взаперти.

      На первый взгляд, О Сынмин родился в условиях, близких к тем, которым позавидовал бы любой среднестатистический ребенок. Его редко оставляли одного, временами даже в избытке баловали, а благодаря тому, что в семье водились деньги, он всегда, ну, или почти всегда получал то, что ему хотелось. Так казалось не только на первый взгляд. И на второй, и на третий, и даже на сто десятый раз вам бы все равно показалось то же самое, как бы вы ни старались разглядеть обратное. В конечном счете, вы бы поверили, что все так и есть. Порой все именно так, как выглядит, верно? Но это был вовсе не тот случай.       Сынмин был добрым ребенком, но весьма ранимым и нервным. Из-за этого он слыл капризным и вредным, однако на самом деле таким не был, просто вывести из себя и заставить рыдать его могла любая мелочь, поскольку каждую секунду он буквально находился на пределе. Иногда это ощущалось как миллионы крохотных иголок, нависающих над всем телом, висящих настолько впритык, что буквально царапающих кожу, которые внезапно раз! — и вонзаются в кожу все разом, и терпеть больше нет сил. И каждый раз, доведя его до слез, иголки возвращались на свое место и нависали над ним снова, напоминая о том, что все повторится.       Когда Сынмин был помладше, ему казалось, что все так и должно быть. Каждый раз, когда он, расстраиваясь, начинал плакать, отец скрежещущим тоном говорил, что он тряпка, и Сынмин, давясь слезами, замолкал. Каждый раз, когда он в порыве разговора случайно позволял себе громко засмеяться, отец бросал на него взгляд, сравнимый по ощущениям с ампутацией без наркоза, и Сынмин, испуганный, замолкал. Каждый раз, когда ему нужна была помощь в каких-то мелочах, отец звал его глупым неумехой за то, что не мог разобраться сам, и Сынмин, огорчаясь до глубины души, больше не спрашивал. Каждый раз, когда он смел высказать свое мнение, отец либо молчал, либо говорил заткнуться, и Сынмин больше не заговаривал. Каждый раз, когда он срывался, кричал, и говорил, что ему что-то не нравится, отец говорил, что вести себя так дети не имеют права, и терпеть такое он не намерен, так что Сынмин может собирать свои вещи и проваливать, и Сынмин, боясь, что отец не шутит, — а вдруг и в самом деле не шутит, кто его разберет? — замолкал, не смея больше издать ни звука. С матерью была ровно такая же история, один в один — даже удивительно, как эти двое нашли друг друга. Почему же тогда Сынмин боялся отца больше? У него просто взгляд был страшнее, вот и все.       Руку на Сынмина никогда не поднимали, потому что у него был чудесный дед. Пожилой господин О был чутким и невероятно мягким человеком. Он в Сынмине души не чаял и всегда за него заступался. Господину О из уважения к его почтенному возрасту никогда не перечили, никто, в том числе и Сынмин, но старик не мог повлиять на все, однако успешно влиял хотя бы на отсутствие рукоприкладства в воспитании. Хотя иногда Сынмину казалось, что лучше бы его пару раз хорошенько поколотили, чем так. Синяки сойдут, раны заживут, ссадины затянутся, а колючая атмосфера в доме, мешающая даже сделать лишний вдох, чтобы не получить выговор, — вот ее вытерпеть было куда тяжелее.       Но даже дед, что всегда был на его стороне, при всех его стараниях не мог облегчить участь Сынмина ни на долю. На одно его доброе слово приходилось с десяток родительских злых, скрежещущих, скребущих, горьких и тяжелых, каждое из которых каждый раз отпечатывалось где-то внутри незаживающим ожогом. Когда Сынмин был помладше, он думал, что все так и должно быть, что это часть взросления и часть воспитания, но чем старше становился, тем четче осознавал, что так быть не должно.       Стоило Сынмину пойти в первый класс — и все стало еще хуже, чем было. Признаться, он ждал начала учебного года с трепетным нетерпением. Наконец-то он станет школьником, уже почти совсем взрослым! Однако долгожданная школа добавила еще сотни поводов для упреков, каждый из которых Сынмин надолго запомнил. «Стараются только дураки, Сынмин, а умные — делают.» «Почему ты не можешь быть как другие, Сынмин? У всех нормальные дети, а ты…» «Неужели тебе недостаточно того, что мы для тебя делаем, Сынмин? Неужели недостаточно вкладываем? Неужели так трудно иметь хоть каплю благодарности и учиться лучше?» «Нам стоило отдать тебя в интернат, Сынмин. Там бы с тобой так не носились.»       И неважно было, как сильно Сынмин старался, он все равно не мог угодить. Мама молча и с раздраженным вздохом рвала его тетради каждый раз, когда ей не нравилась написанная им буква. Сынмин каждый раз чувствовал ее холодный взгляд, в котором не было ни капли понимания. Он ведь только учится! У него непременно получится лучше! Но она рвала и рвала их, раз за разом заставляя переписывать с самого начала.       Отец с отличием закончил государственный университет. Почему-то из-за этого он решил, что и все вокруг должны, даже первоклассник Сынмин. Если же у него что-то не получалось — к примеру, дурацкие задачки на логику, логики в которых Сынмин не видел в упор, даже если сильно старался, — то отец тут же грозился сдать его куда подальше. Поначалу Сынмин не боялся, — есть же дедушка, он же ни за что такого не допустит! — но сверлящий взгляд отца был куда внушительнее дедушкиных добрых слов и со временем убедил его, что дело плохо, очень плохо, и никто, даже дедуля, ему не поможет. Дошло до того, что в какой-то момент все вещи Сынмина, сложенные в чемодан, были выставлены у входной двери, а отец стал записывать все провинности Сынмина и заявил, что если и дальше так пойдет, то терпеть его он не намерен.       Стоит сказать, что уж кто-кто, а Сынмин абсолютно не был проблемным ребенком. По крайней мере, пока был помладше. Даже будучи совсем малышом, он никогда не будил семью по ночам. Он начал ходить и разговаривать раньше других детей и почти без посторонней помощи. Он рано научился читать и схватывал на лету все, кроме дурацких задачек на логику. Он был безгранично вежлив с малых лет и взрослые никогда на него не жаловались. Конечно, иногда он плакал и огорчался, иногда баловался и не слушался — какой ребенок не поступает так хотя бы раз в своей жизни? Однако отец продолжал и продолжал записывать каждую незначительную мелочь в его поведении, холодно сверля его взглядом темных впалых глаз. Сынмину было поставлено условие: если проступков будет больше, чем отец сможет простить, то он непременно уедет в интернат на постоянное место жительства.       Интерната Сынмин как огня боялся, а потому изо всех сил старался быть паинькой. Он делал все домашние задания сам, помогал по дому, старался не перечить, ложился спать в строго отведенное время и каждый день прилежно чистил зубки. Он был уверен, что ему ничего не грозит, но однажды отец случайно — а может, и нет, — забыл свой блокнот с записями на столе в гостиной, а сам ушел стрелять зверей в лесу из ружья ради забавы, — так уж он развлекался, — и Сынмин, поддавшись любопытству, открыл этот блокнот и прочел все, что в нем было. Записей совсем не стало меньше. Почему? Он ведь старался изо всех сил! Сынмин до конца своих дней хорошо помнил, как закрыл тогда блокнот, ощутил, как по лицу, не выражавшему ни единой эмоции, ровными линиями скатились слезы и понял для себя, что никакие старания в этом мире не имеют смысла. В тот день он осознал, что у него нет никаких шансов, и впервые почувствовал самую настоящую, всепоглощающую, гудящую в груди беспомощность. Ему было восемь.       Проступков у Сынмина, судя по записям, было предостаточно, чтобы отправить его куда подальше и больше никогда о нем не вспоминать, однако к моменту, когда отец завел об этом разговор и заявил, что пересмотрел свое решение, Сынмин был настолько разбит, что ему было все равно. Обрадовался ли он, что ему позволили остаться? Нисколько. Огорчился ли? Тоже нет. Но с той поры Сынмин больше не был прежним Сынмином. Чувство беспомощности накрепко засело в его груди, а мысль о том, что в любой момент самый близкий человек сможет пригрозить тем, что выбросит тебя из дому за малейший твой проступок, на всю оставшуюся жизнь одарила Сынмина непреодолимой тревогой.       В те же восемь лет его насильно заставили заниматься игрой на фортепиано. Сынмин его ненавидел. Душа его лежала совершенно к другим вещам — он любил танцевать, лазать по деревьям, бегать, носиться, скакать, ходить в походы, но никак не часами сидеть за унылым инструментом, отыгрывая скучные гаммы и старинные безвкусные произведения. Он буквально умолял родителей позволить ему бросить это дело и найти себе занятие по душе, но тот же скрежещущий тон раз за разом повторял ему, что он должен. Что фортепиано — это благородный инструмент, и уметь играть на нем — значит, быть разносторонне развитым и культурно обогащенным. В то время Сынмин выучил наизусть, точно стишок, что родители знают лучше, а еще хорошо запомнил, что ни мнение его, ни его желания не имеют ни малейшего веса.       Но хуже всего была охота. Отец имел прямо-таки нездоровую страсть к этому кошмару. Долгое время, очень долгое, пока Сынмин не подрос и не научился сбегать из дома так, чтобы его в нужный момент не оказалось рядом, отец таскал его с собой на любую вылазку в лес. Ружья он Сынмину, разумеется, не давал, ведь тот был слишком мал даже для того, чтобы удержать его в руках, зато каждый раз посылал его вместе с охотничьим псом кого-то из своих товарищей искать по лесу подстреленную дичь. Сынмин насмотрелся всякого. Перьев в крови, раздробленных голов, всего и всякого насмотрелся. Что веселого в том, чтобы стрелять зверей в лесу? Сынмин не понимал. Он все думал, что семья их была вовсе не бедной, и могла просто купить в магазине все то, что отец настрелял. Конечно, так ничем не лучше, но ему хотя бы не пришлось бы глядеть на крошечные трупы у себя под ногами каждый раз. Сынмин часто плакал, жалея всех, чьи жизни унесло отцовское ружье, и каждый раз слышал от отца что-то колкое в свой адрес. Что он плакса, что он слабак, что он тряпка, что не мужик, что размазня и всякое такое. Часто отец не унимался всю дорогу домой, повторяя одни и те же слова по нескольку раз, чтоб получше запомнились. Сынмин не понимал, чего отец добивался, однако хорошо уяснил: при отце плакать нельзя, и при матери не стоит на всякий случай, и вообще, от греха подальше лучше не показывать своих чувств в радиусе километра от этих людей.       Колючая атмосфера дома с ее свинцовой тяжести воздухом добивала его. Эти мучительно тихие обеды каждый день, — ни слова за столом во время еды, это ведь неприлично! — невыносимо одинокие вечера за домашним заданием, попросить помощи с которым себе дороже, ведь сразу придется выслушать сотню напоминаний о собственной бестолковости, и долгие, удушающие ночи, полные размышлений о том, в ком же именно проблема. Сынмин часто приходил к выводу, что он вовсе не виноват, что его родители такие, однако иногда он вдруг решал, что раз к нему так относятся, значит, не любят, а если не любят, значит, он плохой и заслужил. Такие ночи были самыми гадкими.       Именно поэтому Сынмин стал как можно надольше удирать из дома. Он даже приловчился лазать по трубам из окна своей комнаты на втором этаже, честное слово! Снаружи этой клетки воздух был совсем другим, дышать было в разы легче, а существовать — спокойнее. Тем более, снаружи всегда можно было найти Чонсу, чтобы забыть, что такое одиночество, а дома после этого — выслушать еще сто раз по поводу того, что все дело в дружбе с этим дрянным мальчишкой, и что из-за его, Чонсу, влияния, Сынмин стал совсем неуправляемым ребенком.       Ах, верно, Чонсу. Милый, славный Чонсу.       Порой Сынмин понять не мог: если он был так плох, бестолков и никчемен, как о нем говорили родители, чем же тогда он заслужил такого друга, как Чонсу? Разве стал бы кто-то такой замечательный, как Чонсу, дружить с кем-то настолько ничтожным? Но Чонсу никогда таковым его не считал. Каждый раз, когда Сынмин приходил к нему расстроенным, Чонсу позволял плакать столько, сколько было нужно, а если Сынмину нужно было выговориться, то Чонсу слушал и поддерживал, всегда очень учтиво называя жестокую семью Сынмина «странной». И что вообще Сынмин бы делал, если бы тогда, в раннем детстве, к нему не подошел тот улыбчивый малыш? Явно бы с ума сошел, а то и хуже.       