взаперти.

— Я тебе обещаю, — твердо и торжественно заявил Сынмин. — Обещаю и клянусь, что мы останемся вместе даже тогда, когда будем старше моего деда, и только смерть разлучит нас. — Ну-ну, это уж как-то слишком помпезно, — улыбнулся Чонсу. — Но я обещаю, — повторил Сынмин и протянул Чонсу мизинец, — и ты пообещай. Пообещай, что станем старыми, как мир, купим свою лодку, чтобы не угонять ее ни у кого, и будем плавать по ночам, чтобы смотреть на звезды сквозь старческую слепоту.       Обманщик.       Под негромкий шорох ветра в рогозе и кваканье сонных лягушек Чонсу скрепил свой мизинец с мизинцем Сынмина крепким замочком. Затем, как полагалось, они поставили печать на обещании, твердо соприкоснувшись большими пальцами.       Но стоило только сделать это — и Сынмин тут же атаковал. Он мигом перевел все в игру, смеясь, крепко сцепив их пальцы в замочек и намереваясь накрыть большой палец Чонсу своим и прижать к остальным. Это бы значило, что Чонсу проиграл. Сынмин нападал изо всей своей прыти, сверкая азартом в глазах, а Чонсу приложил все усилия, проворно уворачиваясь, чтобы занять выигрышную позицию.       И все равно проиграл.

***

      Компания юных детективов и доморощенных медиумов ошарашенно глядела в пустоту, что скрывала Чонсу, сидевшего с ними за столом. Краем глаза Чонсу заметил, как по коже сидевшего рядом Гониля пробежал мороз. — Зачем? — совсем тихо спросил наконец Джисок. — Ты это серьезно? Зачем ты его поджег? — Тсс, дай ему договорить, — шикнул Джуён, сжав его коленку под столом. — Ты ведь не специально, да? — уточнил Хёнджун, но Чонсу лишь замотал головой. — Я сделал это нарочно, — сказал он.       Комната снова погрузилась в молчание. Единственным звуком, что прерывал его, был треск молчащего приемника, скачущего с одной волны на другую. — Зачем? — отозвался Джисок снова и поправил себя: — Почему? — Ты сделал это из-за Сынмина? — предположил Джуён, и Чонсу задумался. — И да, и нет, — ответил он, хотя на самом деле Сынмин был связан с этим напрямую. — Тогда, я думаю, лучше начать не с конца, а с начала, — заключил Джуён, навострив ушки и приготовившись слушать.       Чонсу вздохнул что было силы. — Да, пожалуй, — согласился он.       Боковым зрением Чонсу заметил, как все зашевелились, усевшись поудобнее и приготовившись к рассказу, но сам он смотрел только на Гониля и на него одного. Как же неловко было так откровенничать перед ним! Не сиди он здесь, Чонсу бы без угрызений совести выложил остальным все, что они захотели бы, однако говорить нынешнему предмету воздыхания о предыдущем, — предыдущем, но прошлом ли? — Чонсу было до того неудобно, что аж зудело в груди.       Однако в этой истории и правда мог скрываться ключ к свободе. Кто знает, может, кому-то столь умному, как Джуён, или столь духовно чуткому, как Хёнджун, удастся его отыскать? Чонсу всегда было интересно, что там, после смерти. Не здесь, куда попал он, а там, куда попадают все остальные. — Вы не успели расспросить соседскую старушонку о Сынмине, но она бы вам не помогла, — начал наконец Чонсу. — Меня здесь хорошо запомнили лишь потому, что я наделал здесь невиданного шороху. Сынмин же предпочитал быть тише воды, ниже травы. Это был его способ выжить, так что вы ничего бы о нем не узнали, даже если бы расспросили всех в округе. — Но он же тоже часть твоей истории, — сказал Джуён. — Не такая громкая, как всепоглощающий пожар. — Да уж, этим ты отличился, — хмыкнул Джисок, и Хёнджун стукнул его под столом. — Будь вежливее, с призраками нельзя так разговаривать, — шепотом возмутился он. — Все в порядке, — заверил Чонсу. — Может, с какими-то призраками и нельзя, но я не стану сердиться. Он мой друг, как и вы все. Я не сержусь на друзей. Ну, почти никогда.       Заметив, как Джисок едва уловимо улыбнулся, Чонсу продолжил: — Сынмин был сыном уважаемых людей. Его отец работал в суде, а мать была моей классной руководительницей в школе. Любой его проступок был бы пятном на их репутации, так что они всегда воспитывали его очень строго. Мы спокойно дружили только до момента, пока он не пошел в первый класс. — Почему? — спросил Хёнджун. — Видишь ли, все, кого бы вы ни спросили из наших тогдашних соседей, назвали бы нас образцовой семьей, — пояснил Чонсу, — и именно поэтому моя легенда так и звучит. Для всех мы были примером для подражания, но семья О жила от нас ближе всех и знала все до последней мелочи. Они знали, кем мы были, слышали каждую ссору из тех, что случались у нас. Можно сказать, они были единственными, кто знали моего отца и мою мать по-настоящему. — Твой отец, он… — Джуён было начал, но запнулся. — Я знаю, что ты хочешь спросить. Ты видел фотографии. Ты был прав, доктор Ли. Вы неправильно распределили роли. Шерлоком должен был быть ты, а не Джисок. — Еще чего! — фыркнул Джисок беззлобно. — Но да, ты был прав. Если что-то шло не по его воле, он мог поколотить так, что уже и жить не хотелось.       Первым звоночком всегда были тон и шаги. Чонсу так хорошо умел распознавать их изменения, что мог за секунду определить исход событий целого дня.       Дальше следовали мелкие предметы. Если по дому начинали летать они, сметенные с поверхностей или брошенные в стены нарочно, это значило, что разумным было бы бежать и не возвращаться до вечера. Если это случалось, катастрофы еще можно было избежать, спрятавшись от отца где-нибудь в дальней части дома и затаившись до тех пор, пока что-нибудь его не отвлечет.       Однако если по дому начинала летать мебель, будь то стулья или что-то потяжелее, перевернутое в порыве ярости, бежать уже не было смысла. — Знание всего этого никогда не помогало, кстати говоря. Я мог распознать изменение тона и в ту же секунду получить по лицу. Мог просто не успеть спрятаться от отца в дальней части дома. Мог полететь с лестницы раньше, чем мебель. Из того, что я помню хорошо, однажды…       …вечером, будучи знатно выпившим, отец взбесился. Что-то разозлило его в поведении Чонсу. Было трудно вообще объяснить, что именно, поскольку как бы Чонсу ни вел себя, он все равно был ему не угоден. Тот день не был худшим из всех, на самом деле. Могло быть куда серьезнее.       Первым делом Чонсу умчался подальше от плачущей матери, что бросилась его защитить. Он был куда ловчее, чем она, и куда выносливее, когда дело касалось побоев, так что для того, чтобы она пострадала меньше, нужно было находиться от нее подальше.       И Чонсу что было духу дал деру на второй этаж, когда отец перекрыл ему входную дверь и путь отступления на улицу. Совсем скоро бежать было уже некуда, — за спиной в тупике коридора было только окно, — а по ступенькам вслед за ним грузным шагом поднималась тяжелая фигура. — Тогда мне было лет семь, и я еще не умел так ловко лазать по трубам вниз из окна второго этажа, — пояснил Чонсу отстраненно. — Этому меня научил Сынмин годами позже, и без его подстраховки снизу мне и тогда было страшно слезать. Кому охота навернуться со второго этажа и покалечиться?       Чонсу знал, что как только отец догонит его, будет больно. Это могло не прекращаться долго, или это только казалось вечностью, но Чонсу не хотелось терпеть это снова. Мельком бросив взгляд за стекло, он заметил, что всего в паре метров от него, в доме семьи О, на ближней стене едва-едва приоткрыто окно! Не задумываясь, Чонсу открыл окно, высунул голову и изо всех сил крикнул: — Помогите!       В ту же секунду он заметил, как в окне напротив мелькнул чей-то силуэт, и в ту же секунду огромная рука схватила его за волосы и оттащила от окна, с силой его захлопнув.       Когда отец велел заткнуться, Чонсу рефлекторно замолчал, наивно полагая, что если замолчит, то все прекратится. Это не помогло, и, получая удар за ударом, свалившись на пол и закрыв голову руками, он думал только о том, что кто-то обязательно ему поможет. «Они слышали, как я кричал», — думал он. Они слышали, но никто даже не думал помогать.       Стоило Чонсу понять, что никто не придет, он вспомнил о том, что, раз отец здесь, выход на улицу больше ничто не перекрывает, и он изо всех сил ударил отца по лицу, чтобы выиграть мгновение, вскочил и уже было пустился бегом к лестнице, как вдруг у самых ступенек отцовская рука схватила его за ворот и с нечеловеческой силой швырнула вниз. — Я тогда еще несколько дней плохо слышал, — добавил Чонсу. — Я пролетел почти всю лестницу, едва зачерпнув ее ногой уже у самого низа, что сбавило скорость. Если бы не это, я, может, вообще бы больше не встал, а так я хотя бы ударился головой не так сильно.       