взаперти.

      Каким был О Сынмин? Робким и ненадежным, если вкратце. Настоящим трусом и обманщиком, если уж честно.       Чонсу потребовалось много лет, чтобы осознать, что он не имел права так считать и осуждать его, однако тогда он был всего лишь глупым мальчишкой и совершенно этого не понимал. Тогда он не видел дальше своего носа и не придумал ничего умнее, чем за глаза заклеймить Сынмина предателем.       В ночь, когда угнанная лодка дяди Донгына с двумя беглыми любителями звездного неба оказалась посреди реки, Чонсу долго лежал на одном из сидений, почти дремая, и думал. Мысли терялись в стрекоте насекомых, и, пока от него не ускользнула последняя, он решил озвучить ее. — Сынмин? — Я почти уснул, — отозвался Сынмин хрипловатым голосом. — Нам нельзя спать! Что, если проспим время, когда нужно будет вернуть лодку? — Брось, Чонсу, он ни о чем не узнает.       Хотелось бы верить. Чонсу вздохнул и понял, что мысль от него все-таки ускользнула. — Что ты хотел сказать мне? — спросил вдруг Сынмин, заметив, что Чонсу долго молчал. — Я только хотел… хотел попросить тебя кое о чем. — О чем же? — Давай никогда не расстанемся, — ответил Чонсу, огорчившись, что вышло не так красиво, как в той витиеватой мысли, что сбежала от него мгновение назад. — Мы же вроде и так не собирались! — возразил Сынмин. — Конечно, но ведь в жизни бывает всякое… — Что на тебя нашло, Чонсу? — теплым, обеспокоенным голосом спросил Сынмин. — Ничего! Ничего, совсем ничего, — живо пробормотал Чонсу. — Я просто подумал вдруг, что без тебя моя жизнь была бы невыносимой. Представил, что было бы, не будь тебя здесь со мной, и мне не понравилось.       Сынмин снова отвернулся, подняв глаза к звездам. В ночном лесу они сияли в небе густой россыпью, как блестки на темном бархате. — Конечно, мы не расстанемся, — уверенно сказал он. — С чего бы нам расставаться? — Я без тебя и дня не протяну, О Сынмин.       Услышав это, Сынмин обеспокоенно приподнялся. — Да что с тобой? — спросил он. — Что с тобой приключилось, пока я дремал?       Его заботливый тон только подпитывал огонек, что вдруг разгорелся у Чонсу в груди. — Пообещай мне, — попросил Чонсу. — Что именно? — Что мы останемся вместе до самой старости и никогда-никогда не потеряемся.       Сынмин сел в лодке, раскачав ее и заставив Чонсу сделать то же самое. Сидя было проще удержать равновесие, а ему очень не хотелось знакомиться с пугающей ночной глубиной реки. — Я тебе обещаю, — твердо и торжественно заявил Сынмин. — Обещаю и клянусь, что мы останемся вместе даже тогда, когда будем старше моего деда, и только смерть разлучит нас. — Ну-ну, это уж как-то слишком помпезно, — улыбнулся Чонсу. — Но я обещаю, — повторил Сынмин и протянул Чонсу мизинец, — и ты пообещай. Пообещай, что станем старыми, как мир, купим свою лодку, чтобы не угонять ее ни у кого, и будем плавать по ночам, чтобы смотреть на звезды сквозь старческую слепоту.       У Сынмина получилось куда поэтичнее, чем у Чонсу. Эх, жаль, не смог удержать мысль!       Под негромкий шорох ветра в рогозе и кваканье сонных лягушек Чонсу скрепил свой мизинец с мизинцем Сынмина крепким замочком. Затем, как полагалось, они поставили печать на обещании, твердо соприкоснувшись большими пальцами.       И в чем-то Сынмин тогда не солгал, давая обещание, но в день, когда маленький домик в конце улицы сгорел дотла, Чонсу все равно заклеймил его обманщиком. Предателем, обманщиком и трусом. Нынешний Чонсу за такие мысли надавал бы ему по шапке без раздумий.       При взгляде со стороны Сынмин казался настоящим храбрецом. Он боялся только крупных собак и отцовского взгляда, а всего остального не страшился ни капли. Мог согнать со стены даже самого большого паука, влезть на самое высокое дерево, взять в руки змею в лесу и отнести ее подальше от палатки, даже плавать ночью в реке — а у Чонсу по ночам только от одного вида ее бездонной глубины внутренности в узел сворачивались! Однако Чонсу знал Сынмина куда лучше, чем любой, кто сказал бы, что он ничего не боится. На самом деле, больше чем собак и отца, Сынмин боялся только себя самого.       Чонсу много лет не догадывался даже об этом страхе, — до того скрытным был пройдоха Сынмин, — но когда узнал о нем, то совершенно его не понял. А должен был. Обязан был. Сынмин бы на его месте понял обязательно.       Когда Чонсу решил рассказать ему об огоньке в своей груди, была уже глубокая ночь. Это был первый день похода в лес без никого после восемнадцатого дня рождения Чонсу. Впереди было еще несколько дней, и Чонсу подумал, что лучше решить этот вопрос сразу, чтобы не тащить недопонимание с собой из лесу обратно домой. Уж лучше пусть все решится в этом лесу, и в этом лесу, если что-то пойдет не так, и устаканится. Он считал так.       Ночь была облачной. Чонсу сидел как можно ближе к костру, потому что замерз. Время от времени он почесывал укушенную сразу несколькими комарами ногу и прятался от потенциальной летающей опасности почти что у самого огня. Там было жарко и дымно. Туда они летать не смели, а если смели, то Чонсу воинственно отгонял их горящей палкой. Сынмин сидел чуть поодаль и только тихонько смеялся — его самого почему-то комары совершенно не трогали. Проблема лесных москитов решалась легко — нужно было просто влезть в палатку, завесить вход сеткой и уснуть, но без Сынмина Чонсу идти спать не хотел, а Сынмину нравилось снаружи. Он скучающе, но сосредоточенно точил веточку куском стекла, найденным на том месте, где они разместили палатку.       Тогда Чонсу, наконец собравшись с духом и решив, что лучшего времени просто не предоставится, заговорил. — Сынмин?       Сынмин поднял голову. Дрожащий костерок пускал по его щекам танцующие тени. — Чего? — спросил он. — Если я признаюсь тебе в чем-то… в чем-то, что может тебя сильно удивить или даже огорчить, ты позволишь мне рассказать?       Сынмин только улыбнулся, положив стеклышко и веточку на землю и подсев ближе. — Что же может огорчить меня? — тихонько засмеялся он. — Разве что ты хочешь сказать, что все эти годы терпеть меня не мог. — Нет, не хочу, — Чонсу замотал головой. — Это другое. — Что же?       Чонсу нервно смял ткань своей рубашки, обняв себя, чтобы не было так боязно. — Я люблю тебя, Сынмин, ты знаешь? — Знаю, конечно, — живо ответил Сынмин, все так же игриво улыбаясь, — разве меня можно не любить?       Он был прав. Не любить его было невозможно. — Я всерьез люблю тебя, Сынмин, — решительно выпалил Чонсу. — И я люблю тебя, друг, — ответил Сынмин без сомнений. — Люблю больше всех на свете. — Нет, ты совсем не понимаешь меня. — Отчего же? — Я люблю тебя совсем иначе.       Стоило ему сказать это — и Сынмин изменился в лице. В глазах его задребезжало что-то неузнаваемое. Раньше Чонсу такого не замечал. И когда Сынмин, сорвавшись с места, в секунду оказался рядом, в упор взглянув ему в глаза, Чонсу понял, что это неузнаваемое «что-то» в глазах Сынмина глядело ему в самую душу. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, сбросив игривую улыбку с лица. — «Иначе»? Как это, «иначе»? — Не заставляй меня говорить это еще раз, умоляю, или я с ума от страха сойду, — сказал Чонсу и нервно затряс ногой. — Люблю, и все тут. Как люди любят. — Ты это серьезно?       Чонсу протянул вперед руки, чтобы выдать наконец их нервную дрожь. — А разве похоже, что я шучу? — спросил он.       Сынмин отвел взгляд и уставился в пол, неожиданно замолчав. Пока он молчал, в голове у Чонсу промелькнула вся жизнь, от самых пеленок до сегодняшнего дня. Сердце гоняло кровь так сильно, что голову жгло изнутри и звенело в ушах. Но Сынмин только молчал, глядя под ноги, и молчание его длилось будто бы вечность. — Ты сердишься на меня? — осторожно поинтересовался Чонсу, когда терпению пришел конец. — Что? Нет, — спохватился Сынмин, взяв Чонсу за руку, — нисколько, ни за что! Что ты, как же я могу?       Чонсу все глядел на него и глядел, и видел, как в глазах его сверкал самый настоящий животный ужас. И хотя руки Сынмина держали его ладонь тепло и бережно, они дрожали похлеще рук Чонсу. Затем, словно собравшись с силами, Сынмин снова взглянул ему в глаза. — Ты любишь меня? — спросил он снова. — Люблю, — робко кивнул Чонсу. — Не как друга, а всерьез? — Всерьез. — И ты не смеешься надо мной? — Право слово, О Сынмин, мне что, заняться больше нечем?       Ответив, Чонсу ощутил, как Сынмин огладил большим пальцем тыльную сторону его ладони и сжал ее крепче. В глазах его, смешавшись с читаемым страхом, блестело какое-то теплое чувство, которого Чонсу не мог разобрать. — Так же нельзя, Чонсу, — произнес Сынмин, хотя Чонсу показалось, что с этими словами он только подвинулся еще ближе. — Нельзя? — Это неправильно. Противоестественно. Так не должно быть. — Сынмин, почему ты… — Так не должно быть, Чонсу. — Почему ты решаешь за меня, как должно быть? — спросил Чонсу чуть смелее, а затем, осмелев окончательно, спросил: — Разве ты не чувствуешь то же самое?       Сынмин изменился в лице так разительно, что Чонсу понял, что не промахнулся. В панике Сынмин попытался выдернуть руку, но Чонсу не отпустил ее, ласково сцепив их пальцы в крепкий замок. — Откуда ты… — Сынмин осекся. — С чего ты это взял? — Твой день рождения, ты не помнишь, да? — Не помню. Что тогда случилось?       Ни за что на свете у Чонсу язык бы не повернулся сказать Сынмину правду о том, что он тогда на самом деле натворил. Даже если собрать всю храбрость, что была в Чонсу, он бы все равно не сумел. — Ты назвал меня «мой Чонсу», — ответил он, даже почти не соврав. — Мой Чонсу, — повторил Сынмин невольно, и глаза его растерянно забегали. — Наверное, я имел в виду «мой друг Чонсу». Наверное, ты… ты просто не расслышал. — Брось, Сынмин, ты лучше меня знаешь, что это не так.       