С Чонсу было весело. С ним можно было, как со старшим, делать домашнее задание и задавать столько вопросов, сколько потребуется. Можно было поболтать и пошутить вволю, ведь Чонсу — впрочем, только с Сынмином одним, — был до невозможного разговорчив. Можно было просто уснуть с ним рядом, чувствуя тепло в груди и наконец-то ни о чем не думая перед сном. Можно было делать совершенно все и не бояться, что он настучит. Можно было лазать по деревьям, сбегать в лес, валяться в грязи, ходить на рыбалки и все такое. Можно было при нем заниматься и более запретными вещами, например, курить или ругаться, как делали все мальчишки в классе. Он бы никогда не выдал.       А курение и ругательства очень помогли Сынмину не слыть в классе паинькой, коим его пытались при всех выставлять родители, так что в школе его, в отличие от Чонсу, не дразнили. Ловко прячась от матери-преподавательницы, Сынмин со своими школьными товарищами шустро сбегал за угол школы. Там они доставали спрятанные в щели в заборе сигареты, подкуривали и принимались щеголять достижениями в разных областях. Сынмин был скромным и ничего заоблачного, в общем-то, не добивался — в частности потому, что боялся пробовать себя даже в каких-то мелочах, — так что по большей части, дабы казаться своим, он охотно привирал то тут, то там.       Сынмину было двенадцать, когда в один из дней они сидели на корточках за углом школы, докуривая одну сигарету на троих — осталась последняя, — и болтали о разном. А товарищи — вот те раз! — увели тему в сторону девчонок. Последних Сынмин опасался и всегда обходил стороной, чувствуя себя рядом с ними крайне неуверенно даже при всей своей общительности, а потому, когда товарищи обсуждали своих дам, Сынмин тихонько дымил в сторонку, только лишь внимательно слушая. — Мне страшно нравится Ким Юна из параллели! — протарахтел Джэхён, тот, что был повыше и с серьезным взглядом, отдаленно напоминавшим Сынмину сверлящий отцовский. — Ким Юна? Какая из? В параллели три таких! — свел брови Ёнхён, тот, что был ниже и улыбчивее. — Ты совсем, что ли? Вспомни всех троих! Ты бы на всех троих глаз положил? Одна — страшная зубрилка, а другая — просто страшная! Но третья… — Джэхён мечтательно запнулся. — Ах, эта Юна! Та, что с косичками? — догадался Ёнхён. — Она! — подтвердил Джэхён. — Вот эти бантики ее воздушные, загляденье просто! А когда она ходит, они так красиво на ветру колыхаются, и туфельки ее по асфальту так тихонько постукивают… — Да ладно тебе, девчонка как девчонка! Ничего особенного. — Ничего особенного? Это Юна-то — ничего особенного? Болван безвкусный! Да она красивее всех на свете! Сынмин, скажи ему!       Сынмин тогда улыбнулся, потому что растерялся. — Что же я ему скажу? — отозвался он. — Юна и в самом деле девчонка как девчонка. — Да ну вас! Обоих! — оскорбился Джэхён. — Тоже мне, нашлись эксперты в девчоночьей красоте. Ну давай, умник, рассказывай про свою девчонку! Посмотрим, окажется ли она симпатичнее моей Юны!       Сынмин не сразу понял, что это было адресовано ему. Именно поэтому, растерявшись еще больше, он не успел придумать ничего, чем можно было бы соврать и красиво отговориться, а потому просто ответил: — Нет у меня такой. — Как это? — искренне удивился Джэхён. — И чем же ты занят целыми днями, если не о девчонках думаешь? — Гуляю с Чонсу, — честно ответил Сынмин, смущенно поправив очки.       О его дружбе с Чонсу в школе знали все, так что ребята сразу поняли, о ком речь. — Чонсу, Чонсу… Опять Чонсу! — Ёнхён рассмеялся. — Ты только о нем и говоришь! — Тогда про прошлую свою девчонку расскажи! — не унимался Джэхён. — Давай, нам интересно! — Не было у меня… прошлой девчонки, — запнулся Сынмин. — Ты что же, никогда не влюблялся? — Не-а. — Вот же чудак! — Джэхён расхохотался. — Может, ты просто не понял? Не понял, что какая-то девчонка тебе нравилась? — мягко предположил Ёнхён. — Может, — увильнул Сынмин. — Джэхён, помоги ему разобраться! Ты лучше знаешь, каково это — влюбиться в девчонку. Ким Юна у тебя шестая зазноба за месяц. — Да без проблем! — живо согласился Джэхён. — Вот когда девчонка для других вроде ничего особенного, а для тебя она самая красивая на свете — вот тогда-то она тебе и нравится! — И все? — фыркнул Ёнхён. — Нет, так не пойдет. Так бывает только у Джэхёна — ничего кроме красивых бантов на косичках не замечает! Слушай сюда, Сынмин, старина Ёнхён всему тебя научит. Смотри, верный признак того, что девчонка тебе нравится — это если ты стремишься все свое время проводить с ней. Зовешь ее на всякие прогулки, сбегаешь из дому, чтобы… — О! Я часто сбегаю из дому с Чонсу, и мы уходим гулять в лес! — неосознанно перебил Сынмин. — Да нет же, глупый! — рассмеялся Ёнхён. — Чонсу ведь мальчик, а я тебе про девчонок рассказываю! Не отвлекайся, перебирай мысленно всех девчонок, с которыми знаком! Если тебе хочется дарить ей все, что под руку попадется, или делать подарки своими руками, чтобы ей было приятнее — тоже явный знак! — Я всегда делаю подарки для Чонсу своими руками, — пробормотал Сынмин, задумавшись.       Он успел заметить, как улыбка на лице Ёнхёна медленно растворилась, и он переглянулся с Джэхёном, будто не зная, как реагировать. — Сынмин, — мягко сказал он, — ты это… ты это прекрати, ладно? Хорошо еще, что только мы об этом услышали. Другие еще подумают, что ты всерьез. — О чем ты? — не понял Сынмин. — Ты знаешь, о чем я, — ответил Ёнхён, но потише. — Решат еще, что ты… из этих. — «Этих»?       Сынмин удивленно склонил голову, все еще искренне не понимая, о каких таких «этих» идет речь. — Мальчишек любишь, Сынмин, — раздраженно выпалил Ёнхён, скривившись. — Говори потише о таких вещах, это неправильно. — Но я же правда люблю Чонсу, — Сынмин все равно не понял.       Ёнхён снова бросил взгляд на Джэхёна, не зная, что сказать. — Но ты ведь как друга его любишь, это другое, — вмешался Джэхён. — Безо всякой мерзости же. А есть такие, что всерьез в мальчишек влюбляются, представляешь? Гадость, скажи? Противоестественно ведь! Так что ты, Сынмин, будь осторожен, когда говоришь такие вещи, пожалуйста. Это мы, друзья твои, знаем, что ты нормальный, а другие услышат такое и решат, что ты больной. Понял?       Сынмин не понял, но хорошо запомнил.       Тема была закрыта, и Ёнхён продолжил накидывать варианты того, как можно распознать влюбленность в девочку: — Например, тебе захочется делиться с ней всем, что у тебя есть, даже если тебе самому достанется меньше или не достанется вообще, и ты всегда отдашь ей самое лучшее, даже если тебе останется то, что похуже. Было такое? — Нет.       На самом деле, Сынмин всегда отдавал и отдавал бы и дальше все самое лучшее Чонсу, если доводилось делиться чем-нибудь. Самую красивую игрушку из своих, самый румяный пирожок из тех, что мать пекла иногда, самое удобное место в палатке, самую зажаренную на костре рыбку, когда они оба голодны… Однако озвучивать это Сынмин от греха подальше не стал. — Или вот еще, например! Тебе захочется все-все для нее делать, носить вместо нее ее вещи, делать тяжелую работу самостоятельно, чтобы она побольше отдыхала. Было? — Нет.       Но Сынмин всегда таскал все рюкзаки в походах, чтобы Чонсу мог насладиться лесом, Сынмин всегда сам разводил костер, чтобы Чонсу не таскал ветки, Сынмин всегда сам ставил палатку, чтобы Чонсу мог наконец отдохнуть, Сынмин жарил еду на костре, чтобы угостить Чонсу, Сынмин приловчился ловить змей руками, чтобы Чонсу ничего не угрожало. Это считалось? Сынмин с необъяснимым ужасом осознал, что, наверное, считалось, но снова ничего не сказал. — Тебе захочется защищать ее от всего на свете, заботиться о ней, и все такое. Было? — Да нет.       Но одни только поимки змей чего стоили. Если честно, поначалу змей Сынмин вообще боялся, но возможность того, что какая-нибудь змейка сможет пробраться ночью в палатку и испугать, а то и вовсе укусить Чонсу, — а вдруг ядовитая? — пугала его еще больше. — А еще я слышал, как старшие говорили, что запах всегда имеет значение. Не шибко понимаю, что именно они имели в виду, но, наверное, она должна для тебя как-то по особенному пахнуть. Было? — Нет.       А запах Чонсу всегда был особенным. Сынмин часто замечал, что он отличался от запаха других людей вокруг. Это не было похоже ни на какие духи или что-то вроде того, нет. Чонсу пах теплом и домом, и от запаха этого Сынмин как ни от чего другого чувствовал безопасность. — Но проще всего понять, если тебе с ней просто спокойно и уютно. Такое-то хоть было? — Не припомню.       Это было самым большим враньем в тот день.       Докурив, друзья разошлись, а Сынмин направился обратно в школьный двор, искать Чонсу, чтобы пойти вместе домой, и всю дорогу думал. Сынмину было всего двенадцать, и он считал, что был еще мал для таких размышлений, но понял вдруг, что за всю его жизнь никто, кроме Чонсу, ни под одно слово Ёнхёна не подходил. Это учитывая то, что, помимо Чонсу, в школе у Сынмина были еще приятели и было с чем сравнить. Более того, Чонсу подходил даже под то, что сказал Джэхён. Он был высоким и очень красивым — Сынмин всегда это признавал. Неужели он и в самом деле… Неужели Чонсу ему и впрямь… Да нет, ерунда какая! Вот еще! Сынмин ведь… он ведь… не из «этих»! Совершенно точно! Но как же быть с тем, что только Чонсу, и Чонсу единственный, подходил подо все сказанное? И как быть с тем, что Сынмин и сам признавал, что любит его? Что, если есть шанс, что Сынмин любит его той самой противоестественной любовью?       Из размышлений его вырвала знакомая фигура вдалеке. Это был Чонсу, и вокруг него столпились трое мальчишек, что-то говоря ему и хохоча. «Снова задирают», — понял Сынмин и ускорил шаг. — Ты выглядишь как девчонка, Чонсу, — смог расслышать он, подойдя ближе. — С какой старухи ты снял это тряпье? — донеслось снова. — Мама пошила ее для меня, — зачем-то ответил Чонсу.       Прежде, чем эти трое успели вякнуть что-то еще, Сынмин подошел со спины к одному из них и грубо дернул за рубаху, чтобы тот обернулся. Разговор тут же прекратился, а обидчики молча и с недовольными лицами удалились, и Сынмин огорчился, ведь хотел если не всыпать им по первое число, так хоть высказать всего и побольше. Ушли они потому, что все в школе знали, что у Сынмина мать работала учительницей, и считали, что если будут плохо вести себя при нем, то он может настучать. Сынмин ябедой не был и никогда матери никого не сдавал, но это, разумеется, никого не интересовало.       Чонсу и Сынмин проводили троих хулиганов взглядом. Первый — абсолютно безразличным, а второй — сердитым до предела, будто искрящим из глаз. — Ты пришел! — наконец заговорил Чонсу. — Ты уже освободился? Можем пойти домой?       Чонсу почти было утащил его за руку к школьным воротам, но Сынмин встал, точно вкопанный, и не сдвинулся ни на сантиметр. — Что они тебе сказали? — спросил он серьезно. — Они? Да ничего особенного, как обычно, — отмахнулся Чонсу. — Пойдем, я страсть как есть хочу! — Что они сказали, Чонсу? — Сынмин вдруг значительно повысил голос, и Чонсу точно сжался от неожиданности. — Право слово, Сынмин, ты чего? — спросил он несмело. — Разве это в первый раз? Я давно уже не реагирую на таких, как они, а ты-то с какой стати разошелся?       И Сынмин задумался. Сердце его гулко стучало в груди, а руки дрожали. Он был страшно сердит. Отчего же? Верно, это случалось с Чонсу далеко не впервые и, надо сказать, воспринимал он это довольно стойко, не ведясь на провокации ни единого разочка. И Сынмин не впервые видел, как его задирали. Так что же не так?       А сердце колотилось и колотилось, и стоило Сынмину заглянуть в обеспокоенные глаза Чонсу напротив, оно забилось еще быстрее и громче.       «Ого», — подумал Сынмин. — Сынмин, — Чонсу легонько коснулся его плеча, — ничего не случилось. Они просто шутят. — Я не хочу, чтоб они так о тебе шутили, — ответил Сынмин и горячо обнял Чонсу что было сил. — Если они еще раз осмелятся… если они… если они еще хоть раз!.. Ты дай мне знать, пожалуйста. Слышишь? Дай мне знать, я тебя защищу.       Чонсу еще недолго постоял в объятьях Сынмина, а затем чуть отстранился, чтоб взглянуть тому в глаза. — Да что с тобой сегодня? — спросил он, взяв Сынмина за щеки прохладными ладонями. — Бледный вон какой! И щеки горят! Ты вообще как, нормально себя чувствуешь?       А Сынмин не знал, как он себя чувствовал. Вернее, может, и знал, но не был уверен, подходило ли это чувство под характеристику «нормально». В груди его было тепло, точно от костра, но чем дольше Чонсу так заботливо глядел ему в глаза, тем жарче костер становился. Еще спустя пару секунд теплый костер превратился в огромное кострище, мешавшее даже вдохнуть. С чего вдруг стало так тепло? Или так тепло было всегда, просто Сынмин не замечал?       «Ого», — снова подумал Сынмин.       Чонсу, видно, воспринял его молчание на свой вопрос как отрицательный ответ и, крепко взяв за плечи, уверенно сказал: — Сынмин, защити меня в следующий раз.       Чонсу знал Сынмина лучше всех и знал, что лучше всего он чувствовал себя именно будучи нужным. Неважно, в чем, пусть даже в мелочах. Удивительно, как Чонсу чувствовал, что именно нужно сказать, чтобы угомонить Сынмина. И как только у него всегда так получалось? Сынмин и правда успокоился — не успокоилось только пламя в его груди, — и молча кивнул, пообещав защищать.       С того самого дня Сынмин чувствовал это пламя в груди каждый день, каждый час и каждое мгновение. Он так и не мог понять: это оно разгорелось так внезапно, или же просто раньше Сынмин не обращал на него внимания, принимая как должное? Как бы то ни было, теперь Сынмин чувствовал его каждой клеточкой своего тела и был напуган. Он не говорил об этом ни одной живой душе и ни одному неодушевленному предмету, раз уж на то пошло. Никому, никогда и ни за что. Именно поэтому вышло так, что с этим огнем в груди, становившимся порой испепеляющим пламенем, он остался один на один. Если честно, его это не только пугало, но и злило иногда. Вот только этого ему не хватало! Ведь теперь он не мог думать ни о чем, кроме своих ощущений, и ни о ком, кроме Чонсу! Костерок в груди разливался теплом до самых кончиков пальцев, согревая даже в лютый мороз, и пускал вверх мысли-искорки в самую голову, где они тлели до тех самых пор, пока Сынмина не одолевал сон. И костерок не затухал, нет, ни на секунду — Сынмин, вот те раз, нашел в себе самый настоящий вечный огонь.       Однако, помимо того, как зол и испуган он был, он был еще и бесконечно растерян. Нет, Сынмин дураком не был и понимал, наверное, что это за огонек. Проблема была в другом. Так ли это плохо на самом деле — чувствовать это к Чонсу? Так ли плохо это, как говорили ребята? Если это плохо, то почему чувствуется тогда так тепло? И если это плохо, то, значит, это он, Сынмин, какой-то не такой, неправильный? Что, если правда больной, как они говорили? Сынмин не знал, куда себя деть от всего этого, а потому решил спросить совета у тех, кто всегда знали лучше. К тому времени Сынмин давно уяснил, что родители знали как лучше и для него, и для всех вокруг. Должны же они были знать что-нибудь и об этом?       Однажды за привычно безмолвным обедом Сынмин отложил приборы, звякнув ими о тарелку, вытер об штаны вспотевшие ладони и несмело подал голос: — Скажите, а что, если… — Сынмин, мы не говорим за столом, — перебила мать. — Я знаю, но потом вы разойдетесь по делам и я не успею спросить. Можно сейчас?       Сынмин окинул взглядом всех троих взрослых за столом. Первым согласно кивнул дед, затем едва заметно кивнула мать, а после, нехотя — отец. — Что если… Я слышал, как ребята в школе говорили вчера за обедом о таком… Что, если… если одному мальчику нравится… другой?       Конец фразы Сынмин точно прожевал, ведь остатки храбрости покинули его еще когда мать намекнула ему замолчать, однако все достаточно отчетливо его услышали и поняли. Трое взрослых разом замерли, глядя на него, и Сынмин поежился, ощутив на себе сверлящий отцовский взгляд. Первым продолжил трапезу дед, а за ним, одновременно, и родители. — Зачем ты спрашиваешь о таком, сын? — нахмурилась мать. — Просто так, — Сынмин пожал плечами, будто ничего не случилось. — Ребята говорили… говорили, что это плохо, но я не понимаю, почему. — Что же непонятного? Ясное дело, почему плохо, — хмыкнул отец.       Сынмин не понимал, почему вокруг было ясно всем, кроме него. — Не ясное, совсем не ясное, отец, — возразил Сынмин, несмело продолжив есть. — Ребята говорили, что если тебе нравятся мальчики, то ты… больной. Что они имели в виду? — То и имели, — сухо пожал плечами отец. — Разве здоровый человек станет сношаться с людьми своего пола? — Выбирай выражения за столом, — одернула его мать, и Сынмин скривился — ему это слово тоже не понравилось. — Разве я не прав? — отец обратился к ней, и она не возразила. — Прекрати спрашивать всякие глупости, Сынмин, и продолжай есть. Мы не говорим за столом.       Но Сынмина такой ответ не удовлетворил. Все вокруг твердили, что это плохо, но внятного ответа насчет того, почему именно это плохо, никто не давал. Или Сынмин и впрямь был так глуп, что не понимал. — Дедушка… — Сынмин обратился к нему в надежде, что хоть тот продолжит разговор, но тот лишь вздохнул и мягко улыбнулся. — Ешь, мой мальчик, не то остынет, — тепло сказал он.       Комната снова погрузилась в молчание. От досады у Сынмина пропал всякий аппетит, и он только размазывал еду по тарелке, подперев щеку и скривившись. Звяканье столовых приборов в тишине нервировало его. — А что, если… — Сынмин, мы уже договорились, что не говорим за столом, — по голосу матери было слышно, что она теряла терпение. — Нет, мама, вот ты скажи… Если бы я был таким, что бы вы сказали?       Три пары глаз уставились на Сынмина непривычными взглядами, непривычными даже для этих людей, двое из которых вообще мало на кого смотрели дружелюбно. — Надеюсь, ты хорошо подумал, прежде чем говорить такое? — сухо спросил отец, отпив из стакана какой-то крепкий напиток. — Я же не говорю, что… Отец, нет! Я говорю, например! Например! Если бы я вдруг… — Если ты однажды решишь заявить мне такое, я лично вобью тебе гвоздь промеж глаз, чтобы вправить мозги.       Он сказал это так резко и режуще, так сверлил своим холодным, пронзительным взглядом, что Сынмин вжался в стул, зажмурился и отвернулся, будто уворачиваясь от того самого гвоздя. — Неужели это настолько плохо? — Сынмин рискнул еще раз подать голос, но тот будто разом пропал, и он, сдавленно хрипя, смог выдать только смятый набор звуков. — Сынмин, замолчи и ешь, — отрезала мать, и комната снова погрузилась в тишину.       Сынмин больше не мог есть. Он думал о гвозде.       Он еще тысячи раз пожалел о том, что вообще завязал этот разговор. Отчасти потому, что он из него так ничего и не вынес. Он так ничего и не понял, зато усвоил, что если еще раз об этом заикнется… кто знает, станет ли отец слушаться указаний деда не поднимать на Сынмина руку. Гвоздь — это не рука, это раз, и отец был предельно серьезен, когда говорил это, это два. И Сынмин решил, что никто никогда больше об этом ни за что от него не услышит.       Но был огонь в груди, все еще был, и был Чонсу. Милый, славный Чонсу. Говорить обо всем этом даже ему Сынмин не стал. Разумеется, Чонсу бы понял, а для чего еще нужны друзья? Но что, если Чонсу считает так же? Так же, как родители, как ребята из школы? Что, если окажется, что Чонсу тоже, как и все вокруг Сынмина, считает это плохим? Тогда стоит только заикнуться об огоньке — и Чонсу его оставит, навсегда оставит, выбросит, как сломанную игрушку, и никогда больше не заговорит с ним ни о чем, даже по делам. Тогда уж лучше сразу привязать камень к шее и броситься в реку, ведь без него в этом кошмаре Сынмин и дня не продержится, это уж точно. Но что, если Чонсу так не скажет? Что, если все-таки поймет? Тогда, пожалуй, Сынмин стал бы чуточку счастливее и, может, перестал бы думать об этом так много и долго, но стоила ли игра свеч? Конечно, Чонсу не был таким, как ребята со школы. Безусловно, Чонсу не был таким, как родители. Разумеется, Чонсу был лучше, чем они все, и ему можно было доверять, но Сынмин хорошо помнил, как самые, казалось бы, родные люди едва не выставили его, невинного ребенка, из дома за малейшие провинности, а влюбленность в Чонсу, — к тому времени Сынмин решил обозначать это чувство так, чтобы проще было в себе разбираться, — судя по реакциям вокруг, была не какой-то там маленькой провинностью, а самой настоящей катастрофой. Размышлял Сынмин долго, очень долго, и вопрос о том, стоит ли вообще говорить Чонсу, что из-за него в груди горит огонек, сам собой был отложен на долгие несколько лет, а сам Сынмин со временем вообще перестал позволять себе обращать внимание на это чувство, каким бы сильным оно ни было.       Так было, пока однажды ночью в лесу, под треск костра и дребезг звезд, Чонсу не признался ему в любви.       Поначалу Сынмин не поверил, что такое вообще возможно. И не поверил вовсе не от счастья, захлестнувшего его разом с головы до пят, а от страха. Ему казалось, он отлично справлялся с тем, чтобы потушить огонь в груди, но стоило Чонсу сознаться — и все разом обрушилось к чертям. Сынмин был куда слабее, чем думал, или само жившее в нем чувство было куда сильнее, чем он, дурная голова, мог себе представить. Но разве теперь это имело значение? Чонсу любит его! Оказывается, можно было не грызть себя столько лет, не тушить керосином огонь в груди, не мучить и не истязать себя в одиночестве! Чонсу все-таки не такой, как они, и никогда не был таким, как они все. Сынмину было стыдно, ужасно стыдно за то, что он позволил себе усомниться в том, что Чонсу был другим.       Удивительно, но Сынмину было целых семнадцать лет, когда он впервые узнал, что такое счастье. Самое настоящее, ни с чем не сравнимое, ни на что не похожее, живое, трепетное счастье. Теперь можно было выдохнуть. Теперь рядом с Чонсу можно было вообще ничего не бояться. Теперь Сынмин спокойно получал все, чего хотел. Теперь Чонсу был полностью его, без остатка, и, как оказалось, большего Сынмину для счастья не было нужно. Однако животный, почти первобытный ужас, укоренившийся в нем за столько лет, совершенно никуда не делся. Сынмин все так же боялся, а может, даже и сильнее, чем прежде.       Чонсу нравилось держаться за руки и долго целоваться. Сынмин тоже любил держаться за руки, правда, несколько иначе — он любил касаться каждой мелочи на руках Чонсу, разглядывать и обводить пальцами каждую линию на его ладонях, пусть даже самую крохотную, и щекотать их кончиками пальцев. Целоваться Сынмин любил, пожалуй, еще больше, чем Чонсу, но безумно боялся, хоть убей боялся — было для него в этом что-то устрашающее, совершенно оцепеняющее, чего он никак не мог объяснить сам себе. Сынмин выражал чувства иначе — мягко касаясь носом щеки Чонсу или чего-то еще. Это было, в понимании Сынмина, высшей мерой проявления нежности. Ступенькой ниже по этой шкале стояли подарки — еще один своеобразный язык любви. Сынмин дарил Чонсу все, что казалось ему красивым и часто делал подарки своими руками, убивая на это уйму времени. Но разве время имеет значение, если Чонсу хоть раз улыбнется?       Каждый раз, пытаясь так напомнить Чонсу о том, как трепетно в груди из-за него трещит огонь, Сынмин вспоминал о гвозде. А еще — о своей никчемности и думал, что ни за что его не заслужил. Каждый раз он не верил, что Чонсу не смеялся над ним и не шутил, даже когда Чонсу сердился из-за таких дурацких, с его слов, предположений. Но когда столько лет тебе на уши капают одним и тем же, тут уже невольно станешь сомневаться в себе, и тут уже не хватит одного только Чонсу, чтобы перевесить всех остальных. Конечно, был еще дедушка, но старик был слаб и практически не выходил из дома, а дома Сынмин почти не бывал — дом для него был камерой пыток.       До чего тяжело было бороться с последствиями столь занятного воспитания! Столкнувшись с самыми настоящими взаимными чувствами, Сынмин, когда первая эйфория утихла, обнаружил, что был совершенно точно убежден, что не заслуживает любви. Никакой любви, совершенно никакой, а уж тем более — любви Чонсу. Призадумавшись обо всем этом, Сынмин понял еще и то, что он чудовищно боялся сделать что-то не так, ведь ему казалось, оступись он хоть немножко — и Чонсу станет смотреть на него тем самым сверлящим взглядом и тем самым скрежещущим, зловещим тоном станет звать его бестолковым. Потому стоило ему попытаться проявить любовь к Чонсу — и он тут же давал заднюю. Благо, Чонсу никогда не догадывался, почему именно. Он находил милым то, как Сынмин тушевался и прятал взгляд, говоря о любви, и то, как стеснялся и краснел, бубня куда-то в пустоту все, что хотел сказать, вместо того, чтобы с чувством сказать это прямо в глаза, и то, как он даже буквально сбегал иногда, прячась в другой комнате или где-то в гуще леса, едва выдав глубину своих чувств. Благо, Чонсу никогда не догадывался, что каждое искреннее слово в его адрес и каждое теплое прикосновение к его прохладным пальцам давались Сынмину с самой настоящей войной.       