То, как спокойно Чонсу об этом говорил, заставило его самого поежиться. — Почему они ничего не сделали? Семья Сынмина, — спросил Джисок возмущенно. — Потому что мне не повезло, — ответил Чонсу невесело. — Наверное, за окном тогда был кто-то из его родителей, а у них и к своему-то ребенку сочувствия не было, не то что к чужому. Да, они были… странными людьми. Не такими, может быть, странными, как мой отец, но все равно чудными. Зато у Сынмина был чудесный дед! Эх, славный был старик, до чего же славный! Он в Сынмине души не чаял, баловал его так, что страшно и признаться. И ко мне он всегда относился тепло. Он всегда жалел меня, мне это не нравилось, но по сравнению с почти неприкрытым отвращением жалость не такое уж и гадкое чувство, не находите? — Почему они так тебя не любили? — снова спросил Джисок. — Говорю же, они были странными, — сказал Чонсу, нарочно избегая других прилагательных. — Сынмин вырос человеком только благодаря деду. И дружил он со мной только благодаря деду. Помните фотоальбом на чердаке? Весь он был сделан руками деда как история о нас двоих для него, для Сынмина, когда он вырастет. Родители бы никогда для него такого не сделали. Может, только если Сынмин дружил бы с кем-нибудь другим, а не со мной. К слову, семья Сынмина была куда богаче моей. Даже по нашим домам это было видно. Конечно, до того момента, пока я не сжег свой и его не отремонтировали. В общем, они были чопорными людьми на чистеньких и очень уважаемых профессиях, и они считали, что их сыну не пристало водиться с мальчишкой из неблагополучной семьи. Они считали меня хулиганом, считали, я его испорчу. — Но ты ведь не был таким, — с необъяснимой уверенностью возразил Джуён. — Конечно, не был, но разве они интересовались?       Чонсу задумался всего на мгновение, размышляя, как продолжить, чтобы уложить все-все-все в одну историю, как вдруг Хёнджун, шумно зашевелившись, подал голос: — Это все, конечно, интересно, но что насчет дома? Почему ты… — Ну-ка цыц! Я впервые за сто лет говорю с людьми! Можно мне хоть раз вдоволь наговориться? — возмутился Чонсу и добавил: — К тому же, Джуён очень хотел послушать о Сынмине. — Прости, хён, — стушевался Хёнджун, — продолжай.       Чонсу и рад был бы продолжить, но внезапное замечание Хёнджуна сбило его с мысли. Тогда в тишине снова отозвался Джисок: — Дай-ка уточню, — сказал он. — Сынмин же совершенно точно не был тебе другом? — Конечно, нет! Право слово, разве не очевидно? — ответил Чонсу. — Какой друг станет оставлять обо мне надписи на лестнице? Какой друг увековечит все, к чему я имел отношение, на собственном чердаке, заложив его, чтобы никто не нашел и не выбросил ни единой вещи? — Какой друг будет смотреть на Сынмина теми глазами, что на фото в альбоме, да, Чонсу? — подстрекнул Джисок. — Само собой! — звонко ответил Чонсу, никак не отреагировав на подкол. — Он был ужасно, просто бессовестно красивым. Как еще можно было смотреть на такого человека? — Тогда расскажи что-нибудь… о вас двоих, понимаешь? — ехидно улыбнулся Джисок. — Может, ты нам тоже что-нибудь расскажешь о вас двоих? — парировал Чонсу, и улыбка с лица Джисока сразу исчезла, стоило ему взглянуть украдкой на Гониля. — А все-таки, — вмешался Джуён. — Расскажи что-нибудь, связанное с ним. Что-то значимое. Например, как так вышло, что вы перестали быть просто друзьями?       В комнате стало еще тише, чем прежде. Юные медиумы затаились, навострив ушки. Как же интересовали этих детей столетние сплетни! Чонсу даже глаза закатил, едва сдержав смешок, когда три пары глаз в ожидании уставились в пустоту на его месте за столом. Он бросил взгляд вправо, где сидел глядевший в пол Гониль, вздохнул и продолжил: — Это случилось уже после того, как мне восемнадцать стукнуло. Это я виноват во всем, что случилось. Я втянул его в это. Промолчи я тогда или заговори хотя бы на пару лет позже — ничего бы не произошло. Я сломал ему жизнь в день, когда признался ему. — Это он так сказал? — нахмурился Джуён. — Это я так сказал, — возразил Чонсу. — Не переубеждай меня. Я проторчал здесь с добрую сотню лет и знаю, о чем говорю. — А если не думать о плохом?       Замолчав, Чонсу с распирающим чувством в груди вспомнил ночь у костра в походе после его восемнадцатого дня рождения. — Если не думать о плохом, то и рассказать-то нечего будет, — грустно улыбнулся он. — Мы ходили в лес с ночевкой, там я ему все и выложил как на духу. Видите ли, до этого случилось кое-что, что заставило меня сомневаться, правда ли я для него просто друг, — даже не ощущая жара, Чонсу почувствовал, как загорелись щеки от одной мысли о том самом дне рождения Сынмина. — Он тоже уже давно не был для меня просто другом, и я подумал, что стоит все прояснить. — И что он ответил? — нетерпеливо спросил Джисок. — Он очень испугался, — печально ответил Чонсу. — С виду он всегда был серьезным и будто непоколебимым, и взгляд у него был всегда такой отрешенный, как будто скучающий, но на деле он был нежнейшей души человеком, очень мягким и беззащитным, когда дело касалось его внутренних переживаний. И когда я признался ему, он растерялся. Это было то, что он хотел услышать и больше всего боялся. — Почему? — Кто-то вбил ему в голову, что это плохо, — пояснил Чонсу, вздохнув, — и он считал, что если кто-то об этом узнает, это непременно обернется бедой. Он еще долго не мог от этого избавиться. Обнимал меня и бормотал, что так нельзя. Почти никогда не целовал меня, даже когда мы оставались одни, потому что боялся, что кто-то нас раскроет, и мы никак не сможем соврать, чтобы это объяснить. Его, бывало, прямо трясло всего от борьбы с собой, и я даже не преувеличиваю. — Но даже так он тебя не отверг, — заметил Джисок. — Нет, не отверг. — Значит, все-таки любил. — Он любил меня больше всех на свете.       Чонсу хотел было добавить, что любовь Сынмина была единственным, в чем он всегда был уверен целиком и полностью и никогда не сомневался, но вовремя сообразил, что это было бы самым бессовестным враньем из всех когда-либо им сказанных. — После этого мы просто продолжали жить. Ничего не изменилось, и мы не изменились тоже, но теперь мы знали друг друга лучше и лучше друг друга понимали. Я думал, что изучил его вдоль и поперек. Сынмин был не шибко разговорчив, если это касалось его чувств, так что приходилось догадываться самому, что у него на уме. До этого я все мелочи в его поведении воспринимал иначе, но он больше не был мне просто другом, поэтому пришлось переучиваться. — Например? — Джуён пытливо склонил голову, оперевшись локтями на стол. — Например? — Чонсу ненадолго задумался. — Например, иногда он мог лечь рядом со мной и долго-долго всюду меня трогать. Больше всего его занимали руки, он мог часами перебирать мои пальцы. Он и раньше так делал, но мы выросли вместе и были очень близки во всех смыслах, так что я особенно не обращал внимания на это, но он стал делать это дольше и теплее, будто перестал прятаться, будто знал, что теперь я не пойму неправильно. Это он так давал знать, что любил меня. У него было много таких занятных привычек. Когда мы были на людях, он мог, проходя мимо, например, коснуться моего затылка просто так, ни с того ни с сего. Люди вокруг не придавали этому особенного значения, но я знал, что это значит, потому что он всегда гладил меня по затылку, когда обнимал. Еще он почти никогда не целовал меня, но все время норовил уткнуться мне куда-нибудь носом — в щеку, в ладонь, но чаще в шею. Он говорил, я как-то по-особенному пахну. Еще он любил подолгу щекотать мне ладони. Я находил это необычным, все думал, с чего вдруг он это делает, а потом оказалось, что ему самому это нравилось до мурашек, и он решил, что и мне тоже непременно должно понравиться. Не могу сказать, что я возражал.       Чем дольше Чонсу говорил, тем больше чувствовал, что совсем не мог остановиться. Слова лились неудержимым потоком, а воспоминания с силой сжали грудь настолько, что Чонсу был уверен, что если бы ему необходим был кислород для поддержания жизни, то он бы уже лежал без сознания, неспособный сделать вдох. — Это ладно, — Джисок вдруг махнул рукой, — ты лучше вот что расскажи… У вас двоих было? Ну, то самое… Было? — Джисок, перестань, а? — Джуён закатил глаза. — «То самое?» — переспросил Чонсу.       