсем не это. Однако Сынмин так заразительно смеялся, что Чонсу совсем забыл о боли.       Сил подняться у Чонсу не было. Потолок кружился и дрожал, а нависающее сверху тело приятной тяжестью пригвоздило его к полу, и он только смеялся, думая о том, как нелепо все это выглядело. И Сынмин смеялся тоже, пока, наверное, и его мир вокруг не стал вертеться невыносимо сильно, и он, обессилев от веселья, не свалился прямо на Чонсу.       В ту же секунду его нос уткнулся Чонсу в шею. Сынмин медленно и очень продолжительно сделал глубокий вдох, — Чонсу слышал его тихий шорох правым ухом так отчетливо, будто патефон перестал играть сам собой, — а затем так же медленно выдохнул, скользнув горячим дыханием по чужой коже. Чонсу сразу не придал этому значения, однако когда Сынмин сделал так снова, на этот раз еще более продолжительно и жадно, все же заметил это и удивленно нахмурился. Затем к его шее скользнула теплая рука, огладив ее от ключиц до самого затылка, и кожу опалил еще один выдох, казалось, еще горячее, чем прежний. А теплая рука спустя еще мгновение, пройдясь по шероховатой коже кончиками пальцев, расстегнула сначала одну пуговицу на груди у Чонсу, а затем и вторую.       Признаться честно, Чонсу растерялся. А что еще делать при таких обстоятельствах, как не теряться? С одной стороны, Сынмин пока не сделал ничего осудительного, а с другой стороны, Чонсу прекрасно понимал, что происходит, и лежал, зажмурившись, повторяя про себя: «Хоть бы не поцеловал, хоть бы не поцеловал!». Конечно, Чонсу хотелось бы этого, но не так. Не сейчас, не здесь, не пьяными валяясь под столом, а когда Сынмин будет в здравом уме и сам решит, что ему это нужно. Придется ждать до скончания веков — пожалуйста! Однако Чонсу ни за что не согласился бы на это здесь и сейчас, а оттолкнуть Сынмина, льнущего к теплу его тела, дышащего так близко, что по коже проносится дрожь, у Чонсу не хватало духу — не давал тот самый огонек в груди, будь он неладен.       Но он не стал пользоваться случаем. Единственное, что позволил себе Чонсу — скрепить руки за спиной у Сынмина, чтобы тот не съехал на пол и не ударился. Больше ничего.       Зато Сынмину он позволил делать все, что ему требовалось. Быть может, в Чонсу взыграла доля эгоизма, и он позволял это, потому что знал, что Сынмин ни за что не поступит так на трезвую голову. Может быть, Чонсу хотел считать, что если он не будет к этому причастен, это не будет его ответственностью и не будет считаться преступлением.       Сынмин дышал горячо и прерывисто. Его руки скользили по плечам Чонсу под рубашкой, щекотали шею, гладили по волосам на затылке, шуршали за ушами, пылающими, точно раскаленные угли. Каждый раз, утыкаясь носом в его шею, Сынмин точно нарочно задевал ее губами, — Чонсу, даже зажмурившись и попытавшись мысленно отстраниться от происходящего, чувствовал каждый миллиметр их теплой кожи, — и с каждым касанием дышал все тяжелее. Однако позже касания его стали мягче и невесомее, а сам он, не поднимая головы, слез с Чонсу и, умостив голову на его плече, пригрелся сбоку. — Чонсу, — в полголоса произнес он. — Что? — голос Чонсу не слушался, и вместо вопроса он смог издать только сдавленный хрип, но Сынмин не ответил и на это.       В какой-то момент Чонсу показалось, что Сынмин задремал. Он дышал все так же тяжело и быстро, почти загнанно, слегка успокоившись только со временем, но одна его рука, что мягко касалась затылка Чонсу, больше совсем не двигалась. Чонсу продолжал обнимать его и не знал, как вести себя дальше. Встать не было сил. Ноги были совсем ватные от прикосновений, а голова немыслимо кружилась из-за количества выпитого алкоголя. А из-за него ли?       Когда Чонсу решил, что спать, валяясь под столом, — это как минимум неудобно, и попытался привстать, чтобы подняться на ноги и оттащить Сынмина в кровать, он вдруг ощутил, как чужие пальцы на затылке с оттяжкой запутались в его волосах, а по бедру его с требовательным напором, шурша еле различимо в воспроизводимой патефоном мелодии, прошлась ткань брюк Сынмина. Затем снова, стукнувшись ремнем о ремень. И когда Сынмин, прижавшись сильнее и повторив это движение еще несколько раз, едва слышно простонал, Чонсу сковал ступор. Внезапно все, что происходило до этого, перестало казаться Чонсу таким уж серьезным. Вот что в самом деле было серьезно. Вот уж чего Чонсу точно не ждал от дружеской попойки. Может, был наивен и не был предусмотрителен, но правда не ждал.       Огонек в груди полыхал лесным пожаром, и каждый шумный вздох Сынмина, каждое его движение подливало в него горючего. Чонсу почти не мог дышать. Все, о чем он думал, — это то, что Сынмина нужно остановить. Сейчас не время и не место. Но Сынмин так беспомощно жался ближе, так загнанно дышал, скулил и хныкал с каждым движением, что у него снова не хватило сил, и он решил, что позволит Сынмину и это, если ему это нужно, но сам и пальцем его не коснется. И он и в самом деле не касался, не считая того, как неосознанно он прижимал Сынмина к себе той рукой, которой его придерживал.       Все тело было ватное, и Чонсу вообще проклинал себя за то, что согласился прийти. Проклинал то, как обжигающе горел треклятый огонек в груди. Проклинал то, как мучительно сильно рука просилась влезть под ткань его собственных брюк. Чонсу изо всех сил жмурился, цепляясь ногтями свободной руки за дощатый пол, пока вслушивался в сбивчивый ритм Сынмина, пока чужие ладони скользили по его щекам, пока голос Сынмина и его рваные вдохи сливались с клятой мелодией из клятого патефона.       Но как бы сильно Чонсу ни старался отстраниться от происходящего, сколько бы ни жмурился и ни царапал ногтями пол, в голову все равно лезло всякое бесстыдство. Должно быть, тяжело разбираться с этим вот так, не используя рук. Вместо того, чтобы помочь себе, Сынмин трепетно путал пальцы в волосах Чонсу. И Чонсу подумал, что если бы это происходило не так и не сейчас, он бы без раздумий сделал это для него сам, если бы он попросил, но сейчас и здесь он только сосредоточенно царапал пол. Сдаться — значит, причинить Сынмину вред, а Чонсу никогда бы не посмел.       Чонсу усердно думал о жаркой погоде за окном, о лесе, о белках, живущих в кронах его деревьев, о реке, что текла за ним, о рыбе, что плескалась в ее водах, о лягушках, что квакали на ее берегу, о насекомых, что стрекотали в зарослях рогоза, о небе, что нависало над рекой, о звездах, мерцавших в его глубине, и потерялся, пока пытался вспомнить, что там дальше, еще дальше, за звездами. Только тогда комната вдруг стихла. Запись на пластинке закончилась, а Сынмин, замерев вдруг, прижался еще ближе, что было силы вцепившись в плечо Чонсу, и сдавленно вскрикнул, задышав громче, тяжелее и медленнее. Чонсу вспомнил, что за звездами была непроглядная тьма, а в ней — планеты, груды камней и кучи космической пыли, и целые галактики, в которых, наверное, на чьей-то другой планете над рекой мерцают звезды и растет населенный любопытными белками лес.       