И Сынмин так и не справился с собой. Наверное, до самого конца так и не смог.       Сынмину было восемнадцать. Он был юн и взбалмошен, порой громок невпопад и чрезмерно искренен — таким уж он был на самом деле за толстым слоем шрамов на душе. Он носил очки в тонкой, аккуратной оправе и имел привычку сдвигать их повыше на переносицу, морща нос. Он был вежлив и, со слов других, в частности, со слов Чонсу, очень красив, а не доверять Чонсу в этом поводов, в общем-то, не было. Сынмин был достаточно высок, и руки его были крепки — он любил лазать по деревьям или по трубам в комнату Чонсу, а лисьи глаза его с пронзительным взглядом — Чонсу часто называл его скучающим, — были, пожалуй, самой запоминающейся его особенностью. Сынмин был умен и старателен, хорошо закончил школу и все думал, чем бы заняться дальше. А еще он был любим, любим по-настоящему.       Но был и другой Сынмин. Он не имел возраста. Он был громким невпопад из-за того, что, пытаясь скрыть свою никчемную личность, чрезмерно старался. Он выбалтывал первым встречным все о себе сразу же, потому что не умел держать язык за зубами и хотел внимания. Он ненавидел просыпаться по утрам, ненавидел завтраки, обеды, ужины, ненавидел засыпать и не засыпать подолгу. Но больше всего этот Сынмин ненавидел себя — слабого, плаксивого, вечно разбитого, совершенно неинтересного, не умеющего толком ничего, чем можно было бы гордиться, разочаровывающего всех и вся и безумно, безумно уставшего. А свой запоминающийся скучающий взгляд он находил скорее изможденным и измученным, и каждый раз, завидев его в зеркале, ненавидел его, потому что при всех его стараниях скрыть все, что ему было нужно скрыть, только он, этот взгляд, выдавал в нем того Сынмина, которым ему было гадко быть.       Чонсу был знаком с обоими Сынминами и обоих любил. Сынмину казалось, он часто его не понимал, но разве сам Сынмин мог понять себя? Едва ли.       Сынмин не мог понять, что сподвигло его на такую дурость. Не мог понять до самого последнего вздоха.       Он был тем, кто обещал Чонсу никогда не расставаться, быть вместе до самой старости, даже тогда, когда их возраст перевалит за почтенный возраст пожилого господина О. Он был тем, кто хотел купить свою лодку, чтобы не угонять ее у соседа, и по ночам вместе с Чонсу плавать на реку и глядеть на звезды старыми, слепнущими глазами. Сынмин нечасто вообще запоминал то, что говорил, но это запомнил точно. Да, несомненно, это были его слова.       Тот день у реки Сынмин тоже хорошо запомнил. Это был один из тех редких, совершенно единичных случаев, когда Сынмин все же набрался храбрости поцеловать Чонсу самостоятельно. До чего же Сынмин был горд собой! Для него это было маленькой победой над собственным ужасом, и хотя его руки дрожали точно так же, как и прежде, он вложил в этот поцелуй всю любовь, что в нем была. Кто его знает, когда в следующий раз ему хватит смелости повторить это? Нужно, чтобы Чонсу надолго хватило. И он целовал его и целовал, думая, какой он, все-таки, дурак. И что страшного в поцелуях? Совсем ничего. Ничто не имело значения, когда Чонсу был так близко, что дыхание его скользило по коже, а тепло его тела заменяло свое собственное. Но он все равно был испуган до чертиков, хотя и старался это скрыть.       А затем за спиной Сынмина, за рекой, в почти полной тишине, которую нарушали только пение птиц и негромкие звуки поцелуев, непривычно громко и неправильно затрещал камыш.       Сынмин тут же повернул голову назад, за реку, но Чонсу успел развернуть ее обратно прежде, чем тот успел разглядеть хоть что-нибудь и утянул его в поцелуй снова. Чонсу попытался убедить Сынмина, что это был всего лишь лесной зверек, но Сынмин не был глуп. Нет, в самом деле, Чонсу что, действительно думал, что Сынмина так легко одурачить? Что он ничего не понял?       Сынмин все понял. Он целовал Чонсу со всей своей смелостью, гладил его по волосам со всей своей нежностью и понимал, что это конец. Обычно спокойный Чонсу теперь трясся, точно осиновый лист. Нетрудно было догадаться, что он соврал. Никакая это была не белка. Их в самом деле кто-то видел. Но Сынмин не мог остановиться, не мог отстраниться от Чонсу ни на секунду — когда еще в нем найдется столько храбрости, чтобы вести себя с Чонсу так? А будет ли вообще шанс сделать это снова? И он целовал и целовал его, дрожавшего от страха, старавшегося держаться храбрецом, и пытался надышаться им в последний раз.       А затем обо всем узнала его семья. Первым в дом ворвался отец, и, пожалуй, страшнее уже быть не могло. Сынмин слышал его тяжелые шаги и думал о гвозде.       Когда это происходило, дедушка был еще минутах в пяти от дома. Совсем ненадолго Сынмин остался один на один с отцом и матерью. Он сидел за столом, куда гортанным рыком усадил его отец, и не смел поднять головы. Одно лишь присутствие этих людей рядом топило его в чувстве вины. Сделал ли он что-то не так? Да вроде нет. Ничего противозаконного он не совершил, если не считать побеги из дома ради встреч с Чонсу серьезным нарушением. Тогда отчего вина так душила? Сынмин не мог закрыть глаза — тут же перед ними всплывал тот день у реки. А стоило открыть их — и боковое зрение сразу улавливало сверлящий взгляд отца. Именно поэтому Сынмин усердно старался смотреть только в стол и, нервно тряся ногой под ним, размышлял, что будет дальше. — Может, объяснишься наконец? — холодный тон отцовского голоса пустил по телу Сынмина дрожь. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, отец, — соврал он, чувствуя, как немеют связки. — Ты смеешь валять дурака, О Сынмин? Все вокруг все знают, а ты не понимаешь, о чем я говорю? — Нет, отец. — Не смей держать отца за идиота, Сынмин! — вмешалась мать. — Смотри в глаза, когда с тобой разговаривают!       Но Сынмин не мог смотреть им в глаза. Он мысленно прикидывал, где именно у отца стоял ящик с инструментами и думал о гвозде. — Все уже знают о твоих похождениях у реки, — сверляще прохрипел отец. — Скажешь что-нибудь или так и будешь молчать? — Это все неправда, отец, — Сынмин снова соврал в надежде, что это его убережет. — Гадкое, лживое существо, — отец рассмеялся так злостно и с дребезгом, что Сынмин поежился. — У тебя хватает совести врать нам? — Все это неправда, отец.       Сынмин не смел поднять головы, но в момент, когда отец с силой ударил кулаком по столу, все-таки сделал это и оцепенел. Был ли отец хоть раз так разъярен? Вряд ли. По крайней мере, Сынмин не мог вспомнить. Сбережет ли его сегодня дедов запрет поднимать на него руку? Сынмин не был уверен. Он думал о гвозде. А еще — о ружье. Как некстати он вспомнил о том, что у отца есть ружье! Колени охватила дрожь, и он крепко сжал их, пытаясь унять. Не может же быть, чтобы отец это всерьез о гвоздях? Не может же? — Ты скажешь мне правду или пожалеешь, что родился на свет, — как назло, тон отца стал еще более зловещим. — Что было на реке? — Ничего такого не было, — соврал Сынмин снова и почувствовал, что в его вранье верят все меньше и меньше. — Мы просто… Мы с Чонсу…       Но стоило ему только назвать это имя, и ситуация усугубилась. Сынмин прикинул, успеет ли скользнуть к выходу, если доведется удирать, и понял, что вряд ли. — Прекрати врать, Сынмин, я знаю, знаю, чем вы были заняты! Ах, Чонсу! Ах, этот Чонсу! — отец снова ударил по столу рукой, выбив одну из металлических деталек крепления, что держали ножки, и деталька со звоном брякнулась на пол. — Нет, отец, Чонсу ни при чем! — Я знал, что дружба с этим отребьем до добра не доведет! Это все он! Мой сын не стал бы таким, если бы не этот… — Отец, прекрати! — Ты смеешь затыкать мне рот? Чему еще хорошему ты научился у своего поганого дружка? — Хочешь отругать меня — ругай столько, сколько вздумается, но не трогай Чонсу!       Сынмин вообще удивлялся, откуда в нем взялась храбрость не только поднять голову, но и заступиться за Чонсу. Колени под столом все так же дрожали, в горле пересохло, но голос разом осмелел и осанка выровнялась. О Чонсу в этом доме не будут говорить плохо, даже если Сынмин из-за этого схлопочет гвоздь промеж глаз или пулю из отцовского ружья. И с чего он вообще вспомнил про ружье? О ружье же разговора не было! — Молчи, Сынмин, говори только тогда, когда тебя спрашивают, — шикнула мать, подняв с пола укатившуюся деталь крепления стола. — Полюбуйся, мать, до чего дожили! — отец сделал несколько тяжелых шагов по комнате, прокашлявшись после громкой реплики. — Я говорил, что ничему хорошему мальчишка этих людей нашего сына не научит! И что в итоге? Вся улица теперь знает, что этот выродок и мой сын… — Не смей говорить о нем так!       Сынмин был крайне вежлив и учтив, а еще преисполнен величайшего понимания того, как можно и как нельзя говорить со старшими. Более того, он был достаточно осведомлен о том, что с родителями нужно говорить почтительно, и в жизнь никогда не повышал на них голос. Но эту фразу он выкрикнул так яростно, вскочив на ноги и шумно сдвинув стол вперед себя, что и сам не понял, как так вышло. В груди его кипела злость, но колени дрожали.       Звук открывающейся входной двери Сынмин не сумел различить в звуке размашистой, звонкой оплеухи, что обожгла его щеку, стоило ему закончить фразу. Никогда прежде в этом доме никто не поднимал на него руку. От неожиданности Сынмин отлетел на два шага назад и оступился, врезавшись в сервант и качнув его что было силы — хрустальная посуда в нем противно задребезжала, — а дрожавшие ноги так и не смогли удержать его, и он упал, через секунду услышав рядом со своей головой звон разбившейся на крохотные осколки вазы, что свалилась с серванта. Только тогда, услышав повалившиеся на пол у порога сумки с фруктами — яблоками, наверное, дед безмерно их любил, — Сынмин узнал, что домой вернулся дедушка. — Сынмин! — сорвавшись с места, старик с невиданной прытью оказался рядом с внуком, чтобы убедиться, что он цел.       Сынмин был цел, но думал о гвозде. Если до этого в нем еще горела искра уверенности в том, что его не тронут, то сейчас она погасла окончательно, и на ее месте загорелся необъяснимый и неукротимый ужас. Теперь Сынмин молился, чтобы отец не потянулся к ящику с инструментами или не вспомнил о ружье. Почти уже взрослый Сынмин вдруг почувствовал себя несоизмеримо крошечным, точно пылинкой рядом с грозной, устрашающей фигурой отца.       Шок от произошедшего проходил постепенно — и вот Сынмин обнаружил себя на руках у деда, сидевшего рядом с ним на полу и пытавшегося выяснить, какого черта происходило в доме в его отсутствие. Оказалось, дед ничего не знал ни о произошедшем на реке, ни о том, что об этом уже была в курсе вся улица. — И что же? — прижимая ошарашенного Сынмина к груди, возмущался дед. — Что же теперь, колотить его? Бранить? Он же твой сын! — Моего сына испортил этот поганец из соседнего дома! — взревел отец снова. — А этот остолоп позволил сотворить с собой такое! Я говорил тебе, отец, что ни до чего хорошего дружба с мальчишкой семьи Ким не доведет, а ты? Говорил, ничего не случится? Вся улица гомонит о том, что этот гад сделал с Сынмином!       Сынмину казалось, отец уже и сам не понимал, на кого злился. Минут пять назад корнем проблемы был именно он, Сынмин, а теперь все шишки вдруг разом посыпались на бедную голову Чонсу. — Гадкий, дрянной мальчишка умудрился опозорить моего сына перед всей… — Я поцеловал его! — зачем-то рявкнул Сынмин неожиданно даже для самого себя. — Это я целовал его! Прекрати говорить о нем гадости, это я, я поцеловал его на реке, не он меня!       Сынмин от нервного напряжения плохо соображал, потому не успел уловить, как отцовская рука ловко выхватила его за ворот из дедовых объятий и впечатала в сервант снова. Сынмин попытался вспомнить, были ли на серванте еще какие-нибудь предметы помимо вазы, что едва не размозжила ему голову парой минут ранее, чтобы если что увернуться или хотя бы быть готовым к удару, но так ничего и не вспомнил — не дала еще одна звонкая пощечина. А затем еще одна и еще.       Вот как чувствовал себя Чонсу каждый раз? Сынмин и подумать не мог, что это так страшно.       