Вместо внятного ответа Джисок недвусмысленными жестами изобразил процесс близости и ехидно улыбнулся. Джуён сердито ткнул его локтем, но Чонсу показалось, что он и сам улыбнулся слегка. — Ах, ты об этом… — Чонсу покачал головой, смутившись. — Если уж честно, то нет, не было. Мы не были готовы, все считали, что у нас уйма времени впереди и все успеется, так что мы… Нет, мы так этого и не сделали.       Разумеется, если не считать акт вопиющего беспредела, что творился на том самом дне рождения Сынмина, но поскольку в самом процессе Чонсу, в общем-то, не участвовал, то он его, собственно, и не считал.       Джисок же, получив ответ, серьезно нахмурился и деловито сложил руки на столе. — Так это что получается-то, хён? — он силой сдержал смешок. — Ты, получается, умер девственником? — Джисок! — Джуён так резко шикнул на него, что Чонсу во весь голос рассмеялся. — Нельзя так говорить с призраком! Ты можешь обидеть его и он уйдет! — серьезно встрял Хёнджун.       Однако Чонсу не обижался. Как давно его в последний раз так по-дружески подкалывали? В прошлой жизни, не иначе. — Ты смеешься надо мной, Квак Джисок? — спросил он, хохоча. — Ах, ты в самом деле надо мной смеешься? Да чья бы корова мычала! А сам-то? Сам-то еще пару дней назад вообще нецелованный ходил!       Не ожидав такого ответа от Чонсу, все в комнате рассмеялись. Джуён, раскрасневшись, закрыл лицо руками, а Джисок, разоблаченный при всем честном народе, смеясь, уполз под стол. — Так нечестно, хён! Ты подслушивал! — донеслось из-под стола. — Я еще и подглядывал! — гордо добавил Чонсу. — И не увидел, кстати, ничего серьезнее невинных поцелуев. Кто бы здесь смеялся над девственниками? — Я больше не буду, хён! Честное слово, обещаю! Перестань, перестань! — вылезая обратно, прокряхтел Джисок и попытался отдышаться от смеха.       Обстановка совсем разрядилась. Чонсу улыбался. Он не мог вспомнить ни единого дня после своей смерти, когда он был бы счастливее. В его доме наконец целая толпа народу. Все говорят с ним, шутят шутки, проявляют к нему интерес! Дом наконец-то снова стал домом, а не просто коробкой из стен. — Ты не устал, Чонсу? — успокоившись, спросит Хёнджун. — Нет, с чего бы? — Не обращай внимания, это стандартный вопрос. В разговорах с духами всегда такое спрашивают, чтобы узнать, готов ли ты говорить дальше. — Готов. Конечно, готов, — уверенно кивнул Чонсу. — Спасибо, что заботишься обо мне.       В ответ Хёнджун только улыбнулся, опустил глаза и смущенно затеребил в руках своего непропорционального игрушечного зайчика. — Тогда, может, расскажешь нам про дом? — осторожно предложил Джуён. — А зачем про дом? — вздохнул Чонсу, чувствуя, как улыбка соскользает с лица. — Мы ведь так славно болтали! Хотите, я расскажу вам о Сынмине еще что-нибудь? Что угодно! У меня уйма историй! Сотни наших рыбалок, побеги из дома, походы в лес… Хотите, расскажу, как ловко Сынмин умел ловить руками ужей и лягушек? Или как мы кормили белочек с рук в чаще, где лес поглубже? — Конечно, хотим, — заверил Джуён, — но мы договорились, что прочитаем для тебя письмо только в том случае, если ты расскажешь нам, что с тобой случилось. Иначе мы никак тебе не поможем. — Ты расскажешь нам об ужах и белочках в следующий раз, ладно? Мы же видимся не в последний раз, — добавил Джисок, тепло улыбнувшись.       Чонсу вздохнул и сдался. Невыносимые, настырные дети! — До дома мы еще не дошли, — сказал он. — Перед этим случилось еще кое-что. Эта часть истории тоже о Сынмине, так что мне все же придется еще о нем поговорить. До пожара кое-что произошло. — Что? — осторожно спросил Джуён, прислушавшись к треску приемника повнимательнее. — Сынмин, он… У него был свой язык любви, особенный. Я говорил ведь, что он не целовал меня почти никогда. На то были причины.       Чонсу вздохнул еще раз. Ворошить это не хотелось. — В тот день мы были на пикнике у реки, — все равно продолжил он. — Было не очень жарко, погода была отличная, мы наделали бутербродов, нарвали яблок у соседки — она разрешила, — и нашли безлюдный пляж. Было здорово, слишком здорово, поэтому мы просто сидели и наслаждались тишиной. Мне это наскучило, так что я встал, отобрал у Сынмина очки, без которых он ничего не видел, и пустился бегом от него, только пятки сверкнули. — Догони! Догони меня! — крикнул Чонсу, однако Сынмин уже бежал следом. — Так я ведь догоню! Сомневаешься? — смеясь, крикнул тот в ответ. — Верни их по-хорошему, я ведь ничего не вижу! — Сперва догони!       И Чонсу принялся мелькать меж деревьев, спотыкаясь о камни и ветки, сбивчиво дыша и смеясь, глядя на взъерошенного Сынмина, щурящегося, чтобы хоть что-то отчетливо разглядеть. Но Сынмин, даже лишенный четкого зрения, все равно был куда ловчее. Чего стоило только одно его невероятное умение поймать лягушку одной рукой!       Во мгновение ока Чонсу был повален на землю недалеко от места пикника, однако сдаваться не собирался. За очки началась настоящая битва. Сынмин щекотался, пытаясь выбить Чонсу из колеи, но тот держался молодцом. Он даже умудрился вновь встать на ноги! В пылу драки Чонсу незаметно отбросил очки на покрывало для пикника, чтобы ненароком не сломать их, однако Сынмин этого не увидел и продолжал напирать изо всех сил. Он смеялся и отчаянно пыхтел, пока Чонсу вырывался из его рук, хохоча и отбиваясь.       Пытаясь спастись от невыносимой щекотки, Чонсу нечаянно задел Сынмина рукой по лицу, ударив его в нос. — Я едва зацепил его, честное слово! — оправдался Чонсу. — Едва зацепил, еле-еле!       И хотя Чонсу и правда зацепил совсем несильно, у Сынмина отчего-то внезапно хлынула носом кровь. Несколько багряных струек разом запятнали его светлую рубашку. — Прости! Прости, я не хотел! — Чонсу тут же прекратил драку. — Больно? — Нет, не переживай, не больно, — отмахнулся Сынмин, запрокинув голову. — Не знаю, отчего оно вдруг…       Чонсу не сразу нашелся, но взял Сынмина под руку и отвел поближе к реке. — Ты точно в порядке? — спросил Чонсу еще раз. — Да точно, точно, — ответил Сынмин, хотя кровь все хлестала и хлестала. — Посиди здесь, — наказал Чонсу, усадив Сынмина на траву на берегу реки, — и рубаху дай сюда свою, я застираю. — Да я сам могу… — Снимай рубаху, кому говорят! Из-за меня испачкалась, я и отстираю.       Когда упрямый Сынмин сдался, Чонсу помог ему снять рубашку, чтобы не запачкать ее еще сильнее, и принялся полоскать в реке. Благо, вода в ней была почти ледяная, так что кровь отстирывалась неплохо. Параллельно Чонсу все спрашивал Сынмина, в порядке ли он, а тот закатывал глаза, ворча, что Чонсу спрашивает это уже в сотый раз.       Наконец, когда пятен крови на ткани больше не было видно, Чонсу деловито отряхнул руки, что было сил отжал рубашку и развесил ее, бесчеловечно измятую, на ближайшем кусте из тех, что были почище, чтоб высохла. Затем он снова взглянул на Сынмина: его лицо и руки были в крови, и он все запрокидывал голову, безуспешно пытаясь ее усмирить. — Мне говорили, так останавливать кровь нельзя, — сказал вдруг Чонсу, подойдя ближе. — Можешь захлебнуться или что-то вроде того. — Вот когда захлебнусь, тогда и будешь ворчать, — усмехнулся Сынмин. — Дурак, что ли, совсем? — Прекрати ругать меня! — шутливо возмутился Сынмин. — Сначала вещи отбираешь, потом бьешь, теперь еще и обзываешься… Знаешь, кто так поступает? Настоящие хулиганы, Чонсу, самые настоящие хулиганы! — Вот поменьше бы ты умничал, — фыркнул Чонсу, впрочем, так и не сказав, что тогда случилось бы.       Прошло еще некоторое время, прежде чем Сынмину наконец стало хоть немного лучше, и Чонсу все это время сидел рядом, контролируя его состояние. — Извини меня, — еще раз сказал он, уложив голову Сынмину на плечо. — Я случайно, честное слово. — Да мне даже не было больно, не переживай, — снова заверил его Сынмин. — Честно? — Честное слово, Чонсу. — Смотри у меня, Сынмин! Если потом окажется, что я тебе нос сломал, то я буду очень огорчен тем, что ты мне соврал. Если успею огорчиться, конечно. Думаю, твоя семья четвертует меня раньше.       И в таком ключе носу Сынмина стоило бы и в самом деле чувствовать себя хорошо! — Подойди-ка сюда, — вдруг попросил Чонсу, взяв Сынмина за руку и легонько потянув, чтобы отвести к реке. — Куда? — спросил Сынмин, что не мог смотреть под ноги. — Ты весь в крови, я помогу смыть. — Я могу сам… — Дай мне помочь.       