Тогда, в полной тишине, вырвав Чонсу из раздумий о далеких вселенных, Сынмин впервые за все это время подал голос. — Чонсу, — вдруг негромко отозвался он, тяжело дыша, — мой Чонсу.       «Мой Чонсу». Вот только этого еще не хватало, подумал Чонсу. Подумал, и что было сил обнял Сынмина, уткнувшись носом в его макушку, а решив отпустить, обнаружил, что тот уже спит без задних ног.       Оставлять его в таком состоянии в доме было нельзя — ему влетело бы от отца. Голова у Чонсу худо-бедно прекратила кружиться, и он, оставив Сынмина лежать на полу и игнорируя дрожь в коленях, кое-как встал и принялся заметать следы преступлений. Положил на место пластинку, прибрался на столе, вытер пол и спрятал пустые бутылки на чердак дома семьи О, решив, что туда полезут искать в самую последнюю очередь. После этого Чонсу взвалил руку Сынмина себе на плечо и потащил его к себе домой. По дороге бедолагу тошнило, и Чонсу пришлось одолжить ему свою одежду, которую он почему-то так и не вернул. Переодев его, Чонсу задернул шторы в своей комнате, уложил Сынмина в свою постель, а сам уснул сидя на полу у кровати.       Следующее утро выдалось не очень. Голова у Чонсу бесчеловечно раскалывалась. Сынмин тогда и сам проснулся совершенно разбитый. Наутро он совершенно ничего не помнил, а Чонсу еще долго-долго краснел, сталкиваясь с ним взглядом глаза в глаза.       Говорить Сынмину о произошедшем Чонсу, разумеется, не стал, однако подметил, что, вероятно, открыл для себя его большой секрет. Про себя он, бывало, в шутку подумывал о том, что же Сынмин вытворяет, когда он один, ежели он умудрился учудить такое в его присутствии. А сам он, впрочем, еще достаточно продолжительное время чувствовал тепло Сынмина на своем бедре, стоило ему только оказаться в одиночестве. Порой это даже мешало спать.       Каким был О Сынмин? Скрытным, как оказалось. Недоверчивым, как выяснилось. После дня рождения Сынмина Чонсу стал пристально за ним наблюдать. Каждая мелочь в его поведении теперь говорила с Чонсу совершенно другим языком. Каждый его взгляд Чонсу теперь трактовал иначе, и ловил его на себе так часто, что удивлялся даже, как мог не замечать его раньше. В речи Сынмина для Чонсу вдруг стала понятна особенная теплота. Раньше он списывал ее на доброе дружеское к нему отношение, но не теперь. И все его прикосновения, все его слова теперь имели для Чонсу абсолютно другой смысл.       Один из таких случаев Чонсу отчего-то на всю жизнь запомнил. — Будешь так пялиться — дыру во мне прожжешь. — Кто сказал тебе, что я на тебя смотрю? Я смотрю на рубашку! У твоей матери золотые руки.       Чонсу поправил ворот рубашки и попытался застегнуть пуговку на рукаве. Одной рукой выходило не очень.       Сынмин сидел на полу у открытого шкафа, поджав под себя ноги, и глаз с Чонсу не сводил. Рядом с Сынмином на полу валялись две разные пары туфлей Чонсу, а на кровати, уже смятые, лежали несколько разных рубашек. Чонсу, уже который час стоя перед зеркалом в единственных своих парадных брюках, подбирал костюм на случай одного из дней рождения пожилого господина О, на которых Чонсу всегда был желанным гостем, поскольку старику обычно не смели перечить. — Ты так до завтра с ним провозишься, — Сынмин закатил глаза, указав на рукав Чонсу. — Подойди ко мне, я застегну.       Цокнув языком, Чонсу сдался и подошел, протянув Сынмину руку. Тот осторожно взялся за нее и застегнул пуговку на рукаве. — Забудь про остальные рубашки, — сказал Сынмин, сосредоточенно возясь с пуговкой на другом рукаве, которая, почему-то, не хотела поддаваться так же легко, как первая, — эта сидит на тебе лучше остальных. Ты в ней очень красивый. — Что ты сказал?       Сынмин медленно отпустил руку Чонсу, разобравшись и со вторым рукавом. — Я сказал, что ты очень красивый.       Чонсу присел на пол рядом, пытливо прищурившись и ехидно улыбнувшись. — Ты сказал, что я красивый, — повторил он, точно смакуя на вкус. — Что? — Сынмин нахмурился и тут же дал заднюю. — В рубашке! Я сказал, что ты красивый в этой рубашке! Она хорошо на тебе сидит, вот что я сказал! Что она лучше остальных и что выглядишь ты в ней хорошо! Я не это имел в виду!       Каким был О Сынмин? Виртуозным обманщиком. Не напейся он тогда на дне рождения — и Чонсу и дальше бы ни о чем не догадывался. Ей-богу, он, наивная душа, поверил бы, что дело в рубашке.       Однако он все знал и все понимал. Теперь Чонсу знал, что Сынмин смотрит на него точно так же, как на звезды.       Больше он не был растерян, потому что был уверен, что не только в его груди горит огонек. Это значило, что какими бы словами Чонсу ни высказался, Сынмин бы понял все равно. И Чонсу однажды решил, что не хочет больше держать огонек в тайне. Он корил себя за то, сколько времени потерял, но подумал, что этому пора положить конец.       После дня рождения господина О, ради которого Чонсу так старательно выряжался, Сынмину в голову взбрело отправиться в лес с палатками на несколько дней. Ловить рыбу в реке и готовить на костре, наблюдать за белками, собирать ягоды в лесу и носиться по полянам. Идея была отличной, как и все идеи Сынмина, которые касались вылазки куда-нибудь, где ни один из их проклятых отцов не сумел бы их достать. Тогда-то Чонсу и решил взять все в свои руки. — Сынмин? Сынмин, зачем-то точивший веточку куском стекла, поднял голову. Дрожащий костерок пускал по его щекам танцующие тени. — Чего? — спросил он. — Если я признаюсь тебе в чем-то… в чем-то, что может тебя сильно удивить или даже огорчить, ты позволишь мне рассказать?       Сынмин только улыбнулся, положив стеклышко и веточку на землю и подсев ближе. — Что же может огорчить меня? — тихонько засмеялся он. — Разве что ты хочешь сказать, что все эти годы терпеть меня не мог. — Нет, не хочу, — Чонсу замотал головой. — Это другое.       Бах!       Громкий звук вдруг силой вырвал Чонсу из воспоминаний. Он даже подпрыгнул было на месте, от неожиданности едва не свалившись с подоконника второго этажа прямо на траву во дворе. На первом этаже дома точно что-то взорвалось, после чего донесся раздраженный голос Гониля. Чонсу нравилось замечать, как Гониль то и дело громко ругается, пока рядом никого нет. Ну, по крайней мере, как ему кажется.       Вынырнув наконец из раздумий, Чонсу подумал, что уделяет воспоминаниям о Сынмине слишком много сил и времени. При всей его любви к ним, они ему, откровенно говоря, мешали. Назойливые, цепкие, как репейник, они влезали в голову и не отпускали Чонсу целыми днями, заставляя его пустую грудь ныть тупой болью. И Чонсу решил, что с этим пора завязывать. От Сынмина, как и от него самого, осталось только имя и надгробная плита.       Каким был О Сынмин? Растерянным. Напряженным, испуганным и очень печальным. По крайней мере, в тот день, когда Чонсу видел его в последний раз.