Сынмин знал. Чонсу понял это по глазам, когда он, разоблаченный, перестал искать пути отступления и снова поднял на него взгляд, полный теплоты. — Даже если это и так, это все равно неправильно, — почти шепотом сказал Сынмин, придвинувшись еще ближе. — Почему ты говоришь это? — спросил Чонсу снова. — Потому что так не должно быть, — ответил Сынмин.       Однако когда Чонсу на свой страх и риск придвинулся вплотную и опустил свободную ладонь на чужую теплую щеку, Сынмин не только не сдвинулся ни на миллиметр, но и, впрочем, явно пережив великую внутреннюю борьбу, хотя, раз уж на то пошло, совсем недолгую, уткнулся в ладонь Чонсу носом, закрыв глаза. Если для него это неправильно, почему бы ему просто не оттолкнуть? — Если так не должно быть, оттолкни меня, — озвучил Чонсу, решив, что мысль разумная. — Одно твое слово — и я перестану. Никогда больше не стану заговаривать об этом, только скажи.       Но Сынмин не сказал бы. Чонсу знал, что Сынмин не сказал бы. И то, как Сынмин, высвободив и вторую ладонь, притянул его лицо за щеки, заставив их лбы соприкоснуться, только это подтвердило. — Чонсу, мы не можем, — сказал он негромко. — Это неправильно. — Можешь спорить со мной хоть до утра, но я могу поклясться всем, что у меня есть, что никогда в жизни не чувствовал себя правильнее.       Только тогда Сынмин отстранился, да и то, чтобы взглянуть в глаза. — Так нельзя, — он впервые за весь вечер стал таким серьезным. — Почему? — Ты знаешь, что будет, если об этом узнают. Это самоубийство, Чонсу. — Наплевать. — Как ты можешь так говорить? А что, если… Что, если узнают отцы? Нас просто прикончат! — Мы еще не сделали ничего, за что нас можно было бы прикончить, — Чонсу не сдержал смешок, — и не сделаем, если для тебя это неправильно.       Сынмин говорил не своими словами. Чонсу был уверен в этом больше, чем в написании собственного имени. Кто-то яростно вбил ему это в голову, но это говорил не он и даже не тот страх, что блестел в его глазах. Даже если он и говорил так, то он точно так не думал. Сынмину было так страшно не потому, что Чонсу высказал все вот так, а потому, что кто-то дал ему понять, что то, что он чувствует — это то, чего нужно опасаться. — И ты любишь меня? — дрожащим голосом спросил он еще раз. — А ты? — спросил Чонсу, переведя стрелки. — Что мы все обо мне да обо мне? — Ты же и сам уже знаешь, — Сынмин попытался улизнуть от ответа. — И что же я знаю, по-твоему? Надо сказать, пьяный в стельку ты немногословен. Мало ли что я там себе надумал по двум твоим словам? Может, я просто хочу верить, что тебе не все равно. — Мне не все равно! — нечаянно громко ответил Сынмин. — Всех белок всполошишь, — с укоризной сказал Чонсу и продолжил: — Ты говоришь, что тебе не все равно только потому, что не хочешь обидеть меня?       Сынмин отрицательно замотал головой. — Тогда почему? — Не дави на меня, — сказал Сынмин, взяв Чонсу за руку снова. — То, что тебе не страшно сказать это, не значит, что не страшно и мне.       То, насколько робким и беззащитным внезапно предстал перед ним храбрец Сынмин, поражало и завораживало Чонсу. — Мне совсем не страшно, — ответил он, прижав ладонь Сынмина к своей груди, и добавил: — Твой Чонсу. Одно твое слово — и твой до конца моих дней.       Сынмин долго молчал. Чонсу тоже молчал, вслушиваясь в легкий треск костра и свое загнанное сердцебиение. Он был почти спокоен, разве что слегка взволнован, как был бы взволнован любой на его месте, но рука Сынмина у него на груди ощутимо дрожала. Он был растерян и только молчал, а затем сделал медленный глубокий вдох, отвел взгляд в сторону, а потом и вовсе зажмурился, взял покрепче ладонь Чонсу и горячо прижал ее к своей груди. — Твой Сынмин, — едва слышно произнес он.       И хотя назвать себя «чьим-то» на самом деле требует недюжинной храбрости, что Чонсу осознал позже, состарившись вместе с этим местом, тогда, не услышав ожидаемые слова, он про себя решил, что Сынмин струсил. Эту мысль и еще много таких же, за которые он себя презирал еще много лет, он держал в голове до того самого момента, пока дым не заполнил весь его дом, а подобравшийся по ковру огонь не стал жечь ноги до тех пор, пока все не стихло.       Гониль-хён тоже был трусом. Вот уж кто и в самом деле был трусом, так это Гониль-хён.       После неудавшейся вечеринки молодой и прекрасный господин Ку молчаливо сидел в гостиной в компании старого друга и глядел в пол. В какой-то момент Чонсу даже пожалел, что спустился из спальни вниз снова, однако ничто не угнетало его больше, чем пустые помещения, и хотя оставаться с Гонилем в одной комнате ему не шибко хотелось, это все же было лучше, чем оставаться одному надолго. Тем более, что Чонсу был довольно отходчивым.       Когда Чонсу спустился, гостиная была мертвенно-тихой, и ему подумалось, что и на кладбищах по ночам звуков больше, чем было тогда в гостиной маленького дома в конце улицы.       Забавнее всего во всей этой картине было наблюдать за Хёнджуном. По правде сказать, он сидел так тихо, что Чонсу вообще удивился, что он до сих пор был здесь. Не шелестела даже пачка мармеладок, невесть какая уже по счету — он специально открыл ее так, чтобы не издавать ни единого шороха. На улице было уже темно и по ощущениям довольно поздно, но Хёнджун даже зевал беззвучно. Чонсу хотелось подойти да спросить у него, почему он просто не может вести себя как обычно, однако затем понял, что Хёнджун знает, что делает.       В общем-то, это было именно то, из-за чего компания Хёнджуна была так интересна Чонсу. Впервые Чонсу увидел, как Гониль вел себя в компании друга. И они… просто молчали.       Потом только, понаблюдав за Хёнджуном подольше и повнимательнее, Чонсу заметил, с каким беспокойством Хёнджун смотрел на Гониля, почти не отрывая глаз. Было видно, что он переживал, но он ничего не спрашивал, ничего не говорил, только сидел поодаль и наблюдал, контролируя ситуацию. Гониль же сидел почти в другом конце комнаты, пил пиво и только изредка тяжело вздыхал. До момента, пока он сказал хоть слово, казалось, прошла целая вечность. — Я боюсь идти спать, — вдруг произнес он.       Чонсу тогда уже начал было дремать, умостившись на диване рядом с Хёнджуном. — Я же буду с тобой, — ответил Хёнджун и, воспользовавшись негласным разрешением шуметь, вскочил, смял пустые пачки от мармеладок и сбегал к мусорному ведру, затем вернувшись на свое место. — Нет, я вообще боюсь здесь спать, — пояснил Гониль, сделав то же самое с пустыми баночками из-под пива. — Ты, кажется, говорил, что не веришь, что я здесь, — возразил Чонсу, — даже со своим кавалером из-за этого поругался. — По-моему, ты говорил, что это все ерунда и здесь никого нет, — повторил Хёнджун. — Говорил, да, — согласился Гониль, — но вы своими этими серьезными лицами и страшными ритуалами меня запугали. — Такой большой и страшный, а испугался маленького безобидного призрака, — поддразнил Хёнджун. — Если он здесь есть, то уже давно бы навредил тебе, если бы хотел. — Да ну тебя!       Хёнджун рассмеялся, завалившись на спину, забыв о костюме. Бутафорский кол, торчавший у него из спины, ударил его в лопатку, а затем с треском сломался — не был деревянным на самом деле. — Так получается, что ты все-таки им веришь? Что здесь есть призрак? — спросил он после. — Смеешься, что ли? — нахмурился Гониль. — Но ты же испугался! — Я не испугался призрака, мне просто… мне не по себе из-за того, как серьезно вы все об этом говорите. — И что ты предлагаешь, хён? — Мы поедем ночевать к тебе.       Чонсу даже встал с дивана, не в силах сдержать негодование. — Ты оставишь меня здесь? — не поверил он. — Ты по темноте совсем один ходишь в лес к моей могиле, и оставишь меня здесь одного сейчас, потому что заигравшиеся в детективов мальчишки рассказали тебе пару страшных историй?       Хёнджуну эта идея тоже не нравилась. Он демонстративно сел поудобнее, не желая ехать никуда и ни за что. — Да ну, Гониль-хён! — возмутился он. — Куда ты собрался ехать? Ты видел время? — В том то и дело, что видел, — кивнул Гониль. — Сейчас самое время ехать. Позже транспорт в этой части города ходит ужасно, так что собирайся.       С этими словами он задул все свечи в комнате и надел куртку. Хёнджун попытался остановить его, заканючив еще пару раз, но не смог. Господин Ку и его добрый друг резвым шагом направились в сторону остановки автобуса. Чонсу долго пытался следовать за ними, не желая отпускать, и у него вышло зайти за перекресток вдалеке от дома, но это был его максимум — дальше идти он не мог: вся его бестелесная сущность разом слабела, будто немела от шеи до пят, тяжелела и начинала жечься изнутри, будто залитая раскаленным металлом. Проиграв схватку с расстоянием, от безысходности и обиды Чонсу дал слабину и сорвался на плач, и еще долго смотрел, как в свете фонарей вдалеке уменьшались две знакомые фигуры.       Пускай уходит, собственно. Пусть идет и ночует где ему вздумается. Когда он вернется, Чонсу научится греметь мебелью и выть за углами, чтоб ему жизнь малиной не казалась. Чтоб знал, как не воспринимать всерьез его и без того тяжкое положение. Так Чонсу решил, утирая слезы всю дорогу обратно.       Пустые помещения он не любил и возвращаться домой не хотел, а потому не придумал ничего лучше, чем переночевать в доме Джисока, который без надобности обычно никуда надолго не пропадал. Более того, Чонсу был уверен, что в такое время Джуён не стал бы тащиться домой на другой конец города и остался бы у Джисока, и не прогадал. Джуён действительно остался, а втроем в доме Джисока было бы куда веселее, чем одному в своем доме в тишине, как много лет до этого.       В конце концов, между плакать почем зря и давиться завистью от чужой счастливой любви Чонсу с радостью выбрал второе, потому что ни один мужчина на свете не заслужил, чтобы за ним так убивались, даже если этот мужчина — прекрасный господин Ку.       Итак, Чонсу снова оказался там, где хотел бы бывать пореже, и с теми, с кем, помнится, хотел проводить поменьше времени. Не со зла, конечно. Чонсу любил этих мальчишек.       В отличие от Гониля, Джисок, заселившись в дом, выбрал для себя комнату побольше. В ней царил живой беспорядок: незакрытые дверцы шкафа, висящая на стульях одежда, коробки под кроватью, мятые простыни. В одной только этой спальне было живее, чем во всем доме Чонсу с подачи патологического чистюли Ку Гониля, и находиться в ней ему, как оказалось, было куда комфортнее, чем в его собственном доме. Рядом со старой кроватью стоял письменный стол, явно купленный уже Джисоком намного позже, и на его краю лежал его телефон с тихонько играющей из динамиков спокойной ритмичной музыкой. На кровати же, спрятав ноги под одеялом, чтобы не было так зябко, лежали двое, прижавшись поближе, чтоб было еще теплей. На плече у Джисока лежал Джуён, а на груди — пачка мармеладок от Хёнджуна, которую они медленно опустошали.       Чонсу было слишком тоскливо, чтобы язвить и ворчать, или хотя бы просто пытаться встрять в диалог, потому он занял стоявший за столом стул, забрался на него, поджав ноги и обхватив руками коленки, и тихонько сидел, никому не мешая. — Наверное, мне придется искать нового учителя, — сказал Джуён, и это было первое, что Чонсу услышал от него, войдя в дом. — Чего это? — нахмурился Джисок. — Я не сдержался и нагрубил ему. Мне теперь неловко. — Ты? Нагрубил? — Ну, немного, — Джуён пожал плечом. — Да это ничего, — ответил Джисок, слегка пригладив Джуёну волосы, — а вот меня он вообще, наверное, больше видеть не захочет. — Почему? — Потому что я обманул его, рассердил, нагрубил ему, — не задумываясь, перечислил Джисок, — а еще дал ему понять, что ты пришел со мной.       С этими словами Джисок достал из пачки мармеладку и поднес ее к губам Джуёна, позволив забрать. — Ты был крут, — ответил Джуён, нарочно прикусив его за палец. — Он был неправ, ему не стоило так реагировать. Ничего плохого мы не сделали. — Да ну его, — фыркнул Джисок, улыбнувшись. — Не хочу о нем говорить. — А о чем хочешь? — А ты? — Хочу поговорить с тобой о чердаке, — деловито начал Джуён. — Ты сказал, мы обустроим его вместе. — Обустроим, — подтвердил Джисок. — Будешь следить за всем процессом. — Да я-то прослежу, — вздохнул Джуён, — но куда мы денем все вещи оттуда? — Я пока не думал об этом, — ответил Джисок и внезапно об этом задумался. — Их нельзя выбрасывать. — Естественно, нельзя. — Тогда давай просто наведем там порядок, да и все. Сложим все, чтоб не валялось посреди дороги, отставим поближе к стенам, может, спустим в дом что пригодится, а там уже будем думать, как обустроить чердак. — Хорошо, — Джуён согласно кивнул и улыбнулся. — Что ж тут хорошего? — вмешался Чонсу, нахмурившись. — Там хлама выше крыши ведь! Могли бы выбросить, да и дело с концом. Поставили бы лучше что-нибудь для себя. Не так уж там и много места, чтобы оставлять все, что там навалено. — Оставим о них немножко памяти, — добавил Джисок. — Думаю, они были бы рады, если бы знали, что о них до сих пор помнят. — Мне приятно, но перестаньте наконец, — все вы! — прекратите беспокоиться о мертвых. Один таскает мне тыквы на могилу, другие устраивают целый зал памяти в мою честь… Право слово, я чем заслужил такое почтение? — разворчался Чонсу. — Мне достаточно вашего присутствия для полного счастья, мне не нужны такие широкие жесты.       Хотя, если уж честно, то Чонсу нравилось, что на могиле был порядок, а ни одна напоминающая о Сынмине мелочь не будет утеряна, и он вздохнул, улыбнувшись, покрепче обнял колени и снова замолчал, вслушавшись в разговор. К тому времени пачка мармеладок опустела, и Джуён убрал ее куда-то на стол, неуклюже задев при этом что-то, что на нем стояло. В лунном свете от окна в том углу, где стоял стол, ничего нельзя было разобрать. — Мне понравился Хёнджун, — сказал вдруг Джуён, когда пачка мармеладок напомнила о нем. — Еще Хёнджуна мне не хватало, — рассмеялся Джисок. — Не в том смысле! — возмутился Джуён. — Он добрый и не посчитал нас сумасшедшими, вот и все. — Я шучу, — успокоил его Джисок. — Мне он тоже понравился. Жалко, пришлось уйти раньше. — А еще жалко, что ничего не вышло с доской и той штукой, — кивнул Джуён. — Это правда был шанс.       Чонсу медленно раскачивался под спокойную музыку из телефона Джисока. — Джуён, можно я скажу кое-что? — осторожно спросил Джисок, явно собравшись с мыслью. — Зачем ты спрашиваешь? Можно, конечно, — удивился Джуён. — Тебе может не понравиться то, что я скажу, поэтому спрашиваю. — Просто говори, я же не съем тебя за это. — Что, если мы ошиблись? — вздохнув, спросил Джисок. — Ты это о чем? — О Чонсу. Может, бабуля нам наврала, и в доме правда никого нет.       Джуён приподнялся на локте, чтобы заглянуть ему в глаза и убедиться, что он говорит это всерьез. — И ты туда же? — спросил он печально. — Мы не смогли с ним связаться, — ответил Джисок, — а это значит, есть два варианта: либо все так, как ты сказал, и он не хотел говорить с нами, потому что мы устроили сцену, либо Гониль прав, и в доме никого нет. — Нет никого, как же! Ты же был там! Ты чувствовал, как там жутко? — Сказать тебе правду? Если честно, ничего я не чувствовал. Никакой жути, ничьего присутствия, вообще ничего. Все, что я чувствовал — это раздражение, потому что Гониль злил меня, и все. Но, может, он правду говорит?       Лицо Джуёна изменилось, став серьезным и где-то печальным. Чонсу показалось, что в глубине души Джуён, так показательно уверенный в своих ощущениях, и сам считал, что все это — ерунда, и не иначе. — Ты правда веришь в то, что он там? — спросил Джисок мягче, успокаивающе проведя ладонью по его спине. — Правда верю, — вопреки всем догадкам Чонсу, ответил Джуён. — Хорошо, — кивнул Джисок, — тогда и я верю. Я буду верить во все, что ты скажешь. Даже если все вокруг будут говорить, что ты не прав, у тебя буду я, и я никогда так не скажу.       Почему-то Чонсу показалось, что пусть это и звучало как что-то, что Джуён просто хотел услышать, Джисок сказал это очень искренне и от всего сердца. Вот уж в ком Чонсу не сомневался! Приобщившись к их компании, он обнаружил, что Джисок был слегка безалаберным, но очень надежным, потому что говорил то, что думал. Если довелось бы, Чонсу доверил бы ему свою жизнь, и знал бы наверняка, что будет в порядке.       А доверил ли бы он свою жизнь Гонилю? Чонсу никогда не считал ее чем-то ценным, но другие порой очень за нее цепляются, а значит, какая-то ценность у нее все-таки есть. Можно ли было бы доверить ее Гонилю? Наверное, в Чонсу все еще говорила обида, но он решил, что нельзя. Гониль казался храбрым, ходил по темноте в лес к могиле и подолгу там сидел. Гониль казался надежным, потому что крепкие руки и широкие плечи создавали такое впечатление. Но на деле он ведь сбежал из дома из-за безобидной сказки про безобидного призрака, в которую даже, с его слов, не поверил. Как можно верить такому человеку? Разве на такого человека можно положиться?       Но думать об этом Чонсу совершенно не хотел. Он решил, что дождется, пока детвора уснет, спустится в гостиную, поспит на диване до утра, и наутро уже, на трезвую голову, будет размышлять, стоит ему обижаться на Гониля и дальше или можно понять его и простить.       Джуён, дослушав теплую речь Джисока, улыбнулся, убрал волосы с его лба и осторожно погладил по щеке, опершись на локоть поудобнее. В таком положении лицо Джисока находилось совсем близко, и Чонсу даже в полумраке видел, как он смущался. — Ты перестал пытаться поцеловать меня исподтишка, — заметил вдруг Джуён. — Неужели научился себя вести? — О, сейчас начнется, — подметил Чонсу и даже привстал, переживая. — Стараюсь, — ответил Джисок, когда чужая ладонь снова скользнула по его щеке. — Тебе же это не нравится. — Да, не нравится, — кивнул Джуён. — Мне куда больше нравится, когда люди спрашивают, прежде чем сделать что-то.       Джисок аккуратно заложил длинные волосы Джуёна ему за ухо и умостил обе ладони на его затылке. — Это потому, что ты любишь все усложнять, — фыркнул он. — С чего это вдруг? — возмутился Джуён. — Наоборот, это все упрощает. — А это вдруг с чего? — рассмеялся Джисок. — Ну как это «с чего»? Если я спрошу у тебя разрешения, это будет значить, что я правда чего-то хочу, и мне важно, что ты думаешь по этому поводу. Это как с чердаком, помнишь? Ты сказал, что раз нас двое, то мое мнение насчет его обустройства тоже учитывается. Здесь то же самое, мне кажется. — А мне кажется, что вы слишком много болтаете, — улыбнулся Чонсу, хотя нельзя было сказать, что он не был согласен. — То есть, если бы я не пытался поцеловать, а спросил разрешения, ты бы разрешил? Только и всего? — уточнил Джисок. — Не-а, — усмехнулся Джуён. — Мне нравится тебя дразнить. — Да ну тебя, — Джисок отвернул лицо, рассмеявшись тоже.       Чонсу все думал, как быстро эти двое спелись. Он помнил тот день, когда Джуён и Джисок увиделись впервые, когда мир вокруг них двоих будто замер и Джисок в лоб заявил Джуёну, что у него красивые глаза. Вот и не верь после этого в любовь с первого взгляда. — Джисок, а если… — Что? — Если я захочу поцеловать тебя исподтишка, ты разрешишь мне?       Джисок удивленно взглянул Джуёну в глаза. — Ты опять шутишь, да? — спросил он. — Не-а, не шучу, — ответил Джуён. — Я же сказал, что если правда чего-то захочу, я обязательно спрошу у тебя разрешения. — С тобой тяжело, — вздохнул Джисок. — Я уже не понимаю, когда ты серьезный, а когда прикалываешься. — Я никогда, ни разу не был с тобой серьезнее, — заверил Джуён снова. — Можно? — Ну же, давай! — сжав кулачки покрепче, вскрикнул Чонсу.       Джисок в ответ только робко кивнул, будто все еще не веря, что Джуён правда это спросил.       Стоило губам Джуёна коснуться губ Джисока, Чонсу ощутил, как все лицо его расплылось в широчайшей улыбке. Он был счастлив. Разумеется, он был рад за них. Чужая счастливая любовь заставляла его чувствовать себя настолько живым, будто внутри него до сих пор пульсировала кровь. Он старался не пялиться в открытую, чтобы не смущать их, но искоса все же поглядывал и, еще крепче обняв коленки, очень радовался.       Сперва их поцелуи были робкими и нерешительными, но как только Джуён ощутил, что его не оттолкнут, то стал смелее и настойчивее. Чонсу слышал два совершенно разных дыхания: одно — тяжелое и томное, а другое — шумное и загнанное, одно — сверху, а другое — дрожащее где-то в подушках. Джисок, вжатый в них чужой тяжестью и собственным смущением, очевидно, стал забывать дышать как положено.       Когда устали руки держать себя на весу, Джуён обнял Джисока и ловким движением нырнул под него, оказавшись на его месте и разбросав по подушке длинные волосы. Так ему очевидно нравилось больше. Его ладони заскользили по спине Джисока и запутались в его волосах, гладили его везде, где позволяли рамки приличия, и обнимали так крепко, что Чонсу даже отвернулся было ненадолго, не справившись с завистью. Он так и сидел, пялясь в стену, пока спокойная мелодия и звук чужого дыхания не сменились обеспокоенным голосом Джуёна. — Извини, — сказал он, — прости, я больше так не сделаю. — А что стряслось-то? — удивился Чонсу.       Все было вроде бы в порядке, но Джисок отстранился и отвел глаза, нахмурившись. — Да нет, нет, все нормально, — он замотал головой, — я просто… я так не умею. — Не умеешь целоваться с языком? — в лоб спросил Джуён, улыбнувшись. — Ах вот оно что! — понимающе кивнул Чонсу, тоже не сдержав улыбки.       Джисок тоже кивнул, подтвердив догадку. — Да ладно тебе, это нетрудно, — сказал Джуён, стукнув его в плечо, и было видно, что он снова дразнился. — Да иди ты! — Джисок стукнул его в плечо в ответ и сел рядом. — Нетрудно… Может, таким, как ты, красивым, и нетрудно научиться с кем-нибудь, но я, если хочешь знать, никогда не… — Да ну! — не дав ему договорить, Джуён тоже резко сел на кровати. — Вообще никогда и ни с кем?       Джисок снова кивнул, на этот раз очень нехотя. Однако Джуёна это только обрадовало. — Я что, украл твой первый поцелуй? — оживился он. — Скажи это, скажи! — Ничего тебе не скажу, — Джисок только смущенно отвернулся. — Значит, правда! — и когда Джисок не стал возражать на это, Джуён, счастливо рассмеявшись, утащил его обратно под одеяло, поцеловав снова.       Только тогда Чонсу, вздохнув и улыбнувшись, беззвучно спустил ноги со стула на пол, встал, отряхнувшись, и решил уйти.       Надо же, Сынмин, к слову, тоже никогда не целовался с языком. Надо сказать, он вообще редко целовал Чонсу. У него был несколько иной язык любви, потому он проявлял чувства иначе. Например, он мог часами лежать у Чонсу на груди, вдыхая запах его кожи, бормотать, что Чонсу пахнет для него домом и теплом, гладить по волосам и щекотать его ладони кончиками пальцев. Вместо поцелуя он часто легонько касался носом носа Чонсу, его щеки, шеи, ладони или чего-то еще. Поцелуев Сынмин будто опасался, лишний раз не рискуя коснуться Чонсу губами даже тогда, когда они уж точно оставались одни. При этом никогда не возражал, если Чонсу сам хотел поцеловать его, но чтобы Сынмин сделал это сам, нужно было, чтобы его уж совсем захлестнули чувства. Потому таких случаев было не так много, но Чонсу хватало его и без этого. Зато каждый поцелуй Сынмина, даже самый крошечный, заботливо оставленный где-то на кончике пальца, Чонсу помнил очень отчетливо. Даже сейчас он помнил его губы так, будто они, мягкие, точно цветочные лепестки, и до одури теплые, касались его только вчера.       Осознав, что он в очередной раз поддался слабости и утонул в воспоминаниях, Чонсу вздохнул снова и поплелся в гостиную спать на диван.

***

      Сон никак не приходил. Чонсу до того привык засыпать на груди Гониля под ритм его сердца, что самостоятельно уснуть у него совсем не получалось. Его собственное небьющееся сердце, — если оно вообще было внутри его бестелесного существа, кто его знает? — не издавало ни единого звука, и что самое главное, не издавало того самого нужного мягкого ритмичного стука, который помогал Чонсу уснуть. И хотя сон был единственной возможностью для него сбежать и от назойливых воспоминаний, и от дурацких мыслей о своих и чужих обидах, Чонсу с тоской осознал, что они все-таки его догнали.       Сначала Чонсу попробовал походить по гостиной, но даже осмотр всего ее интерьера и уделение внимания каждой мелочи не утомили Чонсу. Сна по прежнему не было ни в одном глазу.       Тогда он попытался попрыгать на месте и поприседать, чтобы устать поскорее и отключиться, но очень скоро понял, что и это ему не поможет, поскольку мертвые не устают. Но лежать и смотреть в потолок ему тоже никак не помогало, так что Чонсу, недовольно хмыкнув, отправился слоняться по дому.       Чонсу обошел все помещения, в которых были открыты двери. Почему-то Джисок их вообще не закрывал, даже когда оставался дома не один, поэтому в распоряжении Чонсу был весь дом до самых укромных его уголков. Чонсу обошел ванную, кухню, прошелся еще несколько раз по гостиной, затем вернулся на второй этаж, где были спальни, зашел в одну, пустующую, а затем в другую, спальню Джисока, и обнаружил, что чего-то не хватает. Джисок уже спал, но спал совсем один, обнимая сбитое в комок одеяло. Куда подевался Джуён?       Мест, куда он мог исчезнуть, больше не осталось, и когда Чонсу вышел из комнаты в коридор, негромкие шаги сверху подтвердили его догадку. Он влез по лестнице и смело сунулся в люк на потолке, который Джисок почему-то тоже не закрывал, как и все двери в доме. — Ты что здесь забыл? — Чонсу пытливо склонил голову, когда влез на чердак целиком.       Джуён медленно ходил из угла в угол, то и дело ощупывая все, что попадалось под руку. — Ты, что ли, ходишь во сне? Вот те раз, — Чонсу пожал плечами и стал ходить за ним.       Но нет, Джуён не спал. Наверное, его мучило то же, что и Чонсу. Он выглядел уставшим, но в столь поздний час слонялся по дому точно так же, как и Чонсу. В руках его была зажигалка — он поджег ею свечи, которые Джисок расставил ранее и не убрал. — Я зашел к Джисоку в спальню, — заговорил Чонсу, когда молчание стало его угнетать. — Спит в обнимку с одеялом. Сдается мне, одеяло отдувается за тебя, да? Не время сейчас здесь рыться, милый друг. Хочешь, посижу с тобой, пока не уснешь, и расскажу тебе пару историй? Пойдем, Джуён, время уже совсем не детское.       Только вот Джуёна цифры на часах мало волновали. Он остановился у старинного патефона и, приподняв его, влез в коробку с пластинками, деловито усевшись прямо на пол. — Пыльно же! А как же потом в постель? — возмутился Чонсу. — Ты что же, другого времени для этого не нашел? Мог и завтра с утра эту коробку разобрать, — он вздохнул и сел рядом. — Здесь много хорошей музыки. Коллекционирование пластинок было самым безобидным хобби отца Сынмина. Большинство свободного времени он либо пропивал, либо проводил в лесу, том, что еще глубже, чем тот, что здесь, и стрелял зверей. Но музыка здесь местами даже отличная. Правда, мы ее редко слушали – Сынмину запрещали брать пластинки без ведома отца.       Джуён просмотрел всю коробку и, казалось, нашел пару интересных для себя экземпляров, но они ему быстро наскучили, и он стал искать, чем бы еще заняться. — Может, все же спать пойдем? — спросил Чонсу еще раз.       Ответ был отрицательным. Джуён ухватился за коробку фотографий. — Право слово, Джуён! Снова фотографии? Ничего нового там уж точно не появилось!       Но Джуёну ничего нового и не нужно было. Он со знанием дела открыл страницу с последним фото и печальным взглядом уставился на нее. Его тонкие пальцы скользнули по подписи под фото, а затем по изображению Сынмина, и он вдруг нахмурился. «Последнее фото вместе» заставило его отчего-то всерьез задуматься. — Знаешь, о чем я иногда думаю? — сказал вдруг Чонсу негромко, не отрывая от Сынмина на фото глаз. — Иногда мне кажется, что он все еще здесь. Что застрял здесь точно так же, как и я, но я не вижу его, как другие не видят меня. Что он ходит мимо меня каждый день, что болтает со мной, пока я его не слышу, и все такое. Каждый раз ругаю себя, когда это всплывает в голове. Это худшее, что могло бы с ним приключиться.       Джуён все смотрел на подпись под фото, затем на двоих людей на нем, на подпись и снова на людей, а затем остановил свой взгляд на Сынмине снова. — А что случилось с тобой? — спросил он в пустоту. — Как ты умер? — О, куда прозаичнее, чем ты думаешь, — заверил Чонсу, — но я подожду и понаблюдаю, куда заведет тебя твой светлый ум.       Удивительно, но сразу после того, как он озвучил эту мысль, он сложил альбом обратно в коробку, потушил все свечи и отправился спать так быстро, что Чонсу, опять заплутавший в мыслях, едва успел заметить.

***

      Утро в доме Джисока началось поздно. Было уже почти одиннадцать, и Чонсу, отчего-то проснувшийся еще с рассветом, умирал со скуки, — так вообще можно сказать? — но никто не спешил просыпаться и составлять ему компанию. Он попробовал разбудить их, с разбегу прыгнув к ним в кровать, чтобы расшатать ее, но она не шелохнулась, а спящие в ней в обнимку юный детектив и его надежный помощник, казалось, засопели еще умиротвореннее. Лишь около полудня, когда спать еще дольше не позволил организм, эти двое все-таки решились встать.       Чонсу сидел в гостиной на диване, дожидаясь, пока Джисок дожарит яичницу. Джуён все еще был где-то наверху, а когда спустился, он был в совершенно новой одежде, которая, казалось, еще и была ему слегка маловата. — Ты бы привез сюда пару своих вещей, а? — предложил Джисок. — Что-то мой размер на тебе сидит по-дурацки. — А мне казалось, у нас один размер, — Джуён удивленно хмыкнул. — Размер, может, и один, но комплекция разная, — пояснил Джисок, — хотя тебя хоть в половые тряпки оберни, все равно будешь красивым.       Джуён показательно скривился. — Это был комплимент? — спросил он. — А на что было похоже? — недоуменно нахмурился Джисок, будто всерьез не сообразив, почему его не поняли. — По правде сказать, на все, что угодно, кроме этого, — пожал плечами Чонсу.       Джуён тоже пожал плечами и уселся за стол завтракать. — Ладно, в следующий раз приеду с вещами, — сказал он, скрипнув по тарелке вилкой. — Не хочешь пройтись потом? — спросил Джисок, попробовав свой завтрак на вкус и многозначительно скривившись. — Хочу погулять, пока на улице не похолодало окончательно. — Я как раз хотел предложить тебе сходить кое-куда, пока я не уехал, — кивнул Джуён, сразу соглашаясь на прогулку. — Куда сходить? — К той бабуле, к которой мы ходили. — И что же нового она вам обо мне поведает? — скучающе пробубнил Чонсу. — Зачем? Мы же все уже узнали, — Джисок удивленно приподнял брови. — Не все, — Джуён решительно замотал головой.       Чонсу прилег на диван и, сделав глубокий вдох, закрыл глаза и стал слушать внимательнее. — Я почитал об этом, и оказалось, что обычно призраки привязываются к месту, если не закончили какие-то дела при жизни, — продолжил Джуён, — а раз призрак Чонсу живет здесь столько лет и никуда не уходит, значит, ему нужна помощь.       Удивленный Чонсу даже привстал. — Помощь? Мне? Чем же ты можешь мне помочь, милый друг?       Джуён дождался, пока Джисок понимающе кивнет, и продолжил: — Что мы знаем о нем? Давай, перечисли. — Ну, — Джисок спешно прожевал кусок яичницы, — что дом его сгорел, и что… Мы это сто раз уже обсуждали! Ты сам знаешь, что мы о нем знаем! Пожар и Сынмин, больше ничего! — Вот именно, пожар и Сынмин, и больше ничего. С пожаром все понятно, уже слышали. А Сынмин? Почему нам не приходило в голову подумать о том, что с ним случилось? — А что с ним случилось? — Тоже ничего интересного, — вздохнув, Чонсу закрыл глаза снова, — и будь я на вашем месте, я бы прекратил рыться в биографиях всех умерших в округе и занялся бы своим чудным настоящим. Джисок хотел прогуляться? Отлично, почему бы не… — Вчера я не мог уснуть и залез на чердак, пока ты спал, — продолжал Джуён, позабыв про завтрак. — Перебрал пластинки, нашел пару интересных. Потом мне стало скучно, и я опять взял фотоальбом в руки. В общем, я долго-долго смотрел на последнее их фото вместе и подумал, что… Что, если оно было последним не из-за пожара?       Чонсу даже не шелохнулся, однако подумал, что догадка хорошая, хотя бы в теории. — В смысле? — переспросил Джисок, жестом попросив Джуёна продолжить есть. — Я думал сначала, что пожар случился где-то после этого фото, и Чонсу погиб, поэтому фото было последним. А вчера я подумал, что, может быть, до пожара случилось что-то еще, и фото было последним не из-за Чонсу, а из-за Сынмина. — Думаешь?       Джуён пожал плечами. — Не знаю, не уверен, — ответил он. — Мы же ничего о Сынмине не знаем. Ничего же не знаем, да? Или знаем? У меня уже каша в голове. — Может, нам тогда перестать в этом копаться, раз уже каша? — предложил Джисок. — Сначала это было весело, потому что, мне казалось, мы дурачились, но сейчас мы относимся к этому слишком серьезно, и это меня… не знаю, не расстраивает, не то слово, но мне грустно. Чонсу же умер много лет назад, мы столько и не живем еще, наверное, даже. Может, разумнее просто оставить его в покое? — Ну уж нет, — возразил Чонсу. — Приучили меня к людской компании — берите ответственность! Или что, старый добрый Чонсу надоел и стал не нужен? Гляди, Джисок, ох, гляди у меня! Станешь говорить такие вещи, и я… Вот я как научусь греметь вещами, сперва Гониля проучу, а затем тебя, вторым в очереди! — Как ты можешь так говорить? Он же… Он, наверное, чем-то расстроен, раз до сих пор здесь. Может, он годами только и ждет, чтобы кто-нибудь помог ему уйти. Может, мы вообще единственные, кто может ему помочь, а ты говоришь, что мы должны забить и забыть? Поставь себя на его место! — Я ценю твою заботу, дитя, хотя она и чрезмерная, — ответил Чонсу, — просто чтобы ты знал. Но, думаю, если бы отсюда был выход, я бы давно уже нашел его сам. — Хорошо, я понимаю, — кивнул Джисок. — Что ты предлагаешь? — Если мы хотим помочь Чонсу, то нужно узнать, почему он застрял здесь, — начал Джуён уверенно, наконец вернувшись к яичнице. — И я подумал, что, если Сынмин был так близок с ним, то может иметь к этому какое-то отношение. Поэтому хочу еще раз сходить к бабуле. — И ты думаешь, бабуля может что-то знать? — Без понятия, но если она знает о Чонсу, то могла слышать и о Сынмине тоже. — Сомневаюсь, очень сомневаюсь, — Чонсу встал с дивана и подошел к окну, чтобы оценить погоду. — Сынмин не был громким проишествием, как я. Он существовал тише, чем вы, даже тише, чем Гониль-хён. Кто запомнит такого человека?       А кто забудет такого, как он? Чонсу едва-едва вытряхнул его из головы хотя бы на полчаса. — Ладно, — Джисок пожал плечами, — доедай и пойдем. — Ты в курсе, что ты лучший, да? — сказал Джуён, оживившись и запихнув яичницу за обе щеки. — Только потому, что соглашаюсь на любую твою навязчивую идею, или еще из-за чего-то? — Не-а, только поэтому, — рассмеявшись, заявил Джуён.       Тогда в дверь постучали.       Чонсу заметил мужчину через окно и узнал его: это был сосед из дома напротив, мужчина лет сорока с занятными морщинками около глаз. Он направлялся к дому Джисока, беспокойно оглядываясь назад. Чуть дальше, где обзора окна уже не хватало, стояла машина, похожая на карету скорой помощи. — Ни минуты покоя, — вздохнул Чонсу и вернулся на диван.       Джисок встал, пальцами кое-как уложил волосы поприличнее и открыл дверь. — Чем могу помочь? — спросил он. — Простите, что беспокою, — заговорил мужчина. — В соседнем доме умерла старушка, у нее никого не было, поэтому мы собираем с соседей деньги на похороны.       Джуён, едва успев прожевать, вскочил и пулей метнулся к двери. — Какая старушка? В каком доме? — затарахтел он.       Мужчина тут же указал на дом напротив соседнего, куда еще минуту назад Джуён собирался нанести визит. — Да ну! Вы шутите, — переглянувшись с Джисоком, заключил Джуён. — Увы, нисколько, — вздохнул мужчина. — Я заходил к ней каждый день, помогал по дому, но сегодня зашел и нашел ее. Врачи говорят, она умерла во сне. — Интересно, у меня наконец появится приятельница или она тоже здесь не застрянет? — пробормотал Чонсу. — Деньги, — напомнил мужчина, перебив долгое ошарашенное молчание, — мы собираем по десять тысяч с дома. Не знаю, что нам делать, вряд ли этого хватит.       Не задумываясь, Джуён влез в свой кошелек прежде, чем Джисок, будто потерявший дар речи, вообще успел шелохнуться.

***

      Чонсу сидел на крыльце дома Джисока и думал о том, как быстротечна жизнь. Затем ему надоело философствовать, и он зашагал к себе домой, чтобы проверить, не вернулся ли Гониль.       Гониль не вернулся, однако стоило Чонсу развернуться в обратном направлении и сделать пару шагов назад к дому Джисока и живой компании, вдалеке на горизонте замаячила его знакомая крепкая фигура. Чонсу не был рад видеть его. Напротив, он не хотел видеть его вообще, однако чем дольше его не было, тем сильнее Чонсу по нему отчего-то скучал. — Надо же, явился, — беззлобно фыркнул Чонсу, когда Гониль уже подходил к дому. — Надеюсь, ты здесь, чтобы передо мной извиниться. Я не оставил затею научиться громко буйствовать, чтобы лишить тебя здорового сна. А ты, кстати, должен денег дяденьке вот из этого дома, — Чонсу указал пальцем. — У нас здесь пренеприятнейшая ситуация. Заходи, расскажу.       Но Гониль не зашел, целенаправленно зашагав мимо дома в сторону леса. — Это что же, мне опять за тобой бежать? Дудки, не дождешься! Как вернешься, дай знать! — Чонсу демонстративно отвернулся в другую сторону, однако уже через пару секунд закатил глаза, раздраженно рыкнул и пустился следом.       Гониль выглядел обеспокоенным, даже печальным. Он прятал руки в карманах, потому что мерзли, и прятал взгляд в земле под ногами, потому что грустил. Вернее, Чонсу так казалось. Жаль, загробная жизнь не наделила его способностью читать чужие мысли. — Тебя не было так долго, — смягчившись, произнес Чонсу. — Ты же больше не уедешь так надолго, правда? Не то чтобы я волновался или… Я вообще на тебя сержусь. Младшие сердятся тоже, но с ними проще. С ними ты можешь помириться, можешь извиниться за то, что вел себя как дурак, а мне останется просто тебя простить.       Знакомая тропа помрачнела. Лес вокруг был мрачным, точно с жуткой картинки, и солнце светило тускло, едва пробиваясь сквозь облака. — Скажешь, что я обиделся зря? — продолжал Чонсу. — Наверное. Но я уже лет сто вдоволь не обижался. Никто так давно не огорчал меня! Знаешь, как тяжко, когда вокруг никого? Даже не с кем поссориться. Нет, я не люблю ссориться, ты не подумай, я просто давно не ощущал ничего, кроме тоски, и поэтому, думаю, нечаянно вспыхнул. Вспыхнул! — Чонсу рассмеялся и дернул обгоревшую штанину. — Ты гляди, какое слово подходящее! В самый раз для меня!       Остаток дороги Чонсу прохохотал над собственным внезапным остроумием и даже не заметил, как они добрались до места назначения. Угомонившись, Чонсу привычно уселся на землю у плиты и уставился на стоявший там фонарик-тыковку, размышляя, чего вообще они сюда снова явились. Гониль тоже присел на корточки рядом, снял очки и растер пальцами глаза. — Ты навел шороху, Ким Чонсу, — грустно улыбнувшись, сказал он. — Это я-то навел? — возмутился Чонсу. — Это ты вел себя как… — И я тоже хорош, — перебил Гониль. — Верно. — Прости меня, я сердился, — продолжал он, теребя в руках очки. — Я всю ночь не спал. У Хёнджуна дома страшно неудобный диван. Я всю ночь ворочался и думал, как по-дурацки выглядел со стороны. Я сердился не на тебя. Ни в коем случае. — Да я-то уж знаю, на кого ты сердился, — ответил Чонсу. — Даже не знаю, есть ли толк от того, что я тебе все это рассказываю здесь, если они говорят, что ты живешь в доме. — Дошло наконец… — Но раз так, то, значит, ты был там и все слышал, поэтому я хочу чтобы ты знал, что я рассердился на них не потому, что они заговорили о тебе, а потому, что они пришли вместе, вот и все. Хёнджун пилил меня всю дорогу, говорил, что я тебя обидел, и когда мы до его дома дошли, я уже чувствовал себя свиньей последней. — И правильно делал. — Я думал, как некрасиво получается. Ты всегда выслушивал меня здесь, а я такую сцену устроил. Ну а вдруг ты и здесь слышишь? Кто тебя разберет? — Ты опять разговариваешь с камнем, Гониль-хён.       Чонсу хотелось домой. Вид его собственной могилы не вызывал у него никаких приятных эмоций, а наблюдать за Гонилем, ведущим диалоги с каменной плитой на полном серьезе, ему нравилось еще меньше. — Хёнджун сказал, что ты злишься на меня, — продолжил Гониль. — Ему виднее, он на этой ерунде с общением с духами собаку съел… Если правда злишься, дай знать. Разбей всю посуду в доме, сломай все краны или еще что-нибудь. Я все пойму. Хёнджун сказал, что тебя могло расстроить то, что я говорил о тебе. Он сказал, что призракам не нравится слышать, что их не существует. Если так, то прости меня.       Гониль встал и отряхнулся. Чонсу тоже встал, подумав о том, что Хёнджун слишком осведомлен о мыслях мертвых как для живого.       Как бы то ни было, перед ним даже извинились, так что ворчать и дальше Чонсу уже не стал. — Пойдем домой, Гониль-хён, — сказал он, неспешно зашагав в сторону выхода из леса. — Тебе еще убирать весь тот беспорядок, что остался от нашей вечеринки.       Гониль, будто услышав, улыбнулся и последовал за ним.

***

      Через несколько дней в доме прекрасного господина Ку снова стало многолюдно. Четверо юных медиумов снова сидели за тем же столом, а Чонсу ощущал дежавю.       Оставлять живых нельзя ни на минуту! Чонсу в эти дни старался гулять на свежем воздухе побольше, — говорят, это полезно для здоровья, хотя стоит ли теперь об этом вообще беспокоиться? — но когда возвращался, каждый раз заставал все новую и новую картину.       Например, в один из дней он вернулся и не застал Гониля дома. Не желая дожидаться его в одиночестве, Чонсу решил зайти в гости к Джисоку и поглядеть, чем занят этот светлый ум, а когда зашел, обнаружил там, вот те раз, и Гониля. Даже Джуён там был. Приехал, как оказалось, завезти парочку своих вещей, как договаривались.       В общем, пробравшись в дом, Чонсу с превеликим удовольствием принялся подслушивать их беседу. — Я поговорю с тобой, только если ты извинишься, — заявил Джисок, когда Чонсу только вошел. — И не смотри так на Джуёна. Он тоже не будет говорить.       Джисок до сих пор сердился, но Джуён был очень спокоен. Он тихонько возился с чем-то на кухне, казалось, заваривал чай. Чонсу плохо видел издалека.       На такое заявление Джисока Гониль только нахмурился. Видно было, что ему было неудобно. Он знал, что виноват, но извиняться ему не хотелось. — Джуён, ну хоть ты послушай меня! — попытался он. — Говори, — вопреки возражениям Джисока, ответил он, не оборачиваясь. — Насколько серьезно вы говорите о призраке в моем доме? — А похоже, что мы шутили? — спросил Джисок, будто позабыв, что только что отказался вообще с ним разговаривать. — Конечно, мы заявились к тебе в дом только для того, чтобы разругаться. Никаких призраков, ты что? — Перестань язвить, — сделав глоток из кружки, спокойно сказал Джуён. — Я понимаю, что ты сердишься, — начал было Гониль, но его перебили. — Ты отреагировал так, будто мы совершили преступление, — продолжил Джисок. — В чем мы были виноваты, ты мне скажи? В том, что обманули тебя и не сказали, зачем на самом деле устроили вечеринку? Вечеринка была? Была! Хорошая? Не очень. А из-за кого? — Ну чего ты хочешь от меня? — вздохнул Гониль.       Джисок замолчал, пронзительно на него посмотрев, затем взглянул на Джуёна, явно не желающего скандалить, вздохнул и сдался. — Я забыл, — соврал он, — забыл, из-за чего мы рассорились, но мне обидно, и я хочу, чтобы ты извинился.       Чонсу подумал, что это было хорошим решением. Гониль и сам знал, где виноват и за что должен извиниться. Но если обидевшийся человек уже забыл причину, значит, ссоры как будто и не было! Вот ведь удобно! Чонсу посчитал это очень находчивым. Нет причины — нет смысла ругаться дальше. Осталось дело за малым. — Ничего ты не забыл, — фыркнул Гониль, — но извини меня. Вы оба, простите меня.       Джисок пожал плечами. — Годится, — сказал он. — Теперь ты дашь ему высказаться наконец? — вздохнул Джуён. — Теперь дам, — заверил Джисок. — Значит, ты нам поверил, раз сам пришел говорить о Чонсу? — спросил Джуён осторожно. — Нет, вообще-то, если честно, я до сих пор думаю, что вы все здесь за дурака меня держите, — ответил Гониль. — Но понимаете… Хёнджун всегда очень серьезно говорит о призраках, такое вот у него странное хобби, — или что это у него такое, — но никто никогда не воспринимает его всерьез. Я тоже не воспринимаю — пусть дурачится, если ему от этого радостно. Но никто никогда его в этом не поддерживает так, чтобы не в шутку. А тут вы взялись не пойми откуда, тоже такие же серьезные, как он. Когда все вокруг тебя будут вести себя так, будто в твоем доме есть призрак, то волей-неволей почувствуешь себя некомфортно и начнешь сомневаться. А Хёнджун еще и отругал меня, сказал что я обидел призрака. Вы видели только хорошего мальчика, но на деле Хёнджун может так отчитать, что под землю провалиться захочется. — Это-то понятно, — сказал Джисок, когда он остановился, — а чего ты от нас-то хочешь? — Если честно, я не знаю, — вздохнул Гониль, поправив очки. — Я только хотел сказать, что если захотите… ну, там… попробовать еще раз поговорить с ним, я обещаю больше не мешать. Если нужна будет моя помощь — я помогу. Не знаю, правда, чем, я ничего не знаю ни об этом конкретном призраке, ни о призраках в целом, но если смогу чем-то помочь, то только скажите. — Попроси Хёнджуна приехать и больше не веди себя как придурок, — заявил Джисок и мягко добавил: — Пожалуйста. — У нас осталось письмо, — пояснил Джуён. — И куча вопросов. Если можно, мы бы еще раз попробовали. Здесь внезапно умерла, наверное, единственная, кто вообще хоть что-то по этому поводу знала, так что нам остается только пробовать поговорить с самим Чонсу.       Итак, спустя несколько дней четверо юных медиумов снова сидели за столом перед выставленной Хёнджуном спиритической доской в окружении мрачно тлеющих свечей.       Гониль сидел рядом с Хёнджуном напротив Джисока, кажется, как и в прошлый раз, и очевидно чувствовал себя некомфортно, хоть и старался не подавать виду. Чонсу понимал его чувства куда лучше, чем до этого. Однако Гониль больше не сердился на пришедших вместе Джисока и Джуёна, а был глубоко-глубоко опечален. Настолько глубоко, что, казалось, вокруг него даже звуки исчезали, точно неспособные пробиться сквозь толщу воды. Чонсу что-то слышал о стадиях принятия неизбежного и догадывался, что Гониль пребывал где-то на той, что считается самой грустной. Не зная, как еще его поддержать, Чонсу встал сзади и тепло обнял его со спины, уложив голову ему на плечо и прижавшись щекой к щеке.       В это время Джуён оживленно объяснял Хёнджуну, что вообще произошло и почему им так нужно было поговорить с Чонсу. Джуён поподробнее рассказал ему все, на что не хватило времени в прошлый раз, до последней мелочи: и про пожар, и про могилу в лесу, про надпись у Джисока на лестнице, про чердак, про фотоальбом, даже про старушку, что невовремя почила. Хёнджун слушал внимательно и сосредоточенно. Так же внимательно и сосредоточенно слушал и его игрушечный зайчик, сидевший на столе. — Да ладно! А эта бабуля много знала? — Хёнджун выслушал все без особых эмоций, но момент со старушкой его удивил. — Не особо, — Джисок пожал плечами. — Она нам так ничего толкового и не рассказала, но мы даже внимания не обратили. Ты прикинь: приходишь поговорить, а тебе заявляют, что в доме рядом с твоим призрак живет! Да я думал, что поседею, мне не до расспросов было. — Очень подозрительно, что она умерла как раз тогда, когда вы решили расспросить ее о Чонсу снова, — театрально нахмурился Хёнджун. — Может… Может, это призрак Чонсу убил бабулю, чтобы не дать вам что-то узнать? — Спасибо на добром слове, Хёнджун! — с укоризной фыркнул Чонсу. — Вот уж кем-кем, а убийцей меня впервые назвали! — Да ну, — негромко возразил Гониль. — Я видел ту женщину, она была правда очень старой. Это совпадение. — И мы хотели расспросить ее не о Чонсу, — добавил Джуён. — Да шучу я, — улыбнулся Хёнджун. — Ваш Чонсу точно не злой дух. Такие, как он, и мух не обижают, какие уж тут бабушки?       Чонсу слушал их вполуха, куда внимательнее вслушиваясь в ритм дыхания Гониля рядом, и, если уж честно, подумал, что хотел бы, чтоб все ушли, оставив в тишине только его, Гониля и его размеренное дыхание.       Однако у кружка юных медиумов были свои планы на вечер. Настолько грандиозные, что Хёнджун, по его словам, даже отложил все свои дела, чтобы приехать, и отдал смену на работе кому-то из коллег. Сегодня они твердо намеревались заставить Чонсу говорить. — Значит так, — начал Хёнджун, когда все истории наконец были рассказаны, — сегодня никто не ругается. Я понятно объясняю? — спросил он, повернувшись к Гонилю. — Более чем, — кивнул Гониль в ответ. — Все делаем так, как я скажу, — продолжил Хёнджун. — Если я скажу остановиться, мы остановимся, даже если у вас еще будут вопросы. Важно не то, чего хотите вы, а то, чего захочет призрак. У него и так жизнь несладкая, а тут еще и мы со своими расспросами. Хорошо? — Что, если он не захочет говорить? — осторожно спросил Джуён. — Значит, мы оставим его в покое, — уверенно ответил Хёнджун.       Чонсу, по правде сказать, не был настроен на диалог, и вот почему: хотя Гониль-хён и перестал относиться к нему настолько скептически, это все еще не отменяло того, что он уехал из дома куда подальше, стоило ему только узнать о присутствии призрака. И Чонсу, бесстрашный и бессовестный, на самом деле испугался, что он снова уйдет и не вернется, стоит ему ответить Хёнджуну хоть раз.       Однако обстоятельства были любопытными, а обстановка — куда легче, чем в прошлый раз, поэтому Чонсу, обняв Гониля покрепче, чтоб тому не было так тоскливо и самому не было так боязно, стал с интересом наблюдать из-за его плеча за происходившим за столом. — Вот эта штука, — Хёнджун поднял маленькую дощечку со стеклышком и с негромким стуком поставил ее обратно на спиритическую доску, — вот на нее нужно положить… — Ты рассказывал в прошлый раз, — нетерпеливо перебил Гониль. — Давайте скорее, кладите пальцы.       С этими словами он первый опустил пальцы на дощечку. Джуён и Джисок недоуменно переглянулись, а Хёнджун, казалось, хотел что-то сказать, но удивленно промолчал и последовал его примеру. Следом так поступили и люди напротив. — Дух Ким Чонсу, ты слышишь нас? — заговорил Хёнджун таинственно. — Угу, — кивнул Чонсу. — Если слышишь, подай какой-нибудь знак, — продолжил Хёнджун.       Чонсу подошел ближе и попробовал постучать по столу, но его поверхность не издала ни звука, а рука скользнула сквозь нее, будто ее и не было. Снова попробовал задуть одну из свечей, дунув на нее что было силы, однако, как и в прошлый раз, успеха не сыскал. — Право слово, Хёнджун, ну не могу я, — вздохнул Чонсу невесело. — Попытайся сдвинуть дощечку на слово «да», если слышишь нас, — не теряя надежду, предложил Хёнджун. — Да не выйдет у меня, — отмахнулся Чонсу.       Однако прежде, чем Чонсу вновь отошел от стола, вернувшись за чужую крепкую спину, он услышал над ухом мягкий шепот: — Давай!       Гониль успел сказать это прежде, чем Хёнджун шикнул на него, чтобы тот не встревал, и Чонсу замер. Неужели он ждал, что Чонсу ответит? С чего бы?       Но Чонсу и самому было любопытно, выйдет что-то или нет, и пока юные медиумы терпеливо молчали, глядя на дощечку, он решительно опустил на нее и свою руку.       Никогда, ни при жизни, ни после смерти — Чонсу готов был в этом поклясться, — он не старался сильнее! Он правда приложил все усилия, но рука все проваливалась сквозь дощечку и проваливалась, а сама дощечка не сдвигалась ни на миллиметр, пока Джуён вдруг не воскликнул: — Она шевельнулась! — Это я шатнул случайно, извини, — ответил Джисок виновато.       Чонсу вновь раздосадованно стукнул рукой сквозь стол и вздохнул. — Прости, хён, у меня не получается, — произнес он, обернувшись к Гонилю. — Может, попробуем через приемник? Ты же его взял? — спросил Джисок. — Взял, конечно, — ответил Хёнджун уверенно. — Но мне больше нравится через доску, поэтому я всегда пробую через нее сначала. Хотя я бы, если честно, посоветовал вам остановиться здесь. Мы пробуем в сумме уже третий раз, и он все равно не отвечает. Некоторые призраки очень неразговорчивые. — Ох, нет, это не обо мне, — возразил Чонсу. — Доставай уже этот дурацкий приемник, — перебил Гониль.       Хёнджун, не ожидавший этой просьбы именно от него, замер, затем жестом попросил всех убрать руки с дощечки, трижды зачем-то стукную ею о доску — в прошлый раз он тоже так делал, для чего это? — и сложил доску в рюкзак, достав взамен тот самый приемник. — Если не получится и сейчас, то я не хочу, чтобы мы опять его трогали, — настоял Хёнджун. — Мы можем разозлить его, если не отстанем. — Тогда надо было сразу с приемника начинать, — сказал Джисок негромко. — Нет, не надо было, — возразил Хёнджун снова. — Некоторые призраки до того старые, что не умеют пользоваться техникой, даже такой примитивной, поэтому во многих домах с призраками часто ломается вся техника. А сдвинуть одну дощечку по другой — это каждый дурак сможет. — Видимо, не каждый дурак, — вздохнул Чонсу, взглянув на свои руки. — Уж лучше бы и в самом деле начали с приемника. — Как только я его включу, будьте внимательны, — сказал Хёнджун, стукнув ноготком по корпусу приемника. — Это такая штука, в ней нужно прислушиваться. Не всем призракам легко говорить через нее и не все призраки сильны настолько, чтобы их можно был расслышать четко. — Чонсу сильный, он справится, — уверенно кивнул Джуён.       Гониль, улыбнувшись, поднял на него глаза. — Почему ты так уверен? — спросил он. — Я уже слышал его, — объяснил Джуён, — и даже не через специальный прибор, а через простой звонок. У него все получится, главное, чтобы он захотел ответить.       Однако чем ближе был момент, тем меньше Чонсу хотелось отвечать. Все его бестелесное существо постепенно сковывал леденящий ужас. Он молча стоял во главе стола и смотрел, как в линзах очков Гониля отражался прямоугольный силуэт окна. Что будет, если Гониль испугается и уйдет насовсем?       Из размышлений его вырвал щелчок кнопки включения и невыносимый треск. Приемник стал скакать с одной волны на другую, но ничего не улавливал. Чонсу молчал, поджав губы. — Кто-нибудь есть с нами в этой комнате? — начал вдруг Хёнджун, и он вновь зазвучал так серьезно, будто все, что он делал, не выглядело как детская лагерная забава.       Но Чонсу молчал. — Кто-нибудь есть здесь? Поговори с нами, — Хёнджун попробовал еще раз.       Чонсу не говорил ни слова, глядя Гонилю прямо в глаза.       Хёнджун повторил этот вопрос еще несколько раз. Все четверо, затаив дыхание, ждали ответа из приемника, но кроме жуткого треска он не издавал ни единого звука. Треск был настолько противным, что Джисок, несмотря на указание слушать внимательно, сидел с закрытыми ладонями ушами. Он было уже обрадовался, когда Хёнджун потянулся к кнопке выключения, однако прежде, чем тот сделал это, Джуён резко встал и окликнул: — Ким Чонсу!       Он сделал это так неожиданно, что Чонсу вскрикнул от испуга, потеряв самообладание. Приемник уловил его голос не очень отчетливо, но достаточно отчетливо для того, чтобы все за столом вдруг замерли и прислушались. — Я же знаю, что ты здесь, — намного мягче продолжил Джуён, глядя куда-то в пустоту, все время оборачиваясь и не зная, куда ему обращаться. — Я теперь даже слышу, что ты здесь. Почему ты не хочешь поговорить с нами? Ты наверняка знаешь, зачем мы пришли.       Присутствующие за столом уставились на Джуёна взглядами, полными надежды и легкой робости, и он отчаянно продолжал: — Мы пришли тебе помочь. Тебе и Сынмину. Ты же помнишь Сынмина? Он оставил для тебя письмо. Я прочитаю его для тебя, но это не все, зачем мы пришли. Что-то не дает тебе покинуть дом, да? Мы найдем, что это, мы поможем тебе освободиться, но мы не можем сделать это сами. Мы не знаем, что вообще может тебя здесь держать, и нам не у кого больше это узнать. Чонсу, я знаю, что ты устал. Мы поможем тебе уйти, я тебе обещаю, но чтобы мы помогли тебе, нужно сначала, чтобы ты помог нам.       Чонсу горько улыбнулся. Помочь ему? Чем они могут помочь? Он был здесь так долго без шанса покинуть это место, с чего бы шансу взяться сейчас? Если бы так можно было, он бы не остался здесь еще в тот день, когда сгорел его дом.       Но что, если Джуён все-таки прав, и ему действительно можно помочь? Что, если помочь ему и вытащить его отсюда могут только живые люди? Что, если только так его страдания и одиночество могут наконец закончиться? Если он откажется сейчас, второго шанса может не подвернуться. Не каждый же день к тебе проявляют такой нездоровый интерес! Еще столько же лет в одиночестве Чонсу просто не вынесет. Даже Гониль-хён, он ведь не вечен. Рано или поздно и он так или иначе покинет этот дом, а Чонсу так и останется здесь, если и дальше будет молчать.       Если честно, Чонсу настрадался. Никакие чувства к Гонилю не могли скрасить это ощущение. Джуён правду сказал о том, что он устал. Он в самом деле до смерти устал существовать для всех невидимым, неизменным, когда все вокруг меняется, и безгранично одиноким, хотя вокруг все-таки есть люди.       Чонсу хотел, чтобы все это закончилось.       И как же теперь завести разговор? Чонсу поджал губы и почесал затылок. Сказать «привет»? И почему все вдруг замолчали? Разве это была идея Чонсу — поболтать через приемник? — Пожалуйста, Чонсу, — еще раз попросил Джуён. — Ладно, — ответил Чонсу, и голос его, искаженный и прерывистый, скользнул где-то между волнами приемника.       Джисок замер, зажав рот ладонью. Так же замер и Гониль. Хёнджун выглядел спокойнее, скорее удовлетворенным, чем испуганным. Только выражение лица Джуёна почти совсем не изменилось. Он вернулся за стол — Чонсу заметил, как успокаивающе он сжал под столом коленку Джисока, — и, усевшись снова, он едва заметно улыбнулся, одними глазами, так неуловимо, что даже внимательный Чонсу увидел это совершенно случайно. — Привет? — осторожно окликнул Хёнджун, решив, видимо, проверить, не случайность ли это. — Здравствуй, — чуть увереннее ответил Чонсу. — Я только проверю на всякий случай. Кто ты? С кем мы говорим? Можешь назвать нам свое имя? — Ким Чонсу, — отозвался трещащий голос в приемнике.       Услышав это, Гониль встал и попятился назад. Еще бы! Совсем недавно он бывал на могиле этого человека, и вдруг слышит его голос в собственной гостиной! Чонсу подумал, что и сам бы испугался не на шутку, случись такое с ним. — Ты так долго не отвечал, потому что боялся, да? — спросил Джуён, когда Хёнджун отвлекся на попятившегося товарища. — Хочешь, чтобы мы ушли? — Нет, — живо ответил Чонсу и уточнил: — Да, боялся. Нет, не хочу. — Мы рады тебя слышать, — улыбнулся Джуён. — Я тоже рад, что вы меня слышите, — ответил Чонсу, однако приемник уловил только «я тоже», и ответ его прозвучал странно, чем он остался крайне недоволен.       «Консервная банка», — мысленно выругался он. — Можешь сказать нам, где ты находишься? Так мы сможем говорить с тобой напрямую, — нашелся Хёнджун. — Рядом с Гонилем-хёном, — пояснил Чонсу, но приемник опять уловил только слово «хён», из-за чего Чонсу подумал, что идея Хёнджуна общаться через спиритическую доску была не такой уж и дурацкой.       «Проклятая железяка», — мысленно фыркнул он снова. — «Хён»? — задумался Джуён. — Наверное, он имеет в виду Гониля-хёна, что он где-то рядом с ним. Ты ведь самый старший среди нас, да? — Да, но… — запнулся Гониль, беспокойно оглянувшись. — Забавно, он же старше тебя намного, а все равно обращается к тебе, как к старшему, — заметил Хёнджун. — Он был еще младше меня, когда погиб, — пояснил Гониль, оглянувшись еще раз, и, будто опомнившись, растерянно забормотал: — Вы подстроили все это, да? Сговорились, чтобы меня проучить? — Мы не станем просить его что-то тебе доказать, — уверенно возразил Хёнджун.       Однако Чонсу, решивший, что пути назад уже точно не будет, заговорил сам. — Ты всегда моешься в очень горячей воде, — произнес он сквозь треск приемника. — Пароль на твоем телефоне — четыре девятки. Ты оборвал цветы на соседской клумбе и оставил их на моей могиле, пообещав, что высадишь там что-то живое, а еще… — Прекрати, Чонсу, — ошарашенно перебил Гониль, опершись рукой о стол, чтобы не потерять равновесие, и Чонсу понял, что он поверил. — Чонсу, ты говоришь, ты рядом с Гонилем-хёном? Где именно? — спросил Хёнджун еще раз.       Вместо ответа Чонсу осторожно коснулся левой руки Гониля, вопросительно заглянув в его глаза. Почувствует? — Слева, — ответил Гониль за него, стоило только ладони Чонсу коснуться его.       На мгновение Чонсу показалось, что что-то изменилось во взгляде Гониля. Он будто бы внезапно что-то понял, но был слишком ошарашен настоящим моментом, чтобы углубиться в эту мысль. Он медленно повернул голову влево, обеспокоенно взглянув в пустоту перед собой, что скрывала за собой вечно молодое лицо Чонсу.       Засомневавшись лишь на мгновение, Гониль осторожно протянул вперед ладонь, попытавшись коснуться Чонсу, и тот ощутил, как ладонь Гониля медленно скользнула сквозь его грудь. — Нашел, — раздалось из приемника сквозь треск.       Джисок все так же сидел, сжавшись и закрыв рот ладонью, оглядывая комнату широко распахнутыми глазами, но у остальных за столом — Хёнджуна и Джуёна, — выражения лиц были куда проще. Последний, определив местоположение Чонсу, взглянул точно в его сторону, почти что прямо ему в глаза, затем улыбнулся, чуть поклонился и сказал: — Привет, Чонсу-хён.       Чонсу поверить не мог в то, что с ним и в самом деле говорили. Может, он просто уснул? Может, сейчас он откроет глаза и привычно обнаружит себя лежащим на груди у спящего Гониля? — Здравствуй, доктор Ли, — улыбнувшись, ответил Чонсу, и затем обратился к каждому: — Шерлок Квак. Хёнджун. Гониль-хён. — Шерлок Квак! — воскликнул Джисок. — Он назвал меня… — Ты был с нами, да? Знаешь про Шерлока Квака и доктора Ли. Все это время ты за нами следил, — догадался Джуён. — Мне было скучно, — протрещал голос из приемника. — Могу представить, — понимающе улыбнулся Хёнджун.       Гониль все это время оцепенело стоял, глядя на собственную протянутую вперед ладонь, будто не веря, что все это на самом деле происходит, а когда услышал из приемника свое имя, тут же, не меняясь в лице, принес с кухни еще один стул и поставил его рядом с собой. — Спасибо, — ответил Чонсу смущенно. — Джуён, я думаю, ты можешь говорить, я не буду мешать, — сказал вдруг Хёнджун, откинувшись на спинку стула.       Когда все наконец уселись за стол, Джуён заговорил: — Я уже говорил тебе, что у нас есть письмо Сынмина для тебя. Ты хочешь знать, что в нем? — А что в нем? — переспросил Чонсу. — Не знаю, мы не открывали его. Если хочешь, мы прочитаем его для тебя, но нам от тебя тоже кое-что нужно. — Что именно? — Все, в общем-то. Если ты был с нами, когда мы отыскали у Джисока в доме чердак, то ты знаешь, что мы ни разу не верим в историю о том, что с тобой случилось. Я подумал, что, может быть, если мы узнаем правду о том, что было, мы сможем понять, что именно тебя здесь держит, и помочь тебе уйти. — Не хочу говорить об этом, — возразил Чонсу. — Услуга за услугу, Чонсу-хён. Я прочту для тебя письмо, только если ты расскажешь, что на самом деле случилось. Все, с самого начала. Что случилось с Сынмином, что случилось с тобой, с домом, с твоей семьей… Мы хотим знать все до последней мелочи. — Да подожди ты, Джуён! — наконец отозвался Джисок. — Чонсу-хён, ты лучше вот что скажи: мы вообще можем хоть как-то тебе помочь? Может быть, ты знаешь, в чем дело? Что мы должны сделать?       Чонсу опечаленно замер. — Нет, милый друг, — ответил он. — Я ничего не знаю. — Тогда мы сами что-нибудь придумаем, — заверил его Джисок. — Только не забудь ничего важного, когда будешь рассказывать, ладно? — Ладно, — протрещал приемник. — С чего мне начать? — Как на самом деле ты умер? — спросил Джуён. — Я не думаю, что версия про несчастный случай — правда, но правда ли про то, что это был пожар? — Правда, — кивнул Чонсу. — Это правда был пожар. — Умирать в огне, наверное, очень страшно, — сочувственно добавил Хёнджун. — Немного, — подтвердил Чонсу. — Невыносимо жарко и душно до последней минуты. Приятного мало. — Но это не был несчастный случай, да? — переспросил Джуён на всякий случай. — О, нет, нисколько. — Тогда что вообще тогда случилось?       Чонсу вздохнул и скривился. Тяжелые воспоминания закопошились в его голове, словно черви. Стоило едва тронуть одного — и начинал шевелиться весь клубок. Чонсу не хотел даже притрагиваться к ним, однако выбора у него не было, потому он медленно выдохнул и ответил: — Целенаправленный поджог. — Кто-то поджег дом? Кто?       Поджав губы, Чонсу отвернулся и нехотя буркнул: — Я.