Пришлось зайти поглубже, чтобы не использовать воду у самого берега, еще мутную от стирки. Чем глубже, тем холоднее была вода, и хотя они зашли всего лишь по колено в воду, Чонсу почувствовал, как холод просверлил его по костям от ног до самого затылка. Сынмин перед ним выглядел до того печально, что Чонсу аж передернуло. Он был весь в пыли и крови из-за него, и весь дрожал от холода тоже из-за него. Чонсу вздохнул и принялся смывать кровь с его рук. Сынмин же, которому наскучило глядеть вверх, где ничего не происходило, закрыл глаза, а потому от неожиданности дернулся, когда холодные руки Чонсу коснулись его лица, чтобы отмыть и его. Высохшая кровь размокла и стала затекать Сынмину в уголки рта, и он, скривившись, поджал губы, дожидаясь, пока Чонсу управится. Чонсу закончил совсем скоро, смыв каждую пылинку с его щек, и прошелся влажной рукой по его волосам, слегка уложив взъерошенную копну подобающим образом.       В знак благодарности Сынмин обнял его, дрожа, и прижался поближе, согреваясь. — Тебе нужно прилечь, — сказал Чонсу, уводя его за руку из воды. — Приляг вот здесь, — и он уложил его на покрывало рядом с их вещами. — И голову запрокинь, раз уж так. Пусть совсем остановится. — Не волнуйся, мне лучше, — заверил Сынмин, но послушно умостился поудобнее, прикрыв глаза.       Чонсу спокойно сел рядом и стал разглядывать Сынмина до мелочей. Его влажные волосы, дрожащие ресницы, раскрасневшийся ровный нос, искусанные губы, красивые плечи, крепкие руки — эх, зря Чонсу стащил с него рубашку! — и думал, до чего ему повезло, что он может видеть Сынмина каждый день. Разве в жизни вообще нужно что-то большее? Чонсу мягко опустил ладонь на щеку Сынмина, еще холодную и влажную от речной воды, и понял, что все-таки нужно. — Сынмин? — М? — Сынмин лениво приоткрыл один глаз. — Поцелуй меня, — это была достаточно мягкая просьба, но столь требовательная, что почти граничила с приказом.       Сынмин вздрогнул и обеспокоенно приподнял голову. — Нет, — сказал он решительно и отвернулся.       Тогда Чонсу ловко, точно кот, взобрался на него сверху и прижал его руки к земле, чтобы уж точно заставить обратить на себя внимание. — Поцелуй меня, Сынмин, — произнес Чонсу еще мягче. — Пожалуйста. — Я не могу, — стушевался Сынмин, зажмурившись и отвернувшись в другую сторону. — Что, если кто-нибудь увидит? — Право слово, Сынмин! Ты стесняешься белочек? Рыб в реке? Муравьев в траве, быть может? — Не валяй дурака, — Сынмин нахмурился. — Мы совсем недалеко от жилого района. Если нас увидят, они неправильно поймут. — Ты погляди на нас, — Чонсу нарочно наклонился ниже, оказавшись ближе и вжав ладони Сынмина в землю сильнее. — Ты лежишь подо мной почти без одежды. Тут уже любой подумал бы что-то не то, но ты меня не прогоняешь. Что тогда не так в простом поцелуе? — Ты прав, слезай, — заявил вдруг Сынмин. — Что значит «слезай»? Я не это имел в виду! — То и значит! Слезай сейчас же! — Сынмин попытался вырваться, но Чонсу держал его намертво. — Не слезу, — возразил Чонсу, отстранившись, но продолжая держать. — От тебя никогда не дождешься! Я прошу тебя, Сынмин! Всего раз — и я успокоюсь, обещаю, — Чонсу отпустил одну из его рук, чтобы освободить свою и погладить его по щеке.       Помолчав немного, Сынмин тяжело вздохнул. — Слезай, — повторил он, свободной рукой прижав ладонь Чонсу покрепче к своей щеке. — Не слезу, — заупрямился Чонсу. — Хоть стреляй в меня, не слезу ни за что. Я тебя не отпущу. — Слезь и позволь мне встать, — Сынмин закатил глаза, но Чонсу упрямо держал его еще крепче прежнего. — Нет, — твердо заявил он. — Сынмин, мне это нужно, понимаешь? Быть может, тебе это нужно не так сильно, как мне. Но всего раз! Я ведь не прошу невозможного, просто хочу почувствовать себя нужным тебе. — Для тебя именно это лучше всего показывает, как ты нужен мне? — А что может показать это лучше?       Сынмин слегка нахмурился, будто был несогласен, однако ничего на это не сказал, вздохнул еще раз и снова повторил: — Слезай и позволь мне встать.       И Чонсу сдался. В самом деле, не насильно же его целовать! Не заставлять же, верно? Кто же так делает? Чонсу и сам удивился своей назойливой настойчивости, когда отпускал руку Сынмина, даже покрасневшую от силы сжатия.       Тогда Сынмин привстал, потер затекшие руки и сел рядом. Чонсу старался не глядеть на него, растрепанного, вовсе, однако раз за разом все чаще поглядывал в его сторону, бросая беглый взгляд на рельеф его рук и гладкую кожу на ребрах. — Чонсу, не будь таким, — мягко сказал Сынмин, — это мелочь. — Вот именно, — кивнул Чонсу утвердительно, — именно, что это мелочь, а от тебя и ее не допросишься.       Только после того, как это вырвалось, Чонсу осознал, что прозвучало это довольно грубо. Он тут же обеспокоенно повернулся к Сынмину лицом, чтобы убедиться, что его это не задело.       Не задело. Две теплых ладони — Чонсу чувствовал, как они дрожали, — ласково опустились на его щеки. — Прости, Чонсу, — сказал Сынмин негромко.       Чонсу так и не понял, за что Сынмин извинился, но тот огладил его щеку большим пальцем, затем придвинулся ближе, и… — …придвинулся ближе, и… — И вы поцеловались? — восторженным шепотом спросил Джисок, нечаянно перебив Чонсу. — Да, мы поцеловались, — грустно улыбнулся Чонсу. — Мы делали это нечасто, и уж тем более, нечасто делали это с его подачи, но он… Он был таким… — Каким? — спросил Джуён. — Трепетным и очень жадным, — подобрав наконец слова, ответил Чонсу. — Стоило ему начать, и он уже не останавливался. Хотя это не отменяло того, как сильно он боялся.       Дрожащие теплые руки теперь скользили по его собственным рукам, гладили шею, и Чонсу, забывшись, закрыл глаза и точно растаял. Сынмин целовал его спокойно и легко, мягкими, продолжительными касаниями, но дышал сбивчиво, так, словно на самом деле от кого-то убегал сломя голову. Дрожь в его руках все не унималась, и он держался за плечи Чонсу покрепче, чтобы не потерять опору, и дышал, дышал так громко и тревожно, что хотелось спрятать его от того неведомого чего-то, что вселяло в него такой ужас. Чонсу так и сделал, укрыв его в своих объятьях, которые, впрочем, ничем Сынмину не помогли. — Быть беде, Чонсу, — отрываясь от его губ всего на мгновение, бормотал Сынмин, — быть беде, я чувствую. — Уймись, прошу тебя, — ворчал в ответ Чонсу, настойчивее накрывая его губы своими. — И он все повторял и повторял, что нам несдобровать, хотя мы были одни, и вокруг не было никого, только птицы чирикали, — голос Чонсу затрещал из приемника чуть более печальным тоном, чем прежде.       Поцелуи перестали быть столь невинными. В руках Чонсу крепкий Сынмин казался ему необычайно хрупким, будто совсем невесомым, и он держал его покрепче, чтобы того не унесло ветром куда-нибудь за реку. — А мы еще в таком занятном месте сидели, — продолжил Чонсу, — там если к северу отсюда идти, будет река, и совсем недалеко отсюда, минутах в двадцати — брод через нее, там река совсем узкая. Камыш вокруг, плотный лес, илистый песок, и солнце лучиками сквозь кроны деревьев… Там было так живописно…       Сынмин сидел спиной к реке, и прохладный ветер с нее трепал его и без того взъерошенные волосы. В тот момент он совсем отдался поцелую. Чонсу даже припомнить не мог, доставалось ли ему хоть раз столько поцелуев Сынмина сразу. Он безуспешно старался не потерять себя в захлестнувших его чувствах, но безнадежно проигрывал каждый раз, когда теплые губы касались его кожи.       Неожиданно за спиной Сынмина, за рекой, в почти полной тишине, которую нарушали только пение птиц и негромкие звуки поцелуев, непривычно громко и неправильно затрещал камыш.       Сынмин тут же повернул голову назад, за реку, но Чонсу успел развернуть ее обратно прежде, чем тот успел разглядеть хоть что-нибудь и утянул его в поцелуй снова. — Нас видели! Кто-то нас видел! Нам конец, Чонсу! — смято сетовал Сынмин. — Просто белка, — отрезал Чонсу, уложив Сынмина на спину и поцеловав еще раз. — Это не была белка! За дурака меня держишь? Нам нужно прекратить, кто-то видел нас! — Прекратить? — Чонсу усмехнулся. — Ну что же, останови меня тогда! Или не можешь?       Сынмин не мог и не хотел прекращать и останавливать, но только дрожь в его руках усилилась в разы.       