Отец что-то повторял о позоре семьи и о том, что такие, как Сынмин, не заслуживают жизни, что стоило бросить его младенцем в реку и что-то еще, он повторял и повторял это, пока дед, собрав в кулак последние старческие силы, пытался оттянуть отца от Сынмина подальше. Сынмин же был так растерян и разбит — от эмоциональной перегрузки на него накатила небывалая усталость, — что он уже даже не пытался увернуться, только чувствовал, как дрожали колени, как от злости и несправедливости по щеке катилась слеза, и все думал о Чонсу.       Если бы Сынмин не поцеловал его тогда, на реке, ничего бы этого не было. И вообще, если бы Сынмин… если бы он… если бы он не позволил себе чувствовать этот глупый огонь в груди, если бы столько лет, сражаясь с ним, не был так близок с Чонсу, не позволял себе заботиться о нем так сильно, не оказывал ему столько внимания, то Чонсу бы ни за что и никогда не решил признаться ему в любви тогда у костра. Выдохнув с дрожью, Сынмин вдруг ощутил, что тем, кто испортил и опозорил кого-то другого, был вовсе не Чонсу.       Отец замахнулся снова, Сынмин зажмурился, но обжигающего удара не последовало, хотя ладонь отца по звуку явно обо что-то звонко ударилась. Сынмин открыл глаза — отец отпрянул на несколько шагов, точно ошпаренный, а перед Сынмином, закрывая собой, стоял дедушка.       Очевидно, дать пощечину собственному отцу отец Сынмина не ожидал, а потому будто остолбенел, глядя на него. Комната погрузилась в тишину. Нарушало ее только дрожащее дыхание Сынмина и негромкие шаги матери, что подошла ближе, чтобы убедиться, что отец в порядке. — Сынмин, прости старика, — дед вдруг обернулся к нему лицом и утер слезу, что обжигала его щеку, — старик не сумел вырастить твоего отца достойным человеком. Старик не научил его быть человеком, Сынмин. Прости.       Сынмин едва стоял, и ему казалось, что еще минута — и он потеряет сознание. У него было правило — ни за что, ни при каких обстоятельствах не плакать при отце, но Сынмин даже не плакал в простом понимании этого слова, слезы сами лились. Ему хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, не имело значения, чем именно. Ему казалось, прошла целая вечность. — Ты хоть представляешь, дурная твоя голова, что ты натворил? — проигнорировав слова деда, прошипел отец, впрочем, намного тише и менее устрашающе, чем в прошлые разы. — Ты опозорил всю нашу семью. Матери в школу как теперь идти работать? Представляешь, как на нее станут коситься все, кому не лень? А мне как прикажешь в глаза людям смотреть?       Сынмин хотел было вякнуть, что на работу в школу матери следовало бы идти ногами, как обычно, а в глаза людям при разговоре смотреть вовсе не обязательно, но только сполз по стене на пол без сил — сказалась измотавшая его немая истерика и нехватка воздуха, — и вновь оказался у деда на руках. — Сынмин, — неожиданно мать подала голос, — как только отец договорит, ты пойдешь собирать вещи. — Вещи? — переспросил он. — Мы уедем сегодня же, пока люди не стали говорить об этом открыто. Не хватало еще, чтобы у отца были проблемы на работе из-за тебя. — Как вообще Сынмин относится к вашим проблемам на работе? — нахмурился дед. — Вы, вы оба, в своем уме? Что такого сделал Сынмин, что вы оба так его ненавидите? — Ты всегда защищаешь этого паршивца! — отец снова повысил голос. — Носишься с ним, как с ребенком, а он… — Он и есть ребенок! — вскрикнул в ответ дед. — Он твой ребенок! Как ты смеешь поднимать на него руку? Как ты смеешь говорить ему такие гадости?       Отец ничего не сказал, только отвернулся и оперся на стол. Сынмин ждал, что он снова по нему ударит, но этого не произошло. Затем отец снова повернулся, сделал глубокий вдох и сказал: — Ты идешь собирать вещи, Сынмин. Мы уезжаем. — Но я не хочу уезжать, отец! — ответил Сынмин растерянно. — Он никуда не поедет! — поддержал дед. — Это мой дом, и я здесь решаю… — Правильно, это твой дом, — кивнул отец, — а это мой сын, ты сам сказал. И он пойдет собирать вещи прямо сейчас, если не хочет еще больших неприятностей. И ты, отец, собирай чемодан. Мы поедем в… — Еще чего, — фыркнул дед, вцепившись в руку Сынмина покрепче, — никуда я не поеду и Сынмина никуда не отпущу! Я стар и мне нужен кто-то рядом! Сынмин никуда не поедет! Не поедет, я сказал! — На здоровье, отец, хочешь оставаться — оставайся, а Сынмин пойдет собирать вещи, это не обсуждается. — Я не хочу, — возразил Сынмин, стараясь звучать как можно тверже и увереннее. — Встань, — тон отца стал привычно скрежещущим и режущим слух. — Встань, когда с тобой разговаривают!       Сынмин нехотя поднялся на ноги и помог подняться деду, а затем выпрямился и отряхнулся, почувствовав себя чуть смелее. На его стороне был дедушка, теперь больше не было так страшно. Дедушке никогда не перечили, и его слово всегда, вернее, почти всегда было законом — Сынмин все еще чувствовал единственное нарушение этого закона пульсирующим ожогом на щеке. И если дедушка сказал, что не согласен, значит, отец придумает что-то другое.       Теперь главным было держаться похрабрее. — Наверх, Сынмин. У тебя десять минут забрать самое нужное, — приказал отец. — Никуда не поеду, — Сынмин замотал головой. — Даже если вы уедете, я хочу остаться с дедушкой. Он прав, ему нужна забота. И я… я — не вы. Я не стану сбегать только потому, что кто-то может косо на меня посмотреть. Я не такой трус, как ты, отец.       В ответ на такую дерзость отец снова замахнулся было, но Сынмин и бровью не повел. Не теперь. Вот еще, он не уедет. Ни за что, не сейчас, только не теперь, когда все только-только встало на свои места. — Зря я не лупил тебя в детстве, — сердито закивал отец, опустив руку, — может, выбил бы из тебя всю эту дурь. Хотя, как видишь, это не всегда работает. Гаденыша семьи Ким колотят регулярно, а меньшим паршивцем он от этого не вырос. — Настоящий паршивец здесь совсем не Чонсу.       Сынмин чувствовал себя щенком, скалившимся на огромного злого пса, но держался молодцом. Он не уедет, это даже обсуждаться не может. — Какие у тебя отношения с этим… с этим Чонсу? — зачем-то спросил отец своим привычным сверлящим голосом. — Не твое дело, — спокойно ответил Сынмин. — Ты — мой единственный сын, Сынмин, это мое дело. — Нет, не твое.       Отец смотрел четко ему в глаза, будто бы даже не моргая совсем, и взгляд его уже почти что просверлил Сынмину голову до самого затылка. Сынмин тоже старался не моргать и глаз не отводить — думал, что так выглядит серьезнее.       Боковым зрением Сынмин искал маму. Ее не было видно, видать, ушла собирать вещи, пока отец был занят. Почему она не заступилась? Разве она не должна была? Но Сынмин отбросил эту мысль, посчитав ее глупой. Разве она заступалась за него хоть раз? — Мы уезжаем сегодня же, Сынмин, — снова повторил отец. — Я никуда не поеду, — так же повторил Сынмин.       На мгновение ему показалось, что отец как-то странно повел бровью, а взгляд его будто стал еще глубже и невыносимее. — Я не хотел по-плохому, но ты, упрямый осел, не оставляешь мне выбора, — сказал он сухо. — Видишь ли, ты сейчас же поднимешься и соберешь свои вещи, или мне придется принять меры. — И что сделаешь? Ударишь меня снова? — Мы ведь уже разобрались, что это не работает. Ты же кремень, да? На тебя давить нет смысла, да? Тогда есть смысл надавить на мальчишку семьи Ким.       Сынмин ощутил, как все внутренности разом свалились куда-то вниз, по ощущениям сбившись в комок и свернувшись в узел. — Ты что удумал, отец? — В работе судьи много преимуществ, но самое главное из них — это огромное количество связей. Как думаешь, сколько времени займет, чтобы упечь твоего дружка куда-нибудь подальше? — Ты этого не сделаешь. — У окружной полиции так много нераскрытых дел… Кражи, разбой, хулиганство, может, еще что найдут. А вешать их не на кого, представляешь? Как думаешь, Сынмин, трудно ли будет повесить их на мальчишку из неблагополучной семьи, за которого не заступятся даже родители? — он придвинулся ближе и заговорил тише и мучительнее: — Сколько Чонсу лет? Он ведь, кажется, почти на год тебя старше? Всего девятнадцать, у него вся жизнь впереди, да, Сынмин? Даже пара лет в тюрьме перечеркнет всю его жизнь. И мне ничего не стоит поговорить с парой людей, чтобы устроить это, если ты сейчас же не соберешь вещи.       Это был самый настоящий козырный туз. При таком раскладе у Сынмина не было шансов на победу, ни единого. Он вдруг снова ощутил дрожь в ногах. Нет, против такого ему нечего было возразить, и огрызаться снова от греха подальше он тоже больше не стал. Это не было блефом — Сынмин хорошо знал, что у отца и впрямь уйма связей. И отец совсем не выглядел как тот, кто ни за что на такое не способен. Ему ничего не оставалось, кроме как признать поражение.       Сынмин сделал шаг назад к лестнице и остановился у ее перил. — Если я соглашусь, обещаешь, что его никто не тронет? — спросил он. — Мне нет никакого дела до твоего поганого дружка. Если уедешь с нами сейчас и пообещаешь не иметь с ним ничего общего — можешь считать, что я забыл о его существовании. — Не иметь ничего общего? — переспросил Сынмин. — А как же! Не хватало еще, чтобы ты и на новом месте свое имя запятнал. Мы оба делаем вид, что его не существует — и все остаются счастливы. Время, Сынмин. Чемоданы ждут. — И ты сдержишь обещание? — Мне надоел этот разговор, Сынмин, я начинаю терять терпение. Это мои лучшие условия, и я не стану предлагать еще раз.       Сынмин не стал возникать снова. Сомкнув в себе все то, что разрывало его изнутри, он уверенно зашагал по лестнице вверх. — Сынмин! Сынмин, остановись! — донесся снизу голос деда, а затем и его прыткие для его возраста шаги. — Оставь его, он знает, что делает, — одернул его отец. — Это мой дом и это мой внук! Я буду говорить с ним тогда, когда захочу! Сынмин!       Дед нагнал его уже в комнате. Там Сынмин, едва оказавшись за закрытой дверью, сорвался на плач. — Ты что же, всерьез? Ты не можешь уехать! Что будет с Чонсу, когда он узнает? — как можно тише запричитал он. — Оставь, дедушка. Что я могу? Отец и в самом деле не даст ему жизни, если я не подчинюсь, — кое-как бросая вещи в чемодан, запылившийся в шкафу, вздыхал Сынмин. — В конце концов, это я виноват. Я подставил нас обоих. Никто не поймал бы нас, если бы не я. Это моя вина и моя ответственность, дедушка, я должен уехать. — Я стар для переездов, Сынмин, — напомнил дед с печалью в голосе. — Я останусь здесь, это мой дом, понимаешь? — Понимаю, дедушка. — Тебе придется остаться с ними один на один, если ты уедешь, и меня не будет рядом, чтобы защитить тебя.       Это заставило Сынмина остановиться. Да уж, перспектива не радовала, но ничего не попишешь. Либо безопасность Чонсу, либо его собственная. Но дед не собирался сдаваться. Развернув Сынмина к себе лицом за плечи, он продолжил: — Не слушай их, Сынмин. Да, для меня ты навсегда останешься ребенком, но ты уже достаточно взрослый. Забирай Чонсу и уезжайте вдвоем. Уезжайте туда, где вас никто не найдет. Я придумаю, как помочь вам. У меня были сбережения, я смогу…       Он все гомонел и гомонел, пытаясь уговорить, но Сынмин остановил его касанием к плечу. Разве он мог гарантировать Чонсу безопасность, если они уедут? Это ведь не змей у палатки ловить, тут все куда серьезнее. Кто знает, угомонится ли отец. Сынмин и впрямь единственный его сын, к сожалению. Вряд ли он отвязался бы так легко. Тем более, все это и в самом деле было виной Сынмина. Стоило ли и дальше усложнять Чонсу жизнь? Может, так было бы лучше — просто уехать? Чонсу ведь сильный, справится. Может, отец знает лучше. Отец же всегда знал, как лучше, он говорил это Сынмину с самого детства. Сынмин не был уверен в том, что делал, но вещи продолжил собирать. А дедушка понял, видимо, что со внуком в таком состоянии разговор не сложится, и, сдавшись, уселся рядом с чемоданом на кровати, тяжело вздохнув. — Кто же будет присматривать за стариком, когда ты уедешь, мой мальчик? — это было последнее, что дед спросил. — Чонсу очень хороший, он никогда не оставит любимого господина О, — уверенно кивнул Сынмин, когда пара увесистых капель сорвалась с его ресниц и отпечаталась мокрыми пятнами на сложенной в чемодане рубашке. — Он присмотрит за тобой. И ты, дедушка, ты тоже за ним присмотри.       Когда чемоданы были собраны, дед вернулся к родителям и попытался снова их вразумить, а Сынмин сбежал на пару минут за дом, спрятав под рубахой блокнот и карандаш. Уезжать, не объяснившись, он не хотел. Усевшись на ступеньках, дрожащей от спешки и боли внутри рукой он настрочил всего пару предложений, а затем вложил в конверт и оставил пометку: «Для Чонсу». После заметил у ступеньки камешек и с чувством выцарапал им на той же ступеньке, где сидел, свое имя и имя Чонсу.       