***

— Тебе стоило заставить их помогать, — заметил Чонсу, усевшись рядом на диван.       Гониль сидел в гостиной на диване перед маленьким столиком и увлеченно строгал из тыковок фонарики. Настроение у него было отвратное. Он посчитал, должно быть, что большие тыквы — это морока, потому набрал в магазине крохотных, размером с два кулачка, но побольше. Идея была палкой о двух концах. С одной стороны, тыковок было так много, что Гониль ворчал себе под нос и ругался самыми изощренными ругательствами, вырезая одну за другой и не видя им конца, а с другой стороны, тыковки были такими маленькими и милыми, что фонарики из них получались отличные. В такую тыковку в аккурат помещалась маленькая свечка.       Чонсу опустил голову Гонилю на плечо и закрыл глаза, периодически хихикая, когда тот ругался снова и снова. Рядом с Гонилем, даже ворчащим и ругающимся, было спокойно. В голове вдруг становилось тихо-тихо и дышать становилось легко. Он даже повеселел, хотя пару минут назад настроение было совсем замогильным. Как Гонилю это удавалось? Знал бы он, какой невероятный талант у него есть — поднимать Чонсу настроение даже в самых безнадежных случаях!       Громкий звук, что помешал Чонсу с головой нырнуть в зыбучие пески воспоминаний, был звуком лопнувшего воздушного шара. Даже при Гониле дом все еще был достаточно пуст, и эхо в нем было чудовищное. Как Чонсу узнал потом, понаблюдав за работой Гониля немножко, периодически он отвлекался от злосчастных тыковок, сменяя род деятельности на что-то другое. В тот раз он взялся надувать шары, и один лопнул прямо у него перед носом, оттого-то он и испугался.       Если бы Чонсу мог разделить с ним обязанности, он бы, разумеется, разделил. Если бы только мог! К несчастью, Гониль остался с этой бедой один на один. Для Чонсу не было сюрпризом то, что ни Джуён, ни Джисок не вызвались ему помочь. Его бы скорее удивило, если бы они добровольно здесь объявились. Их страх перед домом был сильнее, и Чонсу вообще не понимал, как они собираются войти сюда во время вечеринки уже через пару часов. От себя они пообещали только принести что-нибудь: Джуён — поесть, а Джисок — выпить. Никто из них не желал помогать с украшением дома.       С Хёнджуном, самым интересным для Чонсу человеком на данный момент, ситуация была совсем другой. На следующий день после того, как вечеринка была условлена, он сам позвонил Гонилю и сказал, что поможет все устроить. Однако планы изменились, и вчера он только привез Гонилю пару коробок с украшениями. Он пообещал, что успеет к вечеринке, но приехать раньше и помочь украсить дом у него никак не получилось бы.       Поэтому Гониль уже битых несколько часов ковырял тыковки в одиночестве, с сочувствующе вздыхающим Чонсу под боком. — Эх, жаль, не умею надувать шары, — бормотал он. — Или вон, тыквы вырезать. Жаль, не удержу в руке ножа. Вижу, как они тебе опостылели. Наверное, и сам уже не рад, что все это затеял, да? А я вот счастлив почти. В моем доме вечеринок отродясь не было. Отец не любил праздники, никакие праздники, представляешь? Здесь было еще тоскливее, чем в тюрьме. А потом дом опустел. Я же говорил, что с тобой здесь будет поживее! Не поселись ты здесь, я бы умер снова от скуки.       У Гониля оставалось всего две тыковки, но они были настолько маленькими и их было настолько неудобно вырезать, что каждая была сущей морокой. Он все встряхивал уставшие руки и периодически откидывался на спинку дивана, чтобы немного отдохнуть. Когда он снова устроил такой маленький перерыв, Чонсу горячо поцеловал его в уголок губ. — У тебя получится! — погладив Гониля по щеке, прошептал он.       Ему показалось, что поцелуй в уголок губ не слишком бесстыдный, чтобы вызвать у него чувство вины, но и не достаточно безобидный, чтобы не справиться с тем чувством, которое Чонсу стремился передать.       Подумав, что Гониль провозится с тыковками еще минимум минут сорок, Чонсу улегся на диван, умостив голову у Гониля на коленях, и стал сосредоточенно наблюдать за ним снизу вверх. — Ты смешной отсюда, с этого ракурса, — подметил он, улыбнувшись.       Когда руки Гониля снова занялись тыковкой, Чонсу стал увлеченно разглядывать их. Крепкие руки, должны быть сильными. Интересно, каково рукопожатие с ним. Джисок говорил, у него теплые руки. Они выглядят очень ухоженными. Когда Гониль успевает? Чонсу подумал, что если бы поменьше носился невесть где невесть с кем, то знал бы и это.       Чонсу осознал вдруг, что жалеет о том, что умер, что не может сейчас быть жив, чтобы пожать эту крепкую теплую ладонь, и очень расстроился. Затем он вспомнил, что не дожил бы до этих дней, даже если бы выжил в пожаре, и прекратил огорчаться понапрасну.       Глядя на Гониля, Чонсу все время ощущал в груди интересное чувство. Слишком живое чувство для настолько мертвого. Чонсу чувствовал тепло. Согревающее и будто обволакивающее все ребра изнутри. Успокаивающе потрескивающее, будто походный костерок. Чонсу такое чувствовал лишь однажды.       Он не знал, может ли в пустой, истлевшей груди все еще гореть огонек. Может ли Чонсу чувствовать его тепло, если не может чувствовать тепла вовсе? Тот ли это огонек? А огонек ли это вообще? Что это такое? Может, Чонсу просто хочется, чтобы это чувство было тем самым огоньком, иначе он просто сойдет с ума от одиночества. Может, он просто забыл в очередной раз, что он такое.       Говорят, когда человек теряет конечность, он может еще долго чувствовать фантомные боли в ней. Могло ли это тепло быть фантомной болью от всего того, что Чонсу потерял? — Если честно, у меня пренеприятнейшее предчувствие, — отвлекшись от мыслей, сказал Чонсу спустя долгое время. — Настроение почти хорошее, но предчувствие все равно неприятное. Я рад вечеринке, рад, что ты приводишь сюда друзей и все такое прочее, но у меня ощущение, что все пойдет не так, как должно. Хотя что может пойти не так, да? Обычные посиделки в компании друзей, правда? Ты скажешь, что правда, а у меня все равно предчувствие гадкое. Смерть отбила мне совесть, но в отместку дала уйму интересных способностей вроде хождения сквозь стены и так далее. Может, она мне и шестое чувство открыла?       Гониля не заботило ни шестое чувство Чонсу, ни его беспочвенные опасения. Он откинул в сторону ножик и радостно потянулся. Последний фонарик был вырезан, последняя тыковка была выпотрошена. Гониль встал, и Чонсу, потерявший опору, упал на диван.       Затем Гониль расставил все фонарики по углам, и Чонсу не понравилось, как он это сделал. Нет, идея с маленькими тыквами была отличной, но их было слишком много. Когда Гониль зажег в каждой из них свечу, в комнате стало слишком светло. Совершенно не подходило атмосфере праздника. Судя по тому, как он скривился, осматривая гостиную, он тоже так считал. По крайней мере, ситуацию спасали украшения, привезенные Хёнджуном. Под потолком отлично смотрелись искусственные паутинки, на стенах там и тут висели бумажные гирлянды, на столе сидели трое пластмассовых пауков, а на диване — заботливо усаженный туда скелет в простынях, залитых искуственной кровью. Все портило только изобилие фонарей. При таком ярком свете совсем не страшно.       Пока Чонсу, отвлекшись от фонариков, разглядывал пустые глазницы скелета на диване и увлеченно показывал ему язык, Гониль вдруг бросил взгляд на часы на стене, затем оделся, взял в руки одну из тыковок, положил в карман зажигалку и почти было заставил Чонсу гнаться за ним сквозь стену. — Подожди меня! — запоздало крикнул он, едва успев проскочить в дверной проем. — Это невежливо! Нельзя так хлопать дверью перед лицом у людей!       Взглянув на него, целенаправленно куда-то шагающего и сосредоточенно задумавшегося, Чонсу пришел к выводу, что Гониль о поступке не сожалел. — Ты хоть бы раз мне ответил! — пробурчал Чонсу. — Я будто со стеной разговариваю. Не отвечать, когда с тобой разговаривают, — это тоже невежливо, Гониль-хён! Видишь, я учтив с тобой, потому что ты старше, даже несмотря на то, что ты меня не слышишь, а ты? Эх, стыдоба…       Ворчать для того, чтобы просто поворчать, было одним из хобби Чонсу. Однако, отвлекшись от ворчаний, он заметил, что они направлялись в лес. — Что же мы там забыли? — спросил Чонсу, хотя сам уже знал ответ. — Мы успеем вернуться к вечеринке? Мало ли, вдруг ты снова решишь заплутать в лесу? Дорогу-то хоть запомнил?       Как оказалось, Гониль хорошо запомнил дорогу в прошлый раз, но в прошлый раз было темно, и Гониль с его помощью шел не в лес, а из него, а в таком ключе дорогу запомнить куда сложнее, так что Чонсу сделал вывод, что Гониль ходил в лес без него по меньшей мере один раз при свете дня, и это отчего-то согревало ему душу.       Он в самом деле знал, куда шел. До могилы Чонсу они добрались за положенные десять с лишним минут вместо тех двух часов, которые Гониль блуждал в прошлый раз. Чонсу улыбнулся, глядя на нее. У плиты было чистенько, точно прибрано только что, и даже осенний лес почему-то не смел сорить под ней опавшей листвой и сухими веточками. — Как часто ты здесь бываешь, пока я не вижу? — удивленно спросил Чонсу. — Пора мне прекращать, пожалуй, носиться за твоим кавалером и его кавалером, у тебя тоже здесь интересно! Хотя у них, конечно, куда занятнее. Я ведь не рассказывал тебе? Рассказывал, конечно, но не все. Они ведь нашли в доме Джисока… — Здравствуй, друг, — тепло улыбнулся Гониль, опустив ладонь на надгробие и похлопав по нему, точно по плечу старого товарища. — Никак не пойму, зачем ты сюда ходишь, — Чонсу уселся рядом с могилой на землю, одернув рукава обожженной рубахи. — Если ты, добрая душа, приходишь сюда, чтобы я не тосковал в одиночестве, и рассказываешь мне разные истории, то спешу огорчить, ведь я ни одной из них здесь не слышу. Я живу в доме, а здесь только груда костей. Болтай со мной дома! Вот станешь болтать со мной — и я перестану сбегать к Джисоку в дом и подглядывать за тем, как он соблазняет твоего кавалера! Ты же вечно молчишь, я умираю от скуки! — У меня сегодня вечеринка с друзьями, — сказал Гониль, опустив тыковку на землю перед надгробием. — Праздник, так сказать. Я решил и тебе немного праздника принести. — Ты в самом деле тащил ее сюда, чтобы оставить на моей могиле? — улыбнулся Чонсу. — Правда думаешь, что я увижу? Откуда в тебе столько доброты? — Сто лет вырезал эти тыквы дурацкие! — пожаловался Гониль. — Хорошо, что хоть вышли красивыми.       Сказав это, Гониль достал из кармана маленькую свечку, поместил ее внутрь тыковки и поджег фитилек. Тыквенные глазки загорелись ярким теплым светом. — Смотри, какая! — радостно сказал Гониль, явно довольный своей работой. — Ее, правда, ветер задует, но пусть погорит немного, хотя бы пока я здесь. — Очень красиво, хён, — пробормотал Чонсу, глядя, как в тыковке пляшет огонек. — Я не очень настроен на праздник, если честно, — признался Гониль, тоже усевшись рядом с могилой прямо на землю. — Я не смог отказать только потому, что это была… ну, ты понимаешь… его идея. Вообще так-то у меня никакого желания праздновать что-либо нет, но они сказали, что хотят помимо этого отметить еще и мое новоселье, и все такое… Я уже больше месяца здесь живу, а они новоселье отмечать собрались! Странные они. В общем, ничего праздновать я не хочу, но неудобно было отказывать. — Я бы объяснил тебе, зачем они это затеяли, но это долгая история, которую ты все равно не услышишь, — вздохнул Чонсу. — Мы будем вчетвером, — продолжал рассказывать Гониль. — Я, он, мой лучший друг и мой сосед. Последний вообще не понимаю, как к нам прибился. Он неплохой парень, но мы разговаривали всего-то раз или два, а тут уже празднуем вместе. Оказалось, что он знаком с моим Джуёном. Он-то его и привел. — «Твоим» Джуёном? Вот еще! — фыркнул Чонсу. — Никакой он не твой! Не зови его так при мне! — Тебе, наверное, надоело каждый раз о нем слушать, да? — понимающе вздохнул Гониль. — Каждый раз? Ты что же, каждый раз здесь трещишь о Джуёне? — воскликнул Чонсу. — Это же сколько всего я пропустил! Говорил же тебе, рассказывай дома! — Мне тоже надоело о нем говорить, — Гониль опустил глаза. — Это самая скучная история любви из всех, что я могу тебе рассказать. Я вижу его пару раз в неделю. Он делает вид, что понимает все, чему я его учу, а затем уходит. Потом приходит снова, снова делает вид и уходит. И так каждый раз. Я только смотрю на него, как дурак набитый, пялюсь все время, что аж дыхание спирает, и все. Ничего больше. Я попытался раз позвать его на свидание, и у меня ничего не вышло, а больше я не пытался, потому что трус. — Страх быть отвергнутым не делает тебя плохим человеком. Тем более, что страх-то вполне оправдан. Он и в самом деле тебя отвергнет, стоит только попытаться. Ты не трус. Трус не попытался бы и в первый раз. Ты просто знаешь, что тебя ждет. Ты же видишь, что он не смотрит на тебя так же, как ты на него.       Чонсу сразу вспомнились сверкающие глаза Джуёна, когда перед ним, кружась с ним в танце в свете свечей на чердаке, смеялся Джисок. — Не все же получать то, что хочется, правда? — живо сказал Гониль, попытавшись себя приободрить. — У тебя ведь тоже, наверное, было много всего, чего ты хотел, но так и не получил, да? — Немного, но достаточно, чтобы тебя понять, — невесело усмехнулся Чонсу. — Например, счастливая спокойная старость, — продолжал Гониль, глядя на даты на надгробии. — Что-то отняло ее у тебя. Или кто-то. Черт знает, от чего ты умер. Но готов поспорить, что ты не хотел умирать так рано.       Чонсу тоже взглянул на даты. Взглянул только бегло, смотреть на них было неприятно. Он никогда всерьез не задумывался о старости и том, как провел бы ее, если бы все сложилось иначе, а теперь, когда задумался, на душе стало еще гаже, чем было все годы до этого. — Пойдем домой, а? Право слово, если ты еще раз решишь заблудиться, то опоздаешь на собственную вечеринку, — сказал Чонсу, поднявшись и отряхнувшись. — Вставай, хён! Нечего дружбу с мертвыми заводить, тебя ждут живые! Вставай и пойдем! — Темнеет уже, — заметил Гониль. — Мне нужно обратно. Я приду потом еще, ладно? Оставлю тебе тыковку, чтобы ты отметил с нами. Может, кто-то из диких зверей потом решит ее съесть. Здесь вообще есть дикие звери? — Раньше водились лисы, ежей была тьма тьмущая, какие-то лесные змейки здесь жили, Сынмин в них хорошо разбирался, — ответил Чонсу. — Ах да, и белки. — Не знаешь, белочки едят тыквы? — спросил Гониль, задумавшись. — Я вот понятия не имею. Птицы, может, едят. В любом случае, кто-нибудь да съест. — Это ты мне подарок принес или корм для зверей? — рассмеялся Чонсу. — Джентльмен из тебя никудышный. — Я помню, что обещал тебе цветы, но пока только тыковка, — вздохнул Гониль, затем поднялся на ноги и отряхнул с себя нацеплявшиеся веточки. — Я не силен в цветах. Как только разберусь, что к чему, высажу у тебя здесь что-то, чтоб круглый год цвело. Тогда здесь никогда не будет так тоскливо. Ну, пока, друг!       Гониль живо развернулся на пятках и уверенно зашагал в сторону выхода из леса, абсолютно не нуждаясь ни в чьей помощи и предводительстве. — Почему ты зовешь это другом? — нахмурившись, пробормотал Чонсу, последовав за ним.       То, как Гониль звал другом надгробную плиту незнакомого ему человека, звучало неправильно и невыносимо одиноко.       Почему так? Разве у Гониля не хватает живых друзей?

***

      Чонсу не ожидал большого веселья от компании четырех малознакомых между собой людей, но сильно об этом не переживал. Даже скучная вечеринка все равно лучше, чем никакой.       Дожидаясь гостей, Гониль облачился в черный плащ и надел на голову смешной такой ободок с лохматыми пауками на пружинках. Издалека они выглядели просто как комки шерсти, но вблизи, когда можно было разглядеть их мохнатые неровные лапки, они были еще уморительнее. Когда Гониль шевелился, они ходили ходуном на пружинках и забавно трясли лапами. Он долго выбирал между ободком с пауками и маньячьей маской, и, кажется, сделал правильный выбор.       Чонсу же в это время смотрел в окно, выглядывая кого-нибудь знакомого, и противно хихикал с костюма Гониля. Ему было жаль, что он не мог тоже облачиться во что-нибудь страшное — или смешное? — и присоединиться к празднику. Хотя что может быть более подходящим, чем быть настоящим призраком на страшной вечеринке?       Когда в окне появилась-таки знакомая фигура, а за ней еще одна, Чонсу подбежал к двери, чтобы встретить их первыми. Стук в дверь, ее легкий скрип — и на пороге возникли двое в таких же черных плащах, как и у Гониля. Не сумев сдержать смешок, Чонсу сделал вывод, что и они не шибко заморачивались по поводу этой встречи и напялили первое попавшееся. — Хён! Какие у тебя классные уши! — очень очевидно прячась за спиной Джисока, воскликнул Джуён. — Ты что, совсем? Какие ж это уши? Это пауки, у них же лапы! — нахмурился Джисок и обратился к Гонилю: — Его продуло по дороге, не обращай внимания. — Сам ты «продуло»! — Джуён стукнул его по спине. — Так и будете на пороге ругаться, или, может, зайдете? — улыбнулся в ответ Гониль. — Не одному мне, значит, ваше общение сплошной руганью кажется, — сказал Чонсу, когда гости вошли внутрь и повесили куртки на вешалку у двери. — Вы опять вдвоем, — заметил Гониль. — Давно знакомы? — Не особо, — Джуён пожал плечами. — Кстати, я подумал, что проще будет заказать доставку еды, чем тащить ее с собой, и подбил Джисока на то же самое, так что все приедет чуть позже. — Вообще, я его по дороге встретил, — сказал Джисок, хотя Чонсу показалось, что это неправда. — Поэтому мы вдвоем пришли. Мы не то чтобы собирались…       Чонсу вдруг вспомнилось, что Джуён рассказал Джисоку про чувства Гониля, и подумалось, что он, должно быть, чувствовал себя неудобно, прийдя в компании его предмета обожания. Тогда все вранье было очень оправданным. Чонсу пожал плечами и плюхнулся на диван рядом со страшно полюбившимся ему скелетом в окровавленных простынях. — А где твой друг? — спросил Джуён, когда Гониль включал музыку. — Думаю, он опоздает, — ответил Гониль отстраненно. — Он всегда опаздывает, но ненадолго.       Чонсу ждал прибытия Хёнджуна больше всех. Все были ему уже так или иначе знакомы, но не он. Прежде всего, Чонсу вообще были безумно интересны люди, а особенно незнакомые, которых здесь ему, за долгие годы изучившему, наверное, всех и каждого во всей округе, ужасно не хватало. Но не только поэтому Чонсу так его ждал. Он где-то слышал, что на тех, кто тебе нравится, стоит посмотреть в определенных обстоятельствах, среди которых был пункт про компанию друзей. Кто мог бы подойти для этого лучше, как не лучший друг Гониля?       Хёнджун приехал уже после двух курьеров с едой и выпивкой, но виноват в этом не был. В эту глушь добраться общественным транспортом было настоящим приключением, а добраться вовремя — невыполнимой миссией. Он снял куртку и предстал перед всеми в черном костюме и залитой искусственной кровью белоснежной рубашке и улыбнулся, сверкнув накладными клыками. Чонсу пригляделся получше и заметил, что в груди у него будто бы насквозь торчал деревянный кол. А приглядевшись еще лучше, он увидел, что на поясе у Хёнджуна все так же был пристегнут синий игрушечный зайчик.       Его костюм определенно был самым лучшим, но страха Хёнджун не вызывал. Кожа его была мертвенно-бледной, но взгляд у него был растерянный, а улыбка совсем детская, не вампирская, а очень теплая. Он производил отличное впечатление хорошего мальчика. Чонсу подумал, что это точно пригодится Хёнджуну в жизни. — Дай гляну поближе! — Джисок вскочил с места, едва рассмотрев кол у Хёнджуна в груди. — Отличный костюм! — улыбнулся Джуён. — Я говорил, что Хёнджуну нравятся такие вещи, — Гониль улыбнулся тоже. — Я Джисок, — ощупав костюм Хёнджуна со всех сторон, представился Джисок, протянув ему руку. — Костюм — отпад! Как настоящий! — Спасибо, — Хёнджун заметно застеснялся и постарался поскорее прибиться к Гонилю. — Джуён, — представился Джуён, тоже протянув ему ладонь. — В прошлый раз мы не знакомились. Костюм мертвого вампира — это очень здорово. — Я Хёнджун, — ответил он, уцепив Гониля за локоток. — А я Чонсу, — улыбнувшись, Чонсу представился тоже.       Любопытства ради он коснулся руки Хёнджуна, но тот не отдернул ее, как отдергивали все до него. Не почувствовал? Или не боится?       Познакомившись со всеми, Хёнджун снял с плеч рюкзак и поставил на пол рядом с диваном. Что-то внутри различимо стукнуло друг о друга. — Что ты принес? — спросил Гониль, доставая из холодильника напитки. — Пока не скажу, — Хёнджун загадочно сверкнул глазами. — Сейчас слишком светло, позже. — Я проделывал это здесь почти со всеми, а с тобой еще не доводилось, — сказал Чонсу ему на ухо. — Поправь волосы, если слышишь меня.       Хёнджун на это никак не отреагировал, что было вполне ожидаемо. — Никто из них меня не слышит, они не узнают, если ты это сделаешь, — заверил Чонсу. — Поправь волосы, если слышишь, что я говорю.       Ничего. Чонсу только фыркнул. — Тоска зеленая! — пробурчал он. — Напридумывают сказок про призраков, где все их слышат и боятся, а ты верь и разочаровывайся! Вот хоть бы кто, хоть бы раз ответил! Какие же вы все… — Предлагаю посмотреть фильм ужасов, раз для того, что принес Хёнджун, еще слишком рано, — оживившись, сказал Джисок, сделав пару глотков из алюминиевой баночки. — Я боюсь таких, — театрально всхлипнул Джуён. — Кого «таких»? — смеясь, спросил Гониль. — Фильмов или таких вот всяких, кто таскает в рюкзаках невесть что, что при свете дня доставать нельзя? — Помалкивал бы ты, вдруг там еще один кол, — усмехнулся Чонсу. — Я знаю кучу хороших фильмов! Тащи ноутбук, хён, я найду! — живо ответил Хёнджун.       Гониль кивнул и ушел наверх за ноутбуком. Стоило ему скрыться, как Джуён потрогал Джисока за плечо, чтобы обратить на себя его внимание, и перешел на шепот. — Что будем делать? — спросил он. — Пока не знаю, — ответил Джисок. — О чем вы? — спросил Хёнджун, что сидел рядом и все слышал. — У нас есть одно дело, — Джуён попытался объяснить, какое, но шаги по лестнице приблизились, и ему пришлось замолчать. Догадливый Хёнджун не стал расспрашивать при Гониле, но на этих двоих стал поглядывать косо.       Когда Гониль вернулся с ноутбуком, Чонсу узнал, что юные детективы Шерлок Квак и доктор Ли на деле самые настоящие трусишки. Фильм, который выбрал Хёнджун, не был слишком уж страшным, — Чонсу испугался всего раз, да и то от неожиданности, — но держал отличную атмосферу, как раз подходившую празднику. Джуёну такая атмосфера была явно не по душе, и он то и дело прятался, утыкаясь носом в плечо Джисока, который и сам смотрел фильм сквозь пальцы и неосознанно прижимался поближе. Глядя на них, Чонсу подумал, как это здорово — иметь плечо, за которым можно спрятаться, если тебе страшно.       Хёнджуна же, напротив, ничего не пугало. Вот уж для кого придумали такие фильмы и такие праздники! Пока другие боялись настолько, что даже не притрагивались к еде, он спокойно заточил пару кусочков пиццы и почти целую пачку кислых мармеладок. За происходящим на экране он наблюдал с улыбкой и все время на что-то указывал — видно, смотрел не в первый раз. Его не пугали ни громкие вскрики, ни жуткие скрипы, ни странный ободранный вид монстра, гонявшегося за главными героями. Когда же под конец всех героев благополучно сожрали, он торжественно выдохнул и захлопал в ладоши. Чонсу засмеялся и нашел этого паренька невероятно интересным. — Чтоб я еще хоть раз согласился смотреть такое… — пробормотал Джисок, когда фильм закончился. — Это ведь была твоя идея — устроить страшную вечеринку, — заметил Гониль. — Если боишься такого, зачем предлагал тогда? — Да ладно тебе, было весело, — стукнув Гониля по плечу, сказал Хёнджун. Видимо, подобные вещи ему и правда нравились, потому что в знакомой обстановке он стал чувствовать себя заметно комфортнее.       Гониль едва заметно сдвинул брови, затем подошел к холодильнику, чтобы взять для себя еще пива, и взял еще три баночки для гостей, поставив по одной перед каждым. — Кажется, вы хотели отметить мое новоселье, — сказал он, открывая свою баночку, и Чонсу заметил, что во взгляде и голосе его что-то изменилось. — Точно! — оживился Джуён, спохватившись. — Совсем забыли! Давайте выпьем за переезд Гониля-хёна! — Желаю нам быть отличными соседями! — добавил Джисок, открыв свою баночку и подняв ее в знак тоста.       Однако Гониль не спешил делать то же самое, но сдвинул брови чуть заметнее. — Вы не любите страшные вещи и напрочь забыли о моем новоселье, — заметил он, — но предложили вечеринку сами и настояли на том, чтобы провести ее здесь. Мне очень интересно, что вы задумали.       Хёнджун, которому так и не успели ничего объяснить, взглянул на Джуёна и Джисока вопросительно. — Ты сердишься, хён? — осторожно спросил Джуён. — Почему? Не сержусь, — ответил Гониль, хотя по лицу его Чонсу не мог сказать, говорил ли он правду. — Мы правда хотели провести время вместе, как друзья, — сказал Джисок негромко. — Но у нас… есть дело.       Джуён едва слышно шикнул на него, но было уже поздно. — Какое дело? — отставив баночку с пивом подальше, спросил Гониль. — Когда ты спрашиваешь таким тоном, даже у меня поджилки трясутся, а я еще даже ничего не сделал, — сказал Хёнджун с улыбкой. — Какая разница, зачем они это предложили? Главное, что нам весело! — Подожди, Хёнджун, — перебил его Гониль. — Эти двое сказали мне неправду и про новоселье, и про вечеринку, и про то, что они почти не знакомы, и мне интересно, зачем.       Так вот что его задело! Разумеется, он догадался, что никому здесь, кроме Хёнджуна, не было дела до праздника, но зацепило его не это. Его зацепило то, что Джисок был с Джуёном, когда они озвучивали эту идею. То, что Джисок был с Джуёном, когда они пришли сюда сегодня. То, что во время фильма Джуён в страхе прятался за плечом Джисока, а не за его плечом. Вряд ли он мог понять в тот момент, что вины Джисока здесь не больше, чем, к примеру, вины того же Хёнджуна, понятия даже не имеющего, что происходит, но, видимо, он был слишком зациклен на собственном чувстве обиды и не слишком следил за тоном, в котором говорил.       Чонсу только понимающе вздохнул и стал молча наблюдать, не желая вмешиваться. — Если мы расскажем, будь готов к тому, что это будет звучать странно, — отозвался Джуён, тоже отставив свое пиво в сторону. — На самом деле мы… — начал было Джисок, но Джуён перебил его. — Подожди, я буду говорить, — сказал он.       Чонсу заметил, как Джуён чуть двинулся вперед него, спрятав его, растерявшегося в накалившейся обстановке, за своим плечом. Почему-то Чонсу показалось, что и Джуён тоже, светлая голова, догадался, почему у Гониля так внезапно пропало настроение, и был уверен, что с ним таким тоном Гониль говорить точно не станет.       И в самом деле, не стал. — Что случилось? — несколько мягче спросил он. — Помнишь, ты говорил, что этот дом много лет стоял в продаже, потому что никто не хотел его покупать? — Джуён начал издалека. — Да, и что? — А еще помнишь, ты рассказывал Джисоку, что нашел чью-то могилу в лесу? — Я просил тебя никому не рассказывать! — зыркнув на Джисока, возмутился Гониль. — А я просил тебя не говорить ему, что я рассказал! — ткнув Джуёна локтем в бок, прошептал Джисок. — Что ты знаешь о своем доме, Гониль-хён? — не обращая внимания, спросил Джуён. — Что ты знаешь о могиле в лесу, которую ты нашел? — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — спросил Гониль. — На что ты намекаешь?       В пылу беседы раздался едва слышный шорох, на который никто не обратил внимания. Хёнджун открыл еще одну пачку кислых мармеладок и тихонько устроился поудобнее рядом с полюбившимся Чонсу скелетом на диване. — Много лет назад в твоем доме был сильный пожар, — сказал Джуён, и когда Гониль удивленно приподнял брови, спросил: — Ты уже знаешь об этом? — В моей комнате обгоревший шкаф и… — Гониль растерялся. — К чему ты клонишь? — Раньше этот дом принадлежал семье Ким, но однажды ночью дом сгорел, — пояснил Джуён. — В том пожаре погиб их сын, его звали Чонсу. Это его могилу ты нашел в лесу.       Чонсу даже неловко стало. Прежде о нем и о его невеселом прошлом не говорили такой толпой. Он присел на подлокотник дивана рядом с Хёнджуном и скелетом и подумал вдруг, что ему очень не хочется здесь находиться. — Ну и… что теперь? — Гониль безо всякого интереса пожал плечами. — Прояви уважение, хён! — возмутился Чонсу. — Это, можно сказать, наше с тобой знакомство! — Мы с Джисоком узнали кое-что о нем, — спокойно продолжил Джуён, — и о доме. Здесь есть старенькая такая бабуля, живет в соседнем доме. Когда мы пришли к ней спросить о твоем доме, она сказала, что он никогда не оставался без хозяина. Люди здесь верят, что призрак Чонсу до сих пор здесь, в доме, поэтому твой дом никто не хотел покупать. — Да ну! — впервые за все время подал голос Хёнджун, едва не рассыпав от восторга все мармеладки на диван. — Вы серьезно? Здесь живет настоящий призрак? — он стал оглядываться по сторонам, будто мог разглядеть его. — Призрак? Вы смеетесь надо мной? — Гониль скептически приподнял бровь. — Совсем нет, — ответил Джуён. — И вы верите в эти байки? — Я верю, — сказал Джуён еще увереннее. — Джуён, тебе ведь не три года, — Гониль улыбнулся, но как-то снисходительно. — Такими сказками разве что детей пугают. — Сказками? Ты сам видел могилу в лесу! — не сдержался Джисок. — Видел, я же не отрицаю, что видел! Но призраки! Честное слово, вы за кого меня держите? — Хочешь сказать, ты не чувствуешь его присутствия в доме? — спросил Джуён. — Хочешь сказать, ты чувствуешь? — Гониль пожал плечами. — Когда я первый раз зашел сюда, то сразу его ощутил. Он бродил за нами по дому, когда ты проводил мне экскурсию. До этого я слышал его голос в телефоне, когда звонил тебе. — Если тебе интересно, Гониль-хён, то мне показалось, что что-то потрогало меня за руку, когда я вошел, — встрял Хёнджун. — Не выдумывайте. Я живу здесь больше месяца, и здесь ничего не происходило, — сухо произнес Гониль. — Никто не воет в доме по ночам, не скрипит дверями, не двигает мебель и не роняет книжки с книжного шкафа. — Да если бы я только мог выть по ночам или скрипеть дверями, я бы, ей-богу, выл и скрипел тебе назло, — с обидой ответил Чонсу.       Конечно, он понимал Гониля, но ему очень не нравилось, что Гониль воспринимал его существование как шутку. Он совсем не злился на Джуёна и Джисока за то, что они рассказали Гонилю о нем, ведь знал, что рано или поздно это случится, но он не думал, что Гониль отреагирует вот так. Лучше бы просто испугался, чем не поверил. Отчего-то Чонсу это так огорчило, что ему захотелось встать и крикнуть во весь голос, чтобы Гониль знал, что он здесь. Чтобы не считал его городской байкой и не отвечал Джуёну на правду так снисходительно. — Не хочешь верить — не верь, — сказал Джисок, когда у Джуёна закончились слова. — Сказать тебе, почему мы здесь? Один человек, который был дорог Чонсу, оставил кое-что для него, и мы пришли это отдать. — Что отдать? — спросил Гониль. — Не скажу, а то вдруг ты и тут решишь, что мы выдумываем, — отрезал Джисок. — Вот видишь, малыш Хёнджун, я так и знал, что все это плохо кончится, — вздохнул Чонсу, наблюдая, как Хёнджун нервно уплетал мармеладки. — С самого утра предчувствие было дурное, и вот, пожалуйста! — Ты пришел ко мне домой и даже не хочешь говорить, зачем, — сказал Гониль скрежещущим тоном.       Джисок сделал шаг вперед, окончательно выйдя из-за плеча Джуёна. — Это не твой дом, — сухо процедил он. — Ты здесь такой же гость, как и я. А я пришел сюда ради Джуёна. Он очень хотел помочь Чонсу.       Заметив, что имя Джуёна из уст Джисока только усугубило ситуацию, Хёнджун робко подал голос. — Мы можем спросить у Чонсу сами, правда он живет здесь или нет. — В смысле? — спросил Джуён.       Хёнджун шустро метнулся к рюкзаку и, к удивлению большинства, достал оттуда спиритическую доску и какой-то аппарат с антенной. — Ничего себе! Что ж ты молчал, что принес такие крутые штуки? — Джуён живо ощупал буквы на доске. — Я хотел сказать, но вы не переставали ругаться, а я не выношу ссор, — пояснил Хёнджун. — Вообще, это должен был быть сюрприз. — Так и знал, что это они, — сказал Гониль без интереса. — Ну, значит, сюрприз не получился, — пожал плечами Хёнджун. — Нам нужно сесть за стол и принести туда свечей побольше.       Джуёну дважды повторять было не нужно. Он тут же убрал со стола коробку с пиццей, куриные крылышки и пару уже пустых баночек, а затем взял пару светящихся тыковок с полки и поставил на столе. Джисок взял еще одну в углу и прежде, чем оставить ее рядом, обернулся и спросил у Гониля: — Ты идешь или как?       Гониль стоял в стороне, глядя на происходящее взглядом, граничащим с осуждающим, однако после того, как Джисок окликнул его, все-таки подошел к столу. Чонсу не понимал, что им двигало. Возможно, любопытство. Возможно, то, что он сам нашел в доме обгорелую мебель, что заставляло эту сумасбродную историю звучать более-менее правдиво. Если честно, Чонсу был расстроен его реакцией настолько, что не хотел даже думать о нем. Может быть, это случилось потому, что до Гониля никто, если знал о его присутствии, не реагировал на Чонсу так, будто его не существует, а ему очень, очень не понравилось чувствовать себя ничем.       Четверо юных медиумов уселись за стол перед выставленной Хёнджуном спиритической доской. Джуён и Джисок сели с одной стороны стола, Хёнджун — с другой напротив Джуёна, а Гониль, не имея альтернатив, уселся напротив Джисока рядом с Хёнджуном. Рядом с собой, предварительно отстегнув его от ремня, Хёнджун зачем-то усадил на стол своего большеухого игрушечного зайца. Для Чонсу же не осталось свободного стула, а сидеть на столе при таком количестве людей он счел неприличным, так что он просто встал рядом, наблюдая за происходящим.       Итак, за столом было шестеро. — Я в кино эти штуки сто раз видел, — робко сказал Джисок, указав пальцем на доску. — Они еще никого до добра не доводили. Хёнджун, ты знаешь как ей пользоваться? Нас никто не сожрет? — Не должны, — пожал плечами Хёнджун, забросив в рот пару мармеладок. — Я знаю, как ею пользоваться, я уже делал это раньше. — Хёнджун заставляет всех вызывать с ним духов при любом удобном случае, особенно если выпьет, — отстраненно вставил Гониль. — И у тебя получалось? — спросил Джуён.       Хёнджун отрицательно замотал головой, протянув Джуёну пачку мармеладок. — Не-а, ни разу, — ответил он и добавил: — Возьми, если хочешь.       Джуён поблагодарил его кивком головы, вытащил из пачки мармеладку и протянул ее Джисоку, позволив забрать губами из своих рук. Затем он вопросительно взглянул на мрачного Гониля: — Хён, а ты? — Он такое не ест, — ответил за него Хёнджун. — Не волнуйся, просто ешь.       Только тогда Джуён взял мармеладку и для себя. — И что делать нужно? — спросил Джисок заинтересованно, кивнув в сторону доски. — Мы должны сложить пальцы на вот эту дощечку, — ответил Хёнджун, отряхнув на всякий случай руки, прежде чем взяться за резной кусочек дерева со стеклышком. — Когда дух будет готов ответить на наш вопрос, он подвинет дощечку к ответам «да» или «нет» или к нужным буквам. — Сомневаюсь, что у меня получится, — вздохнул Чонсу невесело. — Я и пылинки с места не сдвину, что уж о деревянной штуковине говорить. — А для чего та штука с антенной, которую ты принес? — поинтересовался Джуён. — Ох, нет, это на потом, это сложно, — отмахнулся Хёнджун. — Это на случай, если здесь у нас ничего не получится. Давайте уже начнем!       Все послушно опустили пальцы на дощечку со стеклышком. Последним это сделал Гониль, тяжело вздохнув и почти что закатив глаза. — Говорить пока буду я, — распорядился Хёнджун. — Если что-нибудь получится, сможете дальше разговаривать сами, хорошо?       Хёнджун прокашлялся, прикрыл глаза и с серьезным видом заговорил мрачным голосом: — Дух Ким Чонсу, ты слышишь нас? — Достаточно отчетливо, мой друг, — улыбнулся Чонсу. — Если слышишь нас, подай нам знак.       Чонсу любопытствовал не меньше них и был готов содействовать. Он растерянно оглянулся и дунул изо всех сил на стоявшую впереди тыковку, попытавшись задуть в ней свечу, чтобы обозначить свое присутствие, но огонек даже не шелохнулся. — Я попробовал, — печально пожал плечами он. — Ты можешь двигать эту дощечку, если захочешь ответить нам, — продолжал Хёнджун, не получив никакой реакции. — Если слышишь нас, подвинь ее к ответу «да».       Чонсу засомневался, что получится. Он прекрасно себя знал и знал наверняка, что двигать предметы он не умел. Но что, если в этой доске и дощечке на ней и впрямь есть что-то… особенное? Что, если получится сдвинуть ее и поговорить? Чонсу не говорил с людьми с того самого дня, как огонь охватил его дом до самой крыши.       Он было протянул уже руку к дощечке, но вдруг услышал, как кто-то едва различимо цокнул языком и негромко, но очень многозначительно вздохнул. Он поднял глаза. Гониль отвел взгляд в сторону и чуть скривился, перестав уделять внимание происходящему за столом.       Так и не коснувшись дощечки, Чонсу медленно отошел от стола, спрятав руки за спиной. В нем боролись две стороны. Одна, воинственная, бушующая, хотела сдвинуть чертову дощечку Гонилю назло, чтобы дать знать, что он ошибается. Другая же все еще была слишком огорчена и расстроена тем, что случилось раньше, чтобы вообще пытаться что-либо сделать, и стоило Чонсу заметить реакцию Гониля, как она победила. — Ну же, Чонсу, — шепнул Джисок, не отрывая глаз от доски. — Если бы со мной пытались связаться, сидя с таким лицом, я бы тоже не хотел отвечать, — нахмурив брови и серьезно зыркнув на Гониля, рыкнул Джуён. — Серьезно, веди себя нормально, — ткнув Гониля локтем, сказал Хёнджун. — С духами нужно общаться вежливо! Ты что, в первый раз со мной сидишь? — Да в том то и дело, что не в первый, но ты никогда не делал этого всерьез, и меня раздражает, что ты веришь в эту ерунду, — сухо пояснил Гониль. — А по-моему, тебя раздражает совсем не это, — хитро сверкнув глазами, заметил Джисок. — Прекратите оба, — перебил Джуён. — Чонсу, люди здесь очень хотят поговорить с тобой, дай знак, если слышишь, — Хёнджун попробовал еще раз, но Джуён только вздохнул: — Он не ответит. — Я не отвечу, — подтвердил Чонсу, сделав еще шажок назад.       Это сейчас Гониль такой серьезный скептик, но что будет, если у Чонсу и правда выйдет сдвинуть дощечку? Что, если Гониль испугается его? Испугается, соберет свои вещи и больше никогда не появится здесь. Другого такого, как Гониль, Чонсу никогда не найдет. Более того, никого другого здесь не будет и в помине, зная историю дома, а еще сто лет в одиночестве в пустом доме Чонсу не пожелал бы даже врагу.       Чонсу был бы рад поболтать с людьми, но не был уверен, что готов заплатить цену, которую это может востребовать.       Взглянув Джуёну в глаза, Хёнджун сдвинул их руки с дощечки со стеклышком, трижды стукнул ею о доску, тяжко вздохнул и бросил в рот еще мармеладку. — Что у вас за дело к нему? — спросил он у Джуёна. — Личное любопытство и письмо, которое оставили для него, — ответил тот. — Тогда подожди, — Хёнджун вскочил из-за стола, забрав доску, и вернулся со странным предметом, напоминавшим рацию, в руках. — Как это работает? — не отрывая глаз от устройства, спросил Джисок. — Это приемник для связи с духами, — пояснил Хёнджун, — но как он работает, я понятия не имею. Он как-то улавливает на запись голоса призраков. Если мы зададим вопрос, и Чонсу захочет ответить, мы сможем услышать его через приемник. — Серьезно сможем? — Смогли бы, если бы кое-кто не портил призраку настроение, — нарочно громко и обвинительно ответил Хёнджун и сразу сбавил тон. — Теперь уже и я не уверен, что получится. — Просто включай, будь что будет.       С этой штуковиной Чонсу был еще осторожнее. Раз Джуён смог расслышать его голос в телефонном звонке, значит, эта штука тоже вполне была способна его уловить. И хотя ему было любопытно, как это работает, он зажал рот ладонью на всякий случай и не смел даже дышать или шевелиться, чтобы не издавать лишних звуков.       Когда Хёнджун нажал на кнопку включения, прибор неистово затрещал и стал быстро переключаться между частотами. Он хрипел так громко и противно, что Джуён даже заметно поежился, а Гониль невольно прикрыл уши. — Ким Чонсу, ты можешь поговорить с нами? — спросил Хёнджун снова.       Чонсу умиляло то, как серьезен он был в этом занятии. Рядом с ним сидел его непропорциональный игрушечный кролик с одним глазом-пуговкой, а по другую руку от него лежала пачка кислых мармеладок, но он старался так искренне и сосредоточенно, будто от его действий зависела судьба человечества. — Чонсу, ты с нами? Кто-нибудь есть в этой комнате? — Хёнджун попытался еще раз.       Чонсу молчал, и приемник только трещал. Пару раз в треске промелькнули какие-то несвязные звуки, но ничего больше не было слышно. — Выключай, — вздохнул Джуён. — Чонсу, поговори с нами, — Хёнджун попробовал еще раз. — Хватит, мы и так его потревожили, — Джуён требовательно коснулся его руки. — Выключай. — И что, мы просто так все оставим? — спросил Джисок невесело. — Он не хочет говорить, иначе ответил бы, — так же невесело ответил Джуён. — Или его попросту здесь нет, — добавил Гониль победно.       Джуён взял еще пару мармеладок из пачки — себе и Джисоку, — и медленно встал из-за стола, потянув Джисока за руку за собой. — Ну, раз его здесь нет, значит, нам с Джисоком оставаться незачем, — обратившись к Гонилю, сказал он, наблюдая, как Гониль, услышав это, изменился в лице, неприятно удивившись. — Вы уже уходите? — расстроенно отозвался Хёнджун. Он сидел в свете свечей в своей окровавленной рубашке, проткнутый насквозь бутафорским колом, но глаза его были так грустны, что он не вызывал ни капли страха. — Но нам было очень приятно познакомиться, — Джуён еще раз протянул ему руку. — Надеюсь, еще увидимся!       Хёнджун тоже встал из-за стола и направился к рюкзаку, достал оттуда что-то и вернулся, протянув это Джуёну. В руках у него оказалась целая пачка мармеладок. — Они вам понравились, — смутился Хёнджун.       Когда Джуён и Джисок поблагодарили его, они ушли в прихожую за куртками. Гониль не сказал ни слова, но, как порядочный хозяин, вышел проводить гостей. Джисок было остановился на пороге и, судя по его едва уловимой ухмылке, хотел было бросить напоследок что-то колкое, но не стал и только резво вытащил Джуёна за дверь, демонстративно взяв за руку.       Как только входная дверь за ними захлопнулась, в доме повисла тяжелая тишина. Гониль еще долго стоял молча в прихожей.       Первым зашевелился Хёнджун. Зашуршав пачкой мармеладок, он сел обратно на диван поближе к скелету, уложив его костлявую руку себе на плечо. Сунув ему в рот мармеладную змейку, Хёнджун захлопнул его челюсти и огляделся. — Ты такую вечеринку обломал, Гониль-хён! — беззлобно вздохнул он, откусив еще одной змейке голову.       Гониль и без того это знал. Он ничего не сказал и только открыл себе еще одну баночку пива.       Больше Чонсу не слушал. Он поднялся наверх, в гостевую спальню, беззвучно плюхнулся на кровать и, продолжительно выдохнув, уставился в потолок.