И хоть Сынмин и пытался теперь изо всех сил убедить себя в том, что это была просто белка или еще какой представитель лесной живности, Чонсу успел заметить мелькнувшее в камышах после треска синее платьице и едва мог дышать от того, как сильно тот самый ужас, что сбивал дыхание Сынмину, сковал его собственные легкие. — Я ему не сказал об этом. — Почему? — Джуён пытливо склонил голову. — Это бы значило, что его страх сбылся, что он прав, и что нам в самом деле не стоило этого делать. Вы не знали Сынмина. Он был упрям, словно сто ослов. Я не сказал ему о том, что видел за рекой, потому что в тот день мне было до того хорошо, что и передать не выйдет. Я подумал, что это не повторится больше ни разу, если я ему скажу, и решил побыть эгоистом.       Чонсу заметил, как по лицу Джуёна скользнуло понимание. Хёнджун тоже едва заметно понимающе закивал, а Джисок поджал губы, вздохнув. — И что было дальше, хён? — спросил он негромко. — Дальше? — переспросил Чонсу. — Дальше выяснилось, что в тот день за реку ходили целой толпой. Детвора ходила в поход с местным рыбаком, дядей Донгыном. Он учил их ловить сачком лягушек и мелкую рыбку. Синее платье, которое я видел в камышах, как оказалось потом, принадлежало соседской девочке, ей было тогда года три-четыре. Я часто присматривал за ней, когда ее родители были на работе. Однажды, когда я еще не знал, что это она была тогда у реки в камышах, я сидел с ее отцом на крыльце, пока она гуляла рядом. Сынмин тоже там был, слонялся вокруг, держался от меня на почтительном расстоянии, но далеко не отходил и все время за мной приглядывал.       Книжка, которую листала девочка, закончилась яркой картинкой счастливых принца и принцессы. Малышка захлопнула ее и семенящими шажками подбежала к отцу, уложив ее ему на колени. — И чем закончилось? — спросил тогда мужчина. — Принц и принцесса поцеловались и жили долго и счастливо! — гордо заявила девочка.       Затем она отряхнула платьице, робко взглянула на сидевшего рядом Чонсу всего на мгновение, и уселась на крыльцо рядом с отцом. — Не сиди на холодном, Аён, мама будет ругать, — мягко сказал он, и девочка, скривившись от недовольства, встала и снова отряхнула платье. — Зачем люди целуются? — спросила вдруг она у отца. — Что-что? — переспросил тот. — Ну, для чего? — уточнила девочка. — Для чего? — задумался отец. — Так люди выражают любовь. Например, когда я целую маму, это значит, что я очень люблю ее. Так я даю ей об этом знать. — Вот как? — понимающе кивнула девочка. — Значит, когда братик Сынмин целовал братика Чонсу, это тоже значило, что он его очень любит?       В одно мгновение во дворе нависла тишина. Сынмин остановился, прекратив слоняться туда-сюда, и бросил беглый взгляд на Чонсу. — Может быть! — попытался выкрутиться отец девочки. — Иногда родственники тоже целуют друг друга. В щеку, например. Наши Сынмин и Чонсу почти как братья, немудрено, что они… — Не-а, — возразила девочка, перебив. — Не в щеку! Я видела, как братик Сынмин целовал братика Чонсу так же, как ты целуешь маму. Это значит, что он хотел сказать, что очень его любит?       Вопрос был столь искренним, что Чонсу не мог не умилиться, однако физически чувствовал, как кровь сначала ударила по вискам взрывной волной, а затем разом отхлынула от лица, оставляя его мертвенно-бледным, словно чистый лист бумаги. Кто вообще просил ее об этом заговаривать?       Чонсу обеспокоенно взглянул на Сынмина и заметил, как колени его подрагивали, а лицо не выражало ничего, кроме ужаса. — Аён, нельзя говорить такие вещи, — пресек отец и, взглянув Чонсу в глаза, добавил: — Простите ее, она не совсем понимает, о чем говорит. Она не хотела назвать вас…       И хотя он извинялся, Чонсу видел, что теперь мужчина смотрел на него иначе, а слово, которым он хотел описать их двоих, комом застряло в его горле, так и не вырвавшись наружу — должно быть, и к лучшему. — После этого он увел малышку домой и мы больше не говорили. В тот день я отвел Сынмина в наш лес и долго-долго его успокаивал. У него дрожали руки, он не мог говорить без дрожи в голосе, все повторял, что теперь нам конец. А я впервые не спорил. Я тоже знал, что теперь нам конец. — Что было дальше? — нетерпеливо спросил Джуён. — Любая мелочь здесь разносится со скоростью лесного пожара, — невесело ответил Чонсу. — Отец малышки Аён рассказал жене, так, будто невзначай. Та, в свою очередь, взболтнула об этом где-то еще. Кто-то еще, кто услышал это от нее, рассказал другим. В общем, к вечеру об этом узнала семья Сынмина, а чуть позже, буквально на пару часов, — моя.       Приемник трещал, перескакивая с частоты на частоту, и нагнетал атмосферу резкими щелчками. — Чонсу-хён, нам так жаль, — совсем тихо произнес Джуён, но Чонсу только рассмеялся. — Почему же ты сожалеешь, милый друг? Я ведь еще даже не перешел к части сожалений. — Тогда говори скорее, — встрял Хёнджун негромко. — Хорошо, — вздохнул Чонсу. — Дальше меня ждал тяжелый разговор с родителями, хотя это и разговором-то назвать трудно. Скорее, это был допрос. В кромешной темноте при лампе за столом. За каждый мой ответ, который отцу не нравился, — а ему не нравился ни один из тех, что у меня были, — он давал мне пощечину. Он хотел, чтобы я сказал, что все, что говорили о нас, было ложью, а я отказывался. Я говорил прямо, что все именно так, как говорят. Что я люблю его, а он меня. Что у реки тогда соседская девочка видела именно то, что видела. Отец не прощал такой дерзости, он был зол на меня, страшно зол, как никогда. Он схватил меня, как котенка, повалив на пол стул, на котором я сидел, схватил за ворот, впечатал спиной вон в тот угол у лестницы, — Чонсу обернулся туда, нервно сглотнув, — и принялся сжимать мою шею что было сил. Он с искрами из глаз что-то говорил, но я не слышал. Все, что я слышал, — голос в голове, который кричал, что я сейчас умру. Я смотрел на маму, стоявшую вдалеке. Обычно она всегда заступалась, если отец поднимал на меня руку, но в тот раз она просто стояла и смотрела, даже не меняясь в лице. — Чонсу, ты мой сын. Я никогда и ни за что не перестану любить тебя, слышишь? — Потом оказалось, что я потерял сознание. Когда я очнулся, то обнаружил, что все окна первого этажа в доме были закрыты на замок, — такие уж у нас тогда были окна, с маленькой замочной скважиной на каждом, чтобы закрыться понадежнее, — а входная дверь была заперта и ключей нигде не было видно. Родители не знали, что Сынмин научил меня слезать по трубам из окна второго этажа, так что думали, что это удержит меня дома. Разумеется, это не удержало. — И что ты сделал? — спросил Джисок. — Пошел к Сынмину, конечно же. Я хотел поговорить с ним еще раз, обсудить, что мы можем сделать, потому что тогда, в лесу, он не мог мыслить ясно. Но когда я пришел…       Голос вдруг резко прервался. Из приемника снова затрещало щелчками гнетущее молчание. Вокруг точно сгущался воздух, с каждым щелчком становясь все плотнее и плотнее. Наверное, всем живым в этом помещении нечем было дышать. — Хён? — осторожно окликнул Джуён, когда голос в приемнике молчал слишком долго.       Чонсу резво утер слезы ладонями. Хотя он давно уже не ощущал жара, ему показалось, что слезы эти были до того горячими, что обожгли ему руки. — Когда я пришел, — продолжил Чонсу, будто ничего не случилось, — Сынмина там уже не было. — Как это? — нахмурился Джисок.       Без подстраховки Сынмина слезать по отвесной стене со второго этажа даже уже не впервые было страшно до жути, но в тот день Чонсу едва сдержался, чтобы не сократить себе путь, сиганув прямо из окна на траву под домом, чтобы сберечь лишнюю минутку. Когда ноги его коснулись земли, голова тут же закружилась. Он провел еще минутку, усмиряя звон в ушах и собирая плывущую картинку в глазах воедино. Хотя времени прошло всего-то ничего, Чонсу чувствовал, что каждая секунда на счету.       Он чувствовал, что что-то было не так.       В доме семьи О, обычно светящимся лампами изо всех окон, больше не горел свет, хотя час был поздний. Ни единое окно не светилось даже откуда-то из глубины комнаты. Дом, поглощенный сумерками, вдруг показался Чонсу совершенно заброшенным.       Наткнуться на родителей Сынмина Чонсу не хотелось, а потому стучать в дверь он не стал. Вместо этого, набрав целую горсть мелких камешков, он обошел дом и принялся бросать их в окно на втором этаже, то самое, что было в комнате Сынмина. Несколько камешков не попали в цель, пара со звоном стукнулась о стекло, и каждый раз, когда после стука камешка окно привычно не открывалось, Чонсу чувствовал, как покалывало в носу от безысходности. Что-то было не так. — Ах, это ты, Чонсу, — раздался вдруг скрипучий голос из-за угла, да так внезапно, что Чонсу подпрыгнул даже, взмахнул руками и растерял все свои собранные камешки, — а я-то думаю, кто это здесь шумит? Хорошо, что это ты. Я уж подумал было, что грабители.       Из-за угла, печально улыбаясь, показался пожилой господин О. Старик показался Чонсу мрачнее, нежели всегда. Приветливое лицо его будто осунулось и посерело. — Прошу Вас, не говорите им, что видели меня! — взмолился Чонсу. — Мне нужно поговорить с Сынмином, всего минутку, но если они узнают… — Оставь, Чонсу! Ты что же, считаешь, что я враг тебе? Что я враг моему Сынмину? Разве ты думаешь, что я выдал бы тебя этим людям? Дурного же ты мнения о старике, Чонсу, ой, дурного!       Господин О пытался шутить, но звучал натянуто, как струна, и непривычно сухо. В груди у Чонсу все сильнее дрожало чувство, что что-то не так. — Снова синяки, — подойдя ближе, заметил старик, оглядев Чонсу заботливым взглядом. — На этот раз еще более несправедливые, чем все предыдущие, верно? — Да, господин О, — нервно кивнул Чонсу. — Вы простите меня, но мне нужно… — Не старайся, мой мальчик, — вздохнул вдруг старик, опустив на плечо Чонсу худощавую ладонь. — Оставь эту затею и возвращайся в дом. Сынмина здесь нет. — Как это?       Узловатые пальцы сочувствующе сжали плечо Чонсу. — В доме сегодня впервые за всю мою жизнь было так тяжело находиться, — ответил старик печально. — Не стану все тебе рассказывать, тебе и самому нелегко. У Сынмина тоже сегодня был нелегкий день. Они добили его. Несколько часов назад они увезли его куда-то в другой город. Говорят, насовсем. Я пытался вразумить Сынмина, дать ему сил не сдаваться, но все было уже без толку. И с ними я говорил, говорил так долго, как только мог, пытался образумить их, да разве кто-то послушает старика? Разве этот неразумный старик знает что-то лучше? Они забрали его, моего глупого внука, а я не поехал. Здесь мой дом, здесь я вырос — здесь и умру.       Голос Чонсу вдруг снова сменился треском, после чего он продолжил: — Но Сынмин никогда не был глупым. Кем угодно, но не глупым. — Что было дальше? — растерявшись на миг, спросил Джуён. — Я плохо помню, — признался Чонсу. – Стоило мне услышать слово «насовсем» — и я превратился в кого-то другого, в кого-то совсем чужого и незнакомого. Я оставил господина О на улице, — даже не помню, попрощался ли с ним вообще, — зачем-то влез обратно в дом по трубам, остановился посреди коридора и растерялся. Я не мог думать ни о чем, кроме того, что Сынмин уехал, и чем больше я о нем думал, тем более чужим для себя становился. Я помню, как сковало легкие, я не мог вдохнуть, а слезы сами лились по щекам. Я долго плакал, много часов, думаю. В голове звенело. Я был зол и мне было больно. Казалось, все внутри горело, и чем дальше, тем горело сильнее. Все оставили меня, даже он, хотя он давал мне обещание. Я вдруг ощутил себя самым одиноким на планете. В какой-то момент я спустился вниз бегом и будто взбесился — сносил все, что попадалось, переворачивал мебель, колотил руками по столу, плакал и кричал так, что аж голос охрип. Даже не знаю, что на меня тогда нашло, я никогда таким не был.       Чонсу вздохнул, оглядев напряженные выражения лиц людей за столом. — А потом я увидел керосин, стоявший в углу. Отец принес его парой дней ранее с завода, не знаю, для чего, но его было много, достаточно много. А я был так зол, так зол на всех, так зол на все, зол на себя, на Сынмина, на его семью, на свою… Вот тут я уже плохо помню. Помню мельком, как облил горючим первый этаж и как поднимался с канистрой на второй. Помню, как бросил спичку, а потом — провал. — Жесть, — сочувствующе прошептал Джисок, и Чонсу не смог сдержать легкой улыбки от того, до чего же это было в его стиле. — Потом, через какое-то время, я обнаружил себя здесь, на первом этаже, посреди комнаты. Помню, как мои глаза будто снова обрели возможность видеть, а голова — мыслить трезво. Только тогда я осознал, что наделал, и растерялся. Горела мебель, горели стены, в комнате было невыносимо жарко, и к тому времени я уже знатно надышался дыма. Я попытался усмирить огонь сам, но он был сильнее меня, и я не мог потушить ни единой вещи. Мне не хватало кислорода, я едва мог стоять, и я попытался открыть окна, чтобы вдохнуть, дергал их что было сил, но они не открывались — на рамах были надежные замки. У меня уже не было сил разбить стекло, хотя я пытался, и тогда я попробовал открыть входную дверь, но она была заперта снаружи, и у меня ничего не вышло. Когда огонь добрался до нее, мне пришлось отойти и задуматься. Я помню, как подумал было и назвал себя дураком, ведь на втором этаже все это время было открыто окно. Я слышал громкий треск оттуда — там было больше кислорода и горело там сильнее, но там был выход! Я уже ничего почти не видел, все было в дыму и в огне, и меня уже не держали ноги. Я сделал всего пару шагов в сторону лестницы и не смог идти дальше. Меня будто прижало к полу, я упал без сил и понял, что не смогу подняться.       Чонсу заметил, что Джуён хотел что-то сказать, и на лице его держалось сожаление, но говорить что-то он все же не стал и только громко вздохнул, взглянув в пустоту на месте Чонсу. — Было страшно? — осторожно поинтересовался Хёнджун. — Очень, — честно признался Чонсу. — Все вокруг пылало, а я не мог убежать. Помню, как огонь вокруг меня начал сгущаться, и я сильно закашлялся. Горели половицы, на которых лежал ковер, а я лежал на этом ковре чуть поодаль и тщетно пытался встать. Ползком смог дотянуть себя до середины коридора, но до лестницы добраться не смог. Я сожалел о том, что натворил. Все же могло быть иначе, правда? Наверняка у меня был шанс найти Сынмина. Я мог бы что-нибудь придумать. Найти его, забрать куда-нибудь с собой, куда-нибудь, где на нас бы не смотрели как на прокаженных. Можно же было что-то сделать, да? Но у меня больше не было сил встать и сделать что-то. Дышать было нечем, меня страшно тошнило и я стал терять сознание. — А что-нибудь типа пролетающей перед глазами всей жизни было? — спросил Джисок несмело. — Вся жизнь тогда была мне не интересна. Я вспоминал только Сынмина и маму. Вспоминал, как она шила мне одежду втайне от отца. Когда огонь подбирался по половице к ковру, а по нему — к моим ногам, я вспоминал, как мы с Сынмином сидели у костра, когда я признался ему в чувствах. Вспоминал, как сбегали на реку и смотрели на звезды. Все-все о нем вспоминал, до малейшей мелочи. Я не хотел умирать. Я хотел жить и видеть его каждый день, как раньше. Я попытался позвать на помощь, но уже не мог кричать. Помню, как даже заплакал от безысходности. Подо мной горел ковер, стало больно и невыносимо горячо, но поделать ничего я не мог. Дальше, помню, в глазах потемнело, и я только слышал треск вокруг. А потом я услышал людей на улице. Обеспокоенный гомон, суету, в которой смог даже различить голос господина О. Я видел только мутную темноту, но слышал людей за дверью до самого конца. Потом боль вдруг разом стихла, глаза снова обрели возможность видеть, а уши — слышать четко. Мне больше не было жарко и страшно. Было непривычно спокойно и неприятно ново. Только увидев свое горящее тело у себя под ногами, я понял, что случилось. — Я без тебя и дня не протяну, О Сынмин. — Жуть какая, — пробормотал Хёнджун и нервно растер ладони. — На самом деле, не все так плохо, — Чонсу пожал плечами. — Соседи разнесли молву, что я, видите ли, умирал в страшных муках, горел живьем… Где-то я, было, услышал даже, что мое тело якобы прогорело до костей, а крики из моего дома были слышны аж на другом конце улицы. Вот это настоящая жуть, малыш Хёнджун. На самом же деле, при жизни меня только сильно обожгло. Я потерял сознание и задохнулся раньше, чем успел основательно загореться. Было страшно, но не могу сказать, что слишком уж мучительно. Такие дела. Потом, помню, в дом пробрались пожарные. Пока они тушили дом, я был занят переосмыслением того, что случилось, в частности, трогал горящие стены после того, как понял, что не чувствую жара, так что мне было не до них. А затем — раз! — и они толпятся вокруг моего тела, а господин О, расталкивая толпу у входа, пробирается внутрь. Помню его лицо, он был весь в саже и слезах. Он хорошо ко мне относился, так что в тот день он потерял сразу двоих детей, которых любил. Это он занялся моими похоронами. Славный был старик. Он решил похоронить меня в лесу в том месте, где мы с Сынмином часто устраивали ночевки в палатке у костра. — А что Сынмин? — спросил Джуён. — Сынмин? С Сынмином все сложно. — Сложно? — Некоторое время я жил на пепелище, — продолжал Чонсу, нарочно стараясь обойти тему Сынмина десятой дорогой. — Дом сгорел напрочь, особенно первый этаж, видать, я хорошо постарался. Сгорело дерево во дворе, на котором я любил мальчишкой сидеть и глядеть вдаль. А на втором этаже, кстати, в закрытых комнатах даже почти уцелела некоторая мебель. Шкаф и кровать в моей комнате, например. Не растеряйся я и забеги вовремя на второй этаж — и мы бы с вами об этом не говорили при таких обстоятельствах. Да это не суть! В общем, потом от соседей я узнал, что семья моя почила, что мать слегла и что отец в больнице где-то умер. На мои похороны они так и не приехали. А через какое-то время скончался и господин О. Мне было жаль старика, и на его похоронах я горько плакал. Его дом опустел, и мне больше некуда было приходить, чтобы чувствовать себя лучше. Так я остался один и стал слоняться по домам соседей, чтобы развлечься. — Так ты не только в моем доме бываешь? — с улыбкой спросил Джисок. — В последнее время только в твоем, — признался Чонсу, — с вами двумя жутко интересно. — А что же Сынмин? — настойчиво повторил Джуён. — Да что ты заладил? Все Сынмин да Сынмин! — фыркнул Чонсу. — Расскажу я, расскажу! Опустел, в общем, дом господина О, и там много-много лет никто не появлялся. А потом, утром одного дня, я из окна заметил, как из этого дома вышел какой-то человек.       Чонсу услышал, как кто-то из слушателей негромко ахнул, и улыбнулся. — Я не знал его, это был кто-то совсем чужой, взрослый такой, мрачноватый мужчина. Оказалось, в доме появился новый жилец, и он даже успел заселиться, пока я спал со скуки. Я вышел, чтобы посмотреть, кто это, а он — представьте! — зашагал мне навстречу! Зашел на крыльцо, — к тому моменту мой дом уже полностью восстановили, стоял, блестел, как новая монетка, — постучал в дверь, а ответа, понятное дело, не получил. «Не с того дома ты начал знакомство с соседями, мил человек!» — подумал я, и он развернулся и пошел в другой дом, вот тот, что напротив. Ему там открыли, этому человеку, спросили, мол, кто таков, чего нужно, а он отряхнулся было так привычно и говорит: — А Вы не знаете, семья Ким еще живет в доме напротив? — Семья Ким? Это вы о той, у которой дом сгорел? — ответил сосед. — Сгорел? — человек обернулся на блестящий новизной дом, в двери которого только что стучал. — А Вы совсем ничего не знаете? Громкое же было дело… А Вы кем им приходитесь? Родственник? — Близкий друг, — ответил человек. — Друг? — нахмурился Чонсу. — Друг отца, что ли? — Не такой, видать, и близкий, раз не знаете, что с ними случилось, — хмыкнул сосед. — Вы, может, помните меня? Моя фамилия О, я О Сынмин, я жил вон в том доме некоторое время назад. — Я не узнал его, — нехотя признался Чонсу. — Совсем не узнал, даже вблизи. Помню, как меня будто затошнило, стоило ему назвать свое имя, до того сильно я не мог поверить, что умудрился его не узнать.       Чонсу отшатнулся от него, словно черт от ладана, и едва не упал с крыльца. Перед ним и в самом деле стоял кто-то совершенно чужой. Кто это был? По вискам его едва блестела седина, теплый, вечно скучающий взгляд сменился сухим и до боли в груди печальным, черты лица заострились и будто осунулись, и вся его мрачная фигура больше нисколько не выдавала в нем былого бесстрашного мальчишку, ловившего руками змей в лесу у костра. — Мой Сынмин, — одними губами ошарашенно произнес он и отошел еще на шаг назад. — Простите, я с Вашей семьей не знаком, — смущенно улыбнулся сосед. — Ничего, — улыбнулся Сынмин в ответ. — Так что же семья Ким? Ничего о них не знаете? — Боже, да Вы не в курсе… — пробормотал сосед, подбирая слова. — Семья Ким давно здесь не живет. Из того, что я знаю, их сын погиб в пожаре в этом доме, а родители в том же году скончались оба от болезней. Примите соболезнования. — Как погиб? — переспросил Сынмин пустым, дрожащим голосом. — Стойте, что Вы сказали? — Мне жаль, господин О. Эта история — местный кошмар. Мальчик сгорел в доме живьем. Он был совсем молод, не было и двадцати. Его родители не смогли вынести трагедии и вскоре ушли за ним. Такое горе — потерять ребенка таким… — Вы шутите, должно быть, — перебил Сынмин. — Мне очень жаль, господин О, — сказал сосед еще раз, тяжело вздохнув.       Господин О больше не слушал. Он молча развернулся и зашагал в обратную сторону, на другую сторону улицы, позабыв даже попрощаться. Чонсу последовал за ним, держась поодаль и сцепив зубы, чтобы не позволить слезам сорваться с ресниц.       Мрачный незнакомец, носивший имя Сынмина, растерянно уселся на крыльце маленького домика с черепичной крышей в конце улицы и с шумным выдохом спрятал в дрожащих ладонях побледневшее лицо. — Зачем ты вернулся? — сухо спросил Чонсу, когда услышал сорвавшийся с чужих губ громкий всхлип. — Ты не думал обо мне, когда уезжал, отчего же убиваешься сейчас? — Я был так зол на него, — вздохнул Чонсу. — Зол за то, что он тогда струсил и сбежал. Помню, как стоял рядом с ним, плачущим, и не чувствовал ничего, кроме злости. Помню, как меня трясло всего от желания наброситься на него и хорошенько поколотить за то, как он поступил. Час за часом он сидел на крыльце и плакал, а я стоял рядом, запрещая себе его утешать. Я все стоял и отчитывал его, высказывал ему все, что болело, а он плакал и плакал, еще долго никуда не уходя. Помню, как было крикнул ему: «Ты хоть представляешь, каково мне было?» — а потом всерьез задумался, а представлял ли я хоть раз, каково было ему? — А ты представлял? — спросил Джисок. — Ни разу. В день, когда я поджег дом, я был слишком расстроен, чтобы об этом думать. Затем, очнувшись в этом дурацком состоянии, я привыкал к новому существованию и почти ни о чем больше вообще не думал. А вот позже, когда и бестелесность моя меня больше не отягощала, и вся печаль уже осела и устаканилась, я вдруг взял и страшно разозлился. Я думал: «Ну что за трус? Разве это был единственный выход — оставить меня одного из-за такой ерунды? Как у него хватило совести так поступить со мной?» — и я жил с этой мыслью очень долго. Даже когда он вернулся, я все еще так думал. Разве это в самом деле был его единственный выход? — А разве единственным выходом было поджигать дом вместе с собой, хён? — перебил Джисок, печально нахмурив брови. — Конечно, нет. — Но ты это сделал. — Я к этому-то и веду! В тот год мы оба были уже взрослыми людьми, нам ни что не мешало в тот же день собрать вещи и сбежать куда подальше ото всех. Я, собственно, за этим к нему и шел, просто опоздал. А он просто уехал! Испугался принять случившееся, настоящий трус! А потом, однажды вечером после того, как он вернулся, я сидел на крыльце его дома — я еще месяца два после его возвращения вообще не мог заставить себя зайти внутрь, — и вспомнил как раз разговор с его дедом в тот день, когда он сказал, что «они его добили». Сынмин никогда не распространялся о методах воспитания в его семье, будто стыдился даже при мне, так что знал я немного, но что же нужно было с ним сделать, чтобы он, обещавший мне никогда не расстаться, державший меня за руку и называвший своим, чтобы он, самый храбрый человек из всех, кого я знал, сбежал, как самый настоящий трус и предатель, даже не попрощавшись? Только тогда я понял, что все это время думал только о себе. Когда жег дом, думал только о себе. Когда обвинял его во всем столько лет, думал только о себе. Так кто из нас был хуже? Кто был предателем и трусом? Разве он? Я тоже обещал ему никогда не расставаться, вот только он вернулся за мной даже спустя столько лет, а я уже был зарыт в лесу на нашем месте.       Все сидевшие за столом затихли пуще прежнего. — Я знаю, что утомил вас своей болтовней! — рассмеялся Чонсу, чтобы заполнить неловкую паузу. — На самом деле, история почти закончилась. Сынмин стал жить в своем доме, а я, позже, когда совесть и чувство вины перестали грызть так сильно, стал заглядывать к нему. Сначала ненадолго, затем — на целые вечера. На самом деле, я страшно по нему скучал все эти годы, потому что как бы зол я на него ни был, он не переставал быть моим Сынмином ни на миг. Я укладывал его спать, как раньше, засыпал вместе с ним у него под боком, держал его за руки, как ему нравилось, цеплялся за него по поводу и без, словно репейник. Было странно поначалу, ведь он уезжал от меня заводным мальчишкой, а вернулся совсем другим, взрослым и глубоко несчастным человеком. За все время, пока Сынмин жил здесь, к нему никто не приходил. Ни друзья, ни родня, ни кто-нибудь, с кем он мог бы иметь отношения; у него не было ни детей, ни собаки, ни даже комнатных растений в доме. Я не знал, где он работал, — не мог проследовать за ним, — но он возвращался домой еще более измученным и разбитым. Он много пил, часто болел и принимал кучу каких-то лекарств. И все это из-за меня. — Не говори так, — произнес Джуён серьезным тоном. — Во всем, что случилось с ним, был виноват только я. Если бы я тогда не признался ему в чувствах, ему бы не пришлось признавать свои. Если бы я не заставил его поцеловать меня тогда на реке, никто ни о чем не узнал бы, и ему не пришлось бы уезжать. Старый дурак даже семью заводить отказался из-за меня, потому что я заставил его признаться себе, что он любил меня. Он остался один из-за меня, и даже когда он вернулся в надежде на то, что вернется ко мне, он нашел только пустой дом, потому что я не сдержал обещание никогда не расставаться и смотреть на звезды в старости со своей собственной лодки. Все, что случилось с ним, — все это моя вина и ничья больше. — Ты не виноват, хён, — добавил Хёнджун. — Разве ты знал, что так случится? — Однажды утром я зашел в его спальню, — продолжил Чонсу, игнорируя любые попытки его вразумить. — Еще утро, помню, было таким отвратительно солнечным, щебетали птицы, помню, и небо было ясным-ясным, аж резало глаз. — Просыпайся, старый пройдоха! Погода чудесная! Давай сходим куда-нибудь, а? Пожалуйста, Сынмин! Ты вечно сидишь дома, а мне так хочется сходить с тобой куда-то! Может, сходим посмотреть на белочек?       Сынмин спал, как убитый, да и вряд ли ответил бы, даже если бы не спал. — Или к реке? Как думаешь, Сынмин? У реки сейчас, должно быть, чудесно. Погляди, погода какая! Такая погода солнечная, а ты все никак не выспишься!       Пробивающееся в окно утреннее солнце нисколько не мешало Сынмину игнорировать любые попытки Чонсу и спать самым крепким сном. — Эх, вот бы докричаться до тебя хоть раз! О Сынмин! У меня чудесное настроение! Пойдем, проветрим твои старые кости! Просыпайся скорее!       Беззвучный голос Чонсу никак не мог разбудить Сынмина, так что ничего не оставалось, кроме как дожидаться, пока он наконец выспится.       Чонсу взглянул в окно снова, улыбнулся, разбежался хорошенько и с разбегу плюхнулся рядом с Сынмином на кровать, а затем взобрался на него самого, умостившись на его груди, и принялся разглядывать его лицо.       В то время с отсчетом дней и лет у Чонсу совсем было туго, но по примерным подсчетам Сынмину должно уже было быть лет сорок, а то и все сорок пять, и хотя для вечно молодого Чонсу такая цифра казалась чем-то внушительным и недостижимым, выглядел Сынмин достаточно молодо для своих лет. Чонсу только дразнился, называя его старым. Это все еще был тот самый мальчишка, что учил его лазать по трубам и рыбачил с ним на лодке. Да, если приглядеться, это все еще был он. Измотанный и измученный, изувеченный печалью и одиночеством почти до неузнаваемости, но все-таки это был он, такой же, как и раньше, только с рядом едва пробивающихся морщинок на лбу и чуть поблескивающими сединой висками. Такой же красивый, как и много лет назад, и где-то под этой мрачной оболочкой все такой же живой и яркий, такой же, как тот Сынмин, что подстрекал Чонсу сбегать к реке по ночам, как тот Сынмин, что ловко разводил костры в походах и ловил ящериц и лягушек в траве, гордо и с сияющей улыбкой принося их Чонсу в ладошках, чтобы похвастаться.       Не сдержавшись, Чонсу горячо и долго поцеловал его в губы, а когда отстранился, решил тоже вздремнуть, пока Сынмин сам не проснется, и улегся поудобнее, привычно прижавшись ухом к его груди, чтобы уснуть под чужое сердцебиение, как любил. — Я не сразу понял, что не так, — сухо продолжил Чонсу. — Он выглядел обычно, разве что был чуть бледнее, чем я привык его видеть, но он не дышал и сердце у него не билось. Помню, как отскочил в самый дальний угол комнаты, потому что испугался. Потом помню плохо. Нужно было сообщить кому-нибудь, а я не мог. Я выбежал из дома, забежал к соседям просить помощи, но ни один меня не слышал. Тогда я вернулся в дом и просидел у его кровати до самой ночи в надежде, что я просто ошибся и он скоро проснется. Он не проснулся ни через день, ни через два, но я не отходил ни на шаг. Прошло еще несколько дней, прежде чем его хватились. Он не вышел на работу, никого не предупредив, и одна из его коллег по поручению приехала навестить его. Она была первой, кто его нашел. Право слово, никому не пожелаешь наткнуться на такое в чужом доме. Затем приехали службы. Одна, другая, третья, забирали тело, опечатывали дом, еще что-то делали… За неимением родни, его хоронило государство. Так все закончилось.       Чонсу рассказал не все, но на большее у него не хватило сил. Он взглянул на помрачневшие лица сидевших за столом и невесело улыбнулся. — Не такого ты ждал, когда просил меня рассказать обо всем, да, Джуён? — спросил он. — Не такого, — подтвердил Джуён пустым голосом. — Мне нужно покурить, — шумно выдохнул Джисок, закрыв лицо ладонями. — Ты же говорил, что давно не куришь, — заметил Джуён. — Мало ли что я там говорил, — отмахнулся Джисок. — Ты не устал, Чонсу-хён? — обеспокоенно поинтересовался Хёнджун. — Нет, что ты. Это не так утомительно, как тебе кажется. Болтать обо всяком — это я часами могу, хоть круглосуточно, только дай. Но если вы хотите сделать перерыв, я не против. — Тогда мы в ларек за сигаретами и на перекур, — подытожил Джисок, еще раз шумно выдохнув. — Джуён, ты со мной. Хёнджун, идешь? — Я бы прошелся, — смущенно признался Хёнджун, как-то виновато взглянув в сторону Чонсу. — Ты не рассердишься? — Не волнуйтесь, просто идите, — заверил Чонсу. — Гониль, а ты? — спросил Джисок.       За все это время Гониль ни разу не подал голос и сидел так тихо, что Чонсу, изначально так смущавшийся говорить при нем, почти было забыл, что он вообще был за столом вместе с ними. Лицо у Гониля было озадаченным. Он снял очки, чтобы растереть руками глаза, и прежде, чем он вообще успел ответить Джисоку хоть что-то, Чонсу сказал: — Мне бы поболтать с хёном наедине, пока работает приемник, если вы не против. Мне столько всего нужно сказать ему! — Гониль-хён, останешься? — уточнил Хёнджун.       Гониль в ответ только растерянно кивнул, будто бы только потому, что неудобно было отказаться.       Дом разом опустел и опять погрузился в молчание, пока Чонсу подбирал слова. — Твой голос звучит чудовищно жутко, — первым отозвался Гониль, поежившись. — Есть такое, — согласился Чонсу, бросив взгляд на скрипящий приемник, хотя такое замечание его немного обидело.       В комнате снова нависло тяжелое молчание. Гониль не спешил ничего говорить, поскольку ничего говорить и не планировал, а Чонсу, растерянный и взволнованный, все не мог подобрать слов.       Тяжело было делать это второй раз, хотя тогда, у костра в лесу в его далекой юности, было ничуть не легче. Однако еще тяжелее было заставить себя сказать это одному человеку, когда минуту назад забил голову другим. Но что, если больше возможности не предоставится? Чонсу очень не хотелось и дальше бесконечно существовать с кучей сожалений.       В конце концов, это не так страшно. Явно не страшнее, чем поджечь дом вместе с собой. Ну не умрет ведь он со стыда, верно? И под землю не провалится. И если он раскраснеется, как помидор, никто не увидит. Но нужно ли вообще заговаривать об этом? Имеет ли смысл? И не будет ли хуже? Чонсу запутался, но кружок юных медиумов уже скрылся за дверью, оставив их наедине, а Гониль скучающе дожидался, пока он, наконец, скажет хоть что-то.       И Чонсу заговорил, чувствуя, что зря.