Письмо для Чонсу Сынмин оставил на столе в комнате деда. Тот провожать не остался, а неспешным шагом ушел к лесу, чтобы побыть одному.       Что происходило дальше, Сынмин помнил плохо. Дорогу не помнил вообще, но отчетливо помнил уже новый город и то, что последующие несколько дней он не вставал с кровати, никуда не выходил и ни с кем не говорил. Местом, куда их занесло, был родной город его матери — здесь она имела дом, где можно было спокойно жить.       Что было после этого, Сынмин тоже припоминал с трудом, но в тот период он бросил учебу и устроился на фабрику, что позволяло ему почти совсем не находиться дома и как можно меньше контактировать с родителями. А еще — позволило отвлечься. Каждый вечер после работы вся бригада отправлялась выпить, и Сынмин, стоит сказать, неслабо к этому пристрастился.       Не было ни дня, чтобы он не думал о Чонсу. Ни единого дня и, наверное, ни единой минуты. В какой-то момент Сынмину показалось, что это было видно всем вокруг, потому что однажды вечером родители пригласили на ужин какую-то семью — старого мужичка с неприятной улыбкой, его худощавую и непередаваемо неприметную жену и их дочку — застенчивую девушку лет двадцати, а может, и меньше. К тому времени самому Сынмину стукнуло уже двадцать два, он возмужал и набрался от мужчин с фабрики крепких словечек, но все еще был тем же нежным, ранимым и трепетным мальчиком со скучающим взглядом, которого он изо всех сил старался оставить там, откуда уехал.       В общем, целью этого визита была как раз она — застенчивая молодая красавица Миён. Она училась в педагогическом и увлекалась разведением комнатных растений, много читала и любила рисовать. Сынмину понравился ее вздернутый нос и ямочка на правой щеке, появлявшаяся, когда она улыбалась. Никаких серьезных эмоций девушка у него не вызвала — он просто отметил, что она и впрямь была симпатичной. Он внимательно слушал все, что говорили гости, и, тоскуя, размазывал по тарелке еду. Он знал, зачем они пришли. Понял по тому, какие взгляды — оценивающие, любопытные и слегка встревоженные, — бросала на него красавица Миён.       После их визита родители все уши прожужжали Сынмину о том, какой чудесной была Миён, и о том, как прекрасно они двое друг другу подходили. Сынмина уже порядком подташнивало от упоминаний о ней, и в какой-то момент он подумал, что если заведет с ней отношения, то родители подуспокоятся.       Сынмин пригласил Миён на свидание, а затем еще на одно и еще, но ни на одном не мог удержать на ней взгляд. Мысли его были далеко — в глубине леса у костра, в палатке в чужих теплых объятьях или у реки, пускающей дрожь по коже влажной прохладой. Но делать с этим что-то нужно было, и Сынмин решил действовать. Другие же как-то встречаются с девчонками, да? Значит, и у Сынмина выйдет. Он старался вести себя, как настоящий кавалер, ухаживал за ней, был учтив, заботился, как мог, но делал все это до того через силу, что даже удивлялся, как она не замечала. Однажды он решил поцеловать ее — это оказалось не так страшно, как целовать Чонсу, но и приятным это назвать тоже не получалось. Иногда, плотно зажмурившись, Сынмин, целуя ее, пытался представить на ее месте Чонсу, чтобы процесс так его не отталкивал, но и это у него не выходило — губы этой девчонки не имели ничего общего с губами Чонсу, до того мягкими, что с ума можно было сойти. Когда же, как это случается порой у пар, судьба завела их в комнату красавицы Миён во время отсутствия ее родителей, Сынмин понял, что так больше продолжаться не может, и хотя она не была против и была готова на все, что он предложил бы, он бы ничего не предложил — он встал и вышел, больше никогда не вернувшись.       Расставшись с Миён, Сынмин наконец-то вдохнул полной грудью. Нет, второй раз он такого точно не осилит. Довольно притворства. Даже в те дни, когда они с Миён оставались наедине, все, о чем он мог думать — это Чонсу и все-все-все, что было с ним связано. От самого себя ему было гадко — Миён была отличной девушкой, любой бы позавидовал да обзавидовался бы, но ничего поделать с собой Сынмин не мог. Стал чаще прикладываться к стакану, стал еще реже возвращаться домой, чтобы не встретить там ненароком какую-нибудь приведенную родителями новую Миён.       Оказавшись в обществе совсем незнакомых людей — бригады рабочих с фабрики, — Сынмин обнаружил, что ему, как выяснилось, было совершенно не о чем с ними говорить. Он был все еще ребенком, трогательным и взбалмошным, но все вокруг него были либо намного старше, либо намного взрослее по мироощущению. Наладить с ними дружеские или хотя бы отдаленно-приятельские отношения у него не получалось. Вдобавок чуть позже он съехал от родителей — смог наконец накопить денег, — и стал жить один. Все чаще он стал уединяться ото всех на работе, все чаще стал ходить выпивать без них, а после и вовсе перестал пытаться, оставшись одиноким одиночкой на долгих несколько лет.       А потом, оказавшись вечером в баре возле работы, как-то совсем случайно Сынмин познакомился с одним человеком.              К тому времени ему стукнуло тридцать лет, он превратился в мрачноватого нелюдимого мужчину и совсем себе разонравился. В тот день он только зашел в бар, выбрал для себя столик подальше ото всех и сделал пару глотков, подперев голову и скучающе оглядев людей в помещении. Затем сделал еще глоток и заметил, как к его столику приблизилась высокая изящная фигура.       Сынмин хорошенько к нему пригляделся — это был молодой парень, намного младше самого Сынмина, казалось, совсем мальчишка, с добрыми глазами и необычной такой улыбкой, ни на чью вовсе не похожей. В руках он держал стакан чего-то темного и на вид очень крепкого. Заметно было, что он смущался, но держался он молодцом. — У Вас свободно? Я могу сесть с Вами? — спросил он негромко.       Сынмин против не был, но искренне удивился. Жестом указал молодому человеку на место напротив себя и спросил: — Вокруг столько свободных мест, отчего же Вы ко мне подсели? — Да, Вы правы, зал почти пуст, — улыбнулся парень, сделав пару глотков из стакана и забавно сморщив нос. — Но, Вы уж поймите меня, я не мог пройти мимо. Уж больно Вы хороши собой. — Хорош собой? — снова удивился Сынмин, улыбнувшись в ответ. — Вы уверены? — Абсолютно, — кивнул молодой человек. — И веет от Вас чем-то… чем-то необычным, чем-то странным… — Это коньяк, — приподняв свой стакан, отшутился Сынмин, подметив, что и от него, от незнакомца, веяло чем-то занятным и загадочным. — А Вы еще и шутник, — подметил парень и протянул ему ладонь: — Вы мне нравитесь. Хан Хёнджун, будем знакомы.       Сынмин пожал его ладонь — она была прохладной и мягкой, — и назвал свое имя. — И отчего же ты тоскуешь здесь один, О Сынмин? — спросил Хёнджун, совсем непринужденно перейдя на «ты». — А ты предпочел бы, чтобы я тосковал в чьей-нибудь компании? — усмехнулся Сынмин, приняв это как должное. — Необязательно вообще тосковать, но ежели хочешь, можешь делать это в компании меня, — пожал плечами Хёнджун. — Расскажи, что не так.       И Сынмин сначала отнекивался, а затем, спустя еще стакан отчего-то почувствовав себя рядом с Хёнджуном чрезвычайно защищенно, чего не чувствовал уже много лет, выложил ему все с самого начала. Он рассказал и о Чонсу, и о родителях, о переезде также, о работе, о Миён, о смерти дедушки, о которой узнал недавно, обо всем на свете. Хёнджун только глядел ему в глаза и кивал, иногда жестом подавая сигнал в бар повторить напитки для обоих.       В тот день Хёнджун провел его до дома и остался с ним ночевать. Сынмину не захотелось его отпускать — уж больно уютно стало в его мрачной серой квартирке с прибытием гостя. Это стало негласным началом их долгой дружбы. Чуть позже у Хёнджуна появился свой ключ.       Сынмин знал о Хёнджуне немного, только позволительный минимум — он особенно о себе не распространялся. Однако из того, что Сынмин мог отметить из наблюдений за ним, он был чрезвычайно проницательным и внимательным, скромным, достаточно тихим и в меру смешным. И улыбался он занятно – Сынмину очень нравилось, как он улыбался. А еще он умел слушать и знал, как поддержать. И что самое главное — ему самому нравилось болтать с Сынмином.       Их разговор в баре при знакомстве Сынмин почему-то вовсе пропустил мимо ушей, хотя не следовало бы, ведь Хёнджун достаточно ясно выразился насчет того, почему именно завел с ним беседу. Так, у Сынмина появился не только хороший друг, но и тот, кому он, по его мнению, уже старый как мир, абсолютно несостоявшийся и совершенно неинтересный, искренне понравился. Сынмин даже удивлялся, до чего открыт был Хёнджун, когда дело касалось его чувств к нему. Хёнджун совсем не боялся! Нисколечки, совсем! Он храбро дарил Сынмину цветы, смело оказывал знаки внимания и нисколько не давал заднюю каждый раз, когда Сынмин его отталкивал. Иногда Сынмин думал, что такого упорства, как у Хёнджуна, еще свет не видовал, ведь он не сдавался целых десять лет, не сдавался ни на день, ни на минуту.       Сынмин часто думал, почему именно отталкивал его. Что мешало ему просто принять эти чувства? Что мешало быть вместе с Хёнджуном, любить его и позволять ему любить себя так, как он этого хотел? Каждый раз Сынмин приходил к выводу, что, в общем-то, ничто ему не мешало. Ему было уже за тридцать, он был одинок и, раз уж на то пошло, никому не нужен. А Хёнджун был хорошим, очень хорошим, и Сынмин питал к нему самые теплые чувства. В самом деле, он будто снова чувствовал в груди тепло. Не огонь, не то огромное кострище, что полыхало внутри него раньше, но тоже что-то.       Несколько раз Сынмин и правда пытался сделать шаг навстречу. В конце концов, могло ли стать хуже? Ему было за тридцать, и он заслуживал быть любимым. Так он считал или пытался считать.       Однажды поздней ночью, где-то на четвертый год их теплой дружбы, Хёнджун привел его, пьяного, из бара домой. Сам Хёнджун был трезвее, шел ровнее и четче говорил, но Сынмин хоть и выпил больше раза в два, но соображал вполне неплохо, разве что ходил с трудом.       Хёнджун открыл дверь своим ключом и нарочно не включал свет. Впустил Сынмина вперед себя, закрыл дверь на ключ и засов изнутри и мягко толкнул Сынмина к ней, впечатав в нее спиной. — Ты что делаешь? — спросил Сынмин негромко. — Ничего плохого, — возразил Хёнджун и смело и продолжительно коснулся носом его щеки. — Можно?       Сынмин кивнул. Он совсем не стал его останавливать, и не потому, что был не в силах, а потому, что, в общем-то, и не хотел. Он только смотрел ему в глаза, которые тот то и дело прикрывал, довольно жмурясь, когда прикасался к Сынмину и чувствовал, что получает на это разрешение. И Сынмин решил просто поддаться, сделав шаг вперед от двери, заставив самого Хёнджуна сделать шаг назад в сторону комнаты. Они медленно зашагали, не отрывая глаз друг от друга — Хёнджун только лишь раз отвернулся, чтобы прикинуть маршрут, и разобравшись, куда идти, чтобы не врезаться затылком в угол, схватил Сынмина за руку и потащил что было силы. Все замелькало в пьяном зрении, и четко Сынмин смог разглядеть картинку только тогда, когда соприкоснулся спиной с кроватью и увидел на себе Хёнджуна, включившего ночник у кровати и принявшегося деловито стягивать рубашку в его блеклом свете.       Сынмин, взрослый лоб, смутился от такого не на шутку. Ему казалось, так внезапно никто такими вещами не занимается. Ему казалось, сначала нужны объятья, поцелуи — а они с Хёнджуном не целовались ни разу, — а потом уже, может быть, и рубашки можно поснимать. И, призадумавшись, Сынмин решил, что, наверное, от недостатка опыта в этом вопросе его видение подобных взаимодействий было каким-то слишком уж по-детски наивным. Но даже найдя корень проблемы в себе самом, он решил, что все происходившее было уже перебором. — Хёнджун, я не думаю, что это хорошая идея, — сказал он, с трудом отведя глаза. — Почему? — искренне спросил Хёнджун, невинно склонив голову, затем взял ладонь Сынмина и прижал к своей груди, медленно опустив ее вниз, пока она не коснулась его брюк. — Ты не хочешь?       Было бы враньем, наверное, сказать, что он совсем уж не хотел, но голова, как назло, забилась совсем ненужными сейчас мыслями. Тело Хёнджуна наощупь было приятно шероховатым и твердым — совсем не таким мягким и нежным, как у Чонсу. Сынмин зажмурился что было сил — попытался отогнать эту мысль и вроде справился.       Прошло уже столько лет. Нужно жить дальше. Хёнджун тоже всегда так говорил. Может, он был прав?       Хёнджун, конечно, был намного младше Сынмина, которому это было хорошо известно, но без одежды он казался совсем уж мальчишкой. Сынмин позволил себе потянуться ладонью к его щеке, и Хёнджун наклонился ближе, чтобы он смог достать. Наклоняясь, он слегка заерзал на бедрах Сынмина, где, пока сидел спокойно, не создавал никаких неудобств, но стоило ему зашевелиться — и все тело Сынмина будто пробило разрядом тока. Виду он не подал, только шумно выдохнул — в унисон с Хёнджуном, как получилось. А Хёнджун, когда ладонь Сынмина с трепетом коснулась его щеки, позволил себе прижать ее к губам ненадолго, но чувственно.       Ощутив, что если дать этому мальчишке волю, то он веревки из него вить начнет, Сынмин решил попытаться взять ситуацию под свой контроль. Попытался хотя бы снять рубашку самостоятельно, но не успел — не позволили чужие прохладные руки, ловко расстегнувшие все пуговицы и нырнувшие под ткань вдоль по горячей коже. И Хёнджун стянул с него рубашку и склонился над ним, ненадолго заглядевшись на вид, что открылся под ней. — Ты погляди на нас. Ты лежишь подо мной почти без одежды. Тут уже любой подумал бы что-то не то, но ты меня не прогоняешь. Что тогда не так в простом поцелуе?       Отогнав и эту мысль, Сынмин приподнялся, потянувшись за поцелуем, но передумал и, ловко вынырнув из-под Хёнджуна, уложил его на свое место. Хёнджун было тоже потянулся за поцелуем, приподняв подбородок, но Сынмин не стал целовать его, взамен уткнувшись носом в его шею, чувствуя, как его прохладные ладони скользят по спине.       И неожиданно в памяти Сынмина мелькнуло что-то невесомое и будто бы очень важное. Что-то, что Сынмин напрочь забыл. Он напрягся, попытавшись уловить, что было в этой ускользнувшей мысли, и уловил запах отцовской выпивки. А еще — музыку из отцовского патефона, что-то живое и ненавязчивое. К чему это было? Сынмин не мог вспомнить и попытался отогнать и эту мысль, увлеченно огладив носом шею Хёнджуна, но воспоминание оказалось куда навязчивее, чем предыдущие, и никуда не отвязалось. Оно разлилось теплом по телу, свело мышцы внизу живота и заставило точно захлебнуться воздухом — Сынмин жадно вдохнул, невзначай коснувшись губами шеи Хёнджуна и услышав, как тот томно выдохнул. Пока прохладные пальцы расстегивали его брюки, Сынмин трепетно, будто по привычке, пустил свои пальцы в волосы Хёнджуна, но едва коснулся их — и воспоминание снова ударило по ушам, однако на этот раз не только музыкой, но и его собственным сбивчивым дыханием и загнанным сердцебиением. Запах алкоголя, музыка… Сынмин мог вспомнить только один день, который подходил под ощущения — его семнадцатый день рождения, однако ничего особенно выдающегося из происходившего в тот день он нисколько не помнил. Зато сейчас, кажется, стал вспоминать — отчего бы? — и находился в глубочайшем недоумении. Он сделал тогда что-то с Чонсу? Почему он ничего не помнил? Почему решил вспомнить это именно сейчас? Сынмин с усилием попытался отогнать это воспоминание еще раз, потянувшись губами к ключице Хёнджуна — нет ведь ничего страшного в поцелуях, правда? — но, оказавшись в миллиметре от его шероховатой кожи, остановился — помешал странный голос, скользнувший в мыслях. — Мой Чонсу, — произнес голос.       Сынмин узнал его — это был его собственный голос. Усталый, сбитый загнанным дыханием, томный и трепетный, но его, Сынмина, голос. Ощутив, как по всему телу прокатился жар, остановившись в груди и чуть ниже — там, где пальцы Хёнджуна все никак не могли разобраться с тугой пуговицей, — Сынмин отпрянул, точно обожженный, и попятился назад, пока с характерным стуком не врезался в стену затылком. — Я не могу, — закрыв лицо ладонями, пробормотал он, — я не могу, не могу, не могу, — он повторил это еще несколько раз, прежде чем Хёнджун, ошарашенный и явно огорченный, нашел в себе силы подняться с кровати и подойти. — Что случилось? — осторожно спросил он, и Сынмин ощутил на своем плече прохладное касание его руки. — Оставь меня, оставь, уходи, — зашептал он, но Хёнджун никуда не ушел, а только тяжело вздохнул, заключив Сынмина в совершенно дружеские, на этот раз, объятья. — Еще чего! Никуда я не пойду, — озвучил он. — Оставлю тебя — и ты продолжишь пить. В твои-то годы столько пить уже вредно для здоровья.       Сынмин, даже увлеченный собственными чувствами, не смог сдержать улыбки. Не смог, даже когда почувствовал, как с ресниц сорвалась слеза. Он обнял его в ответ, уткнувшись носом в его плечо, и вдохнул что было силы его запах — он был приятно терпким и будто бы пряным. Этот запах не имел ничего общего с теплым запахом дома, который имел Чонсу, не вызывал чувство защищенности так, как вызывал запах Чонсу. Однако Сынмин все равно вдохнул его еще раз, и размышления о том, чем именно так приятно пах Хёнджун — казалось, что это был запах каких-то трав, но каких? — отвлекли его от размышлений о Чонсу и воспоминания из юности, которое напрочь забылось.       Хёнджун, которого уже не впервые отталкивали, после этого случая все равно остался рядом. Порой Сынмину было неудобно перед ним, ведь он отталкивал его и отталкивал, зная, как сильно нравится ему, и догадываясь, что он повторит попытку снова, даже если его еще раз оттолкнуть. Сынмин не понимал, что в нем такого особенного, за что его можно так сильно полюбить, чтобы столько лет оставаться рядом, зная, что ничего не получишь взамен. Хёнджун ведь знал все о Чонсу и о том, что случилось, а еще о том, как Сынмин себя по поводу этого чувствовал все эти годы. Сынмин честно говорил, что ничего не прошло, а Хёнджун повторял, что это не его забота. Любил и все, и Сынмин считал, что ему, пожалуй, стоило бы быть по этому поводу куда благодарнее.       И хотя Хёнджун упорствовал с невиданной для своей скромности настойчивостью, иногда даже он давал слабину. Порой он, прижимаясь к Сынмину со спины или мягко опуская голову на его плечо, вздыхал, называл его старым дураком или говорил: «Полюби меня хотя бы на день, Сынмин.» И Сынмин любил, любил каждый день, в общем-то, но совсем не так, как Хёнджуну этого бы хотелось.       Хёнджун был самой светлой частью жизни Сынмина, но даже в ней было тяжело. Что уж говорить обо всем остальном: мрачных, серых, безрадостных буднях на фабрике, редком, но каждый раз изматывающем общении с родителями, вечерах за выпивкой, полных шума, заполненных людьми баров и всепоглощающего одиночества даже в компании Хёнджуна. Чем больше Сынмин выпивал — а выпивал он порядочно, хоть и не был прожженым пропойцей, — тем хуже себя чувствовал. Натаскался по врачам, получил пару диагнозов — искалеченная печень и на ладан дышащая сосудистая система, — но пить не перестал. Стоило прекратить пить — и в голову забирались ненужные мысли, иногда злые, иногда тоскливые или совсем уж болезненные.       Однажды Хёнджун, оставшись у Сынмина дома на весь день в их общий выходной, со скуки занялся шитьем, и через пару часов пыхтений, кряхтений и страданий принес Сынмину предмет своих стараний — абсолютно непропорционального, кособокого голубого зайчика с разными глазами и огромными ушами. Сынмин так и прыснул, увидев его, но, как оказалось, у творческого проекта Хёнджуна был глубокий подтекст. Он пояснил: — И нисколько не смешно! Этот зайчик — это ты! Должен был быть синим, но я не нашел у тебя ненужной синей ткани и взял самую похожую. — Синим? Отчего же синим? — спросил тогда Сынмин. — А оттого, что я тебя только «синим» и вижу, — фыркнул Хёнджун, ткнув кролику в глаз. — Видишь, у него один глаз как глаз, а другой глаз крестиком? Это потому, что этот зайчик с такими попойками уже одной лапой в могиле! — Ладно-ладно, — рассмеялся Сынмин, — а чего он неровный-то такой? И уши вон какие огромные… — Уши огромные потому, что я так вижу. А неровный потому, что ты, как напьешься, тоже похож на размазню. — Ну спасибо на добром слове! — захохотал Сынмин пуще прежнего и любовно прижал кролика к груди. — Я так понимаю, это подарок мне? — Вот еще! — хмыкнул Хёнджун. — Отдай сюда! Это для меня, чтобы вспоминать о тебе, когда ты далеко.       Но Сынмин обычно никогда не был далеко, до одного дня.       Годы шли и жизнь менялась, но не там и не так, где нужно. Убитое здоровье оставалось на месте, попойки по вечерам тоже, опостылевшая фабрика с ее каторжным трудом также оставалась неизменной — неизменным оставалось и то, что горело огнем у Сынмина в груди с ранней юности. Менялись мелочи — в один год умерли и отец, и мать. Сынмин чаще стал думать о покойном деде, с которым после отъезда ни разу не общался, ведь дед напоминал о Чонсу больше, чем кто-либо другой. А еще морщин на некогда сияющем лице Сынмина стало чуть больше, а по вискам, если приглядеться, уже проблескивала седина.       Зато Хёнджун выглядел точь-в-точь так же, как и в день их знакомства. Нет, серьезно, он не изменился. На Сынмина даже спустя столько лет смотрел тот самый юноша с необычной улыбкой, и на лице его не было ни единой отметины возраста, равно как и на волосах. Сынмин ловил себя на мысли, что это было в корне неправильно. Хёнджун не просто выглядел молодо, он будто бы в самом деле не старел. Другие бы не заметили, но Сынмин, что был рядом с ним почти каждый день целых десять лет, замечал это все время и не понимал, как это возможно.       Забавно, но Сынмин так привык к нему, что жизни своей без него уже не представлял. Привык, что в замке посреди скучного дня в одиночестве внезапно может скрипнуть ключ, и на пороге засияет знакомая улыбка. Привык, что Хёнджуну, как самому близкому другу, можно рассказывать все на свете, зная, что он все поймет. Сынмин даже порой называл его своей семьей, при том что с его стороны отношения у них были сугубо дружеские.       Но Хёнджун не мог дать ему то, что ему было нужно. То, что Сынмин не мог принять то драгоценное, что Хёнджун предлагал — это уже вопрос десятый. Хёнджун был удивительным, одним из самых лучших на свете, и при этом еще и любил его все эти годы за что-то до беспамятсва. Если бы только Сынмин не был так упрям, Хёнджун бы точно сделал его счастливым, еще счастливее, чем он был рядом с ним. Но в упрямстве ли было дело? Сынмин, может, и рад был бы нырнуть в омут с головой, забыть все, стереть все и оставить только его, Хёнджуна, с его занятной улыбкой, но не мог. Не давал всепоглощающий огонь в груди, и не Хёнджун с его чудной улыбкой и нежными прохладными руками был тому причиной.       Когда родителей не стало, Сынмин все чаще стал думать о покойном деде, о месте, где он вырос, о людях, которых он знал. И в какой-то момент Сынмин, сидя в одиночестве на своей кровати, измятой еще с утра после беспокойного сна, огляделся по сторонам, окинул взглядом невзрачные стены и понял, что больше его здесь ничто не держит. Больше не было отца с его сверлящими глазами и невыносимым тоном голоса. Больше не было холодной матери, что во всем его поддержит. Больше не было всего того, что заставило Сынмина в тот день собрать чемодан. Он был свободен, а дом старика О в конце улицы — в нем со времен их переезда в разное время, по словам отца, проживали двое дядюшек Сынмина, старшие братья отца, да оба уже скончались, — теперь пустовал и словно ждал.       Но даже не в доме было дело! Там ведь Чонсу, милый, славный Чонсу! Какой он теперь? Наверное, такой же высокий и красивый, только теперь взрослый, совсем взрослый, непривычно взрослый. Сынмин представлял его, высаживающего цветы перед его домиком с черепичной крышей, и все так же резвящегося с соседской детворой. Может, у него теперь есть свои дети? Есть ли у него семья сейчас? Что, если Чонсу был умнее и полюбил кого-то еще? Кто этот человек? Да и плевать, кто этот человек! Как там Чонсу? Как он? Какой он сейчас? Сынмин ведь не забывал его ни на день, даже когда старался изо всех сил.       В груди точно узел завязался крепко-накрепко — и вот Сынмин снова собирает чемодан. Вещей у него всегда было немного, времени это не заняло. Если бы не поздний час, он и билеты бы на поезд взял, и уехал бы сегодня же. Интересно, Чонсу будет рад его видеть? Столько лет прошло… Что он скажет, когда на пороге его дома объявится его Сынмин?       Но снова уехать, не попрощавшись, Сынмин не мог. Нервно крутя в руках скрученный пружинкой провод телефона, он позвонил Хёнджуну и попросил поскорее приехать, и когда спустя час в замке зашевелился ключ, Сынмин растерялся. Что ему сказать? Как сказать ему это? — Не включай свет, — попросил Сынмин с порога. — Почему нет? — спросил Хёнджун. — Хочешь, чтобы я убился здесь в темноте, пока разуваюсь? — В темноте мне будет проще.       В полумраке и в самом деле было легче смотреть в глаза, а еще глаза Хёнджуна в нем занятно блестели и отвлекали от грустных мыслей.       Хёнджун разулся и уложил обе руки Сынмину на плечи, скрестив на затылке и подойдя ближе. — И зачем меня позвал мой старый добрый друг? — кокетливо спросил он. — Ты снова шутишь о моем возрасте? — догадался Сынмин, утянув его в гостиную. — Может, — Хёнджун игриво пожал плечами. — Так что случилось? — Присядь, прошу, — сквозь ком в горле сказал Сынмин, усадив гостя напротив себя на жесткий диван.       Собранный чемодан Сынмин спрятал в шкафу, а до него еще дойти нужно было — гостиная была по повороту направо, а крохотная спаленка Сынмина, в которой и стоял шкаф — прямо и налево, — так что с порога Хёнджун ни о чем не догадался. Он продолжал шутить и мило улыбаться, и Сынмин решил, что этот разговор нужно закончить поскорее, точно сорвать пластырь с ранки. — Я уезжаю, — выпалил он. — Зачем? — спросил Хёнджун сквозь исчезающую улыбку. — Куда? — Я уезжаю домой, — туманно пояснил Сынмин. — Домой? В город, из которого ты приехал? — Да. — Но хотя бы… не насовсем ведь? — Насовсем. — Ты шутишь, должно быть. — Нисколько.       И Хёнджун отпрянул от него, отвернувшись. Сынмин догадался, что он заплакал. — Почему? — Хёнджун подтвердил его догадку негромким всхлипом. — Разве тебе плохо здесь? — Нет, мне… — Разве тебе плохо со мной? — Мне с тобой хорошо, — заверил Сынмин. — Тебе настолько плохо со мной, что ты решил уехать? — Если бы мне было плохо с тобой, я бы просто уехал и не прощался бы. — Тогда почему? — Потому что я обещал. — Обещал? — Я обещал состариться вместе.       Эти слова только усугубили ситуацию, и Сынмин пожалел, что вообще их произнес. Пожалуй, не стоило быть таким откровенным. Хёнджун ведь все знал, и знал, о ком он говорил. — Так ты уезжаешь… ты уезжаешь к нему, да? — спросил Хёнджун совсем разбито. — Да, — кивнул Сынмин растерянно. — Но Сынмин! Старый ты дурак, прошло столько лет! Ты двадцать с лишним лет прожил здесь. Что, если он тебя не ждет? — Это не имеет значения. Я возвращаюсь, потому что должен. — Кому ты должен? Сынмин, прошло двадцать лет. Двадцать лет, Сынмин! Вы давно чужие люди, это обещание больше ничего не значит!       Сынмин не ответил — видел, что Хёнджун на пределе. Он позволил себе ободряюще коснуться его плеча, и Хёнджун по привычке нырнул в его объятия, еще раз тихонько всхлипнув. — Что, если его там больше нет? Что, если он переехал? Что, если, например, семью завел? Тогда ты вернешься? — с надеждой спросил он и добавил: — Ты вернешься ко мне? — Я не вернусь, — честно ответил Сынмин. — Там мой дом и мое место. — А я? Что я буду делать? — Прости меня, Хёнджун.       Но Хёнджун будто и не злился, хотя Сынмин этого ожидал. Хёнджун знал его лучше, чем кто-либо другой. Он знал все о Чонсу, знал все о чувствах Сынмина и знал, что даже если будет умолять, между ним и Чонсу Сынмин все равно выберет Чонсу. — А что же мне делать? — спросил Хёнджун снова. — Ты оставишь меня вот так? Мы же… мы ведь не чужие. Ближе тебя у меня нет никого, а ближе меня — у тебя, я ведь знаю. Прошу, Сынмин, подумай еще раз. — Я собрал чемодан. — Разбери! — Я уезжаю завтра утром. — Это жестоко, Сынмин.       Сынмин и сам знал, что это жестоко. Чем дольше Хёнджун плакал, тем сильнее Сынмин чувствовал себя так, будто предает снова. Он ведь уже делал это раньше — не добровольно, конечно, но по принуждению, — тоже оставлял навсегда того, кто его без памяти любил. — Тогда не ищи меня, когда уедешь, — сердито отрезал Хёнджун, при этом нежно и очень жадно погладив Сынмина по груди. — Не ищи, оставь меня в покое, не звони и не пиши, иначе я свихнусь, иначе никогда тебя не забуду! Раз не вернешься, то забудь обо мне! Забудь, что я вообще существовал, и пообещай мне! Пообещай, раз твое обещание такое несокрушимое! — Ты правда хочешь этого? — Дурак старый, нет, конечно! Но что я могу? Я никогда тебя не забуду, никогда не разлюблю, поэтому не смей травить мне душу! Не ищи меня, не пиши и не звони! Пообещай!       Сынмину было почти физически больно обещать такое. Хёнджун ведь тоже много для него значил. Несмотря на то, что Сынмин любил его совсем не так, как должен был, совсем не так, как того хотел Хёнджун, но ведь любил же! Любил всем сердцем, любил, как дорогого друга, как члена семьи, как частичку себя, любил больше всех на свете, кроме Чонсу. Но Сынмин пообещал, почувствовав, как все внутри разорвалось на куски, а Хёнджун только сильнее заплакал и прижался ближе. — Я знаю, сколько он для тебя значит, но… чем он лучше, Сынмин? Почему он, а не я? — спросил он дрожащим голосом. — Я не знаю, — так же дрожа, выдохнул Сынмин. — Я ведь был рядом столько лет. Ты с самого первого дня знал, что я к тебе чувствую. Я любил тебя одного, за всю жизнь одного тебя, никого больше, никогда. Я же был рядом всегда, я всего себя отдавал тебе, — он замолчал, захлебнувшись словами, и продолжил: — Неужели он настолько хороший, что все, что бы я ни делал, ничего не значило?       Сынмин чувствовал себя последней сволочью. Проще было бы уехать, не прощаясь. Проще было бы снова сбежать. Только вот кому проще? Хёнджуну проще не было бы ни капли. Сынмин же все равно ощущал бы себя предателем, хоть простившись, хоть нет. — Сынмин, скажи, — заглянув ему в глаза, зашептал Хёнджун, — неужели он настолько хороший? — Он хороший, — кивнул Сынмин, шатнув едва державшуюся на реснице слезу. — Нет. Скажи, настолько ли? Я должен знать, куда тебя отправляю. Должен знать, заслуживает ли он такого, как ты, позаботится ли он о тебе так, как нужно. — Настолько, — снова кивнул Сынмин, и на этот раз слеза с ресниц все-таки сорвалась, затерявшись где-то у Хёнджуна в волосах. — Тогда хорошо, — сказал он, обняв Сынмина покрепче.       Они долго молчали, и Сынмин все никак не мог подобрать момент, чтобы попросить Хёнджуна остаться здесь на ночь — остаться как всегда, чтобы привычно заснуть рядом в последний раз. Сынмину это казалось высшей степенью эгоизма, но, раз уж на то пошло, перспектива никогда больше не увидеть Хёнджуна и его самого не грела ни капли. Все казалось неправильным, но Хёнджун правду сказал — хватит травить ему душу. Сынмин отталкивал и подпускал его ближе снова и снова целых десять лет. Глупо полагать, что в следующие десять лет все изменится. — Я могу только попросить кое о чем? — спросил вдруг Хёнджун, точно собравшись с мыслями. — Позволь поцеловать тебя хотя бы раз. Всего один раз, чтобы я не посмел тебя забыть, даже если нужно.       И Сынмин позволил. Не раз и не два — он позволил Хёнджуну целовать его всю ночь, пока сон не сморил их обоих, продолжал обнимать его и гладить по волосам, пока он плакал. Сынмин не стал останавливаться на простых поцелуях — отдал Хёнджуну все, что, как ему казалось, задолжал за столько лет. Хёнджун трепетно целовал каждый миллиметр его кожи, точно отыгрывался за все годы, и Сынмин думал про себя, что это был самый жестокий и бесчеловечный поступок из всех когда-либо совершенных им по отношению к Хёнджуну. Завтра он уедет, а все это будет глодать душу Хёнджуна еще долгое время. Правильно ли было позволять ему? Правильно ли вообще было уезжать, оставляя его одного? Правильно ли было считать, что Сынмин вообще хотел уезжать? Он больше не был уверен. Ничто больше не казалось ему правильным.       Тем не менее утром, проснувшись раньше Хёнджуна, запутанного в измятых простынях, измотанного душевными переживаниями, Сынмин все же уехал. Тихонько достал чемодан из шкафа, умылся и, даже не позавтракав, ушел. Оставил ключ, документы на квартиру и те бумаги, которые могли понадобиться Хёнджуну, чтобы сделать ее своей. Это было меньшим, что он мог для него сделать, и абсолютно ничтожным по сравнению с тем, чего он заслуживал.       Дорога была долгой и отчего-то радостной. Сынмин увлеченно наблюдал мелькавшие в окне незнакомые пейзажи и чувствовал в груди приятное волнение. Стоило сесть в поезд — и о Хёнджуне он больше не вспоминал. Не вспоминал он и о том, как гадко с ним поступил. Только глядел, как за окном поля сменялись лесопосадками, посадки — маленькими поселениями, а безоблачное небо рассекалось громоздкими линиями электропередач.       Сойдя с поезда в родном городе, Сынмина охватила вполне объяснимая тревога. Совсем скоро он доберется до дома, а дальше что? Что говорить-то? Он усердно думал всю дорогу, пока трясся в потрепанном автобусе, но так ничего и не придумал, а потому решил, что будет разбираться на месте.       А на месте все было непривычно ново. Все выглядело неправильным и чужим, даже более чужим, чем та унылая квартирка, в которой он прожил столько лет. Его собственный дом перекрасили — из ненавязчивого бледно-зеленого он стал невыносимо белым, ярким до того, что стоило взглянуть на него в солнечном свете — и все перед глазами тут же зеленело. И все дома вокруг выглядели совершенно иначе, не так, как Сынмин их помнил, но больше всего изменился дом Чонсу. Куда подевалось огромное дерево перед ним, на которое они то и дело взбирались, будучи детьми? Его больше не было, площадка перед домом была ровной, засеянной невысокой сорной травой — вопреки фантазиям Сынмина, садоводством Чонсу вовсе не занимался. Но дом выглядел новым, хоть и слегка запущенным, и было видно, что его от и до перестраивали, и Сынмин подумал, что это хороший знак. Новый перестроенный дом с не слишком ухоженным участком — что бы это могло значить? Сынмин решил, что это может значить, что у Чонсу теперь уйма денег, раз он смог позволить себе такой ремонт, а на сад из-за высокооплачиваемой работы попросту нет времени. Сынмину эта мысль понравилась и он улыбнулся.       Первым делом он вошел в свой дом — благо, замки никто не менял, — и ужаснулся. Сколько уборки понадобится! Может, удастся уговорить Чонсу помочь? Вдруг он согласится на радостях от того, что Сынмин вернулся? Конечно, каждый же мечтает провести за уборкой день воссоединения с любовью всей жизни! Сынмин улыбнулся снова, подумав, какой он все-таки дурак.       Оглядев свои владения и оценив ущерб, нанесенный дому временем и одиночеством, Сынмин поднялся в свою комнату и первым делом выставил по местам всю передвинутую мебель — кто-то из прежних хозяев здесь бесчеловечно и бессовестно расхозяйничался. Затем он разобрал чемодан, заполнив вещами старый шкаф, который он предварительно протер — не совать же вещи в эту пылищу! А затем ощутил в груди тревожное нетерпение. Полно откладывать! Там, в соседнем доме, за две стены от него — подумать только: всего за две стены! — его Чонсу, его милый, славный Чонсу!       Ступенька за ступенькой, спускаясь на первый этаж, Сынмин чувствовал, как тревога нарастала. Что сказать ему? «Здравствуй, я вернулся» или что еще? Чонсу ведь такой, что начнет ругаться, ворчать и бубнеть, скажи Сынмин что-то не то. По правде говоря, Сынмину жутко хотелось, чтобы Чонсу как следует отругал его, чтобы наворчал и набубнел на тридцать лет вперед, может быть, даже поколотил — в общем, сделал что угодно, лишь бы только услышать его наконец. Такой ли у него голос, каким он был раньше? Признаться, Сынмин совсем не помнил его голоса. Все сказанные им слова всегда звучали в голове абсолютно безлично, совсем не так, как он их произносил.       Сынмин вышел из дома, закрыв дверь на ключ, и зашагал к дому Чонсу неспешным шагом. Поднялся на крыльцо и постучал — никто не ответил. «Должно быть, его нет дома», — подумал Сынмин. Затем на мгновение остановился: «Что, если он все же переехал? Что, если я его здесь не найду?»       Делать было нечего — пришлось стучать к соседям. В этом районе все всегда все про всех знали. Стоит только спросить — и тебе все-все расскажут.       Сынмин постучал в первый попавшийся дом в надежде, что узнает, что Чонсу вышел в магазин и скоро вернется, а узнал, что вернулся в давно пустующий и навсегда пустой дом.       Первой реакцией было неверие. Следом за ним — жесткий, обжигающий удар в грудь, будто кто-то бросил гранату в тот костерок, что горел в ней все эти годы. Затем Сынмин плакал, сидя на крыльце дома Чонсу. Плакал столько, на сколько хватило слез.       Сосед сказал, Чонсу погиб, когда ему не было и двадцати, но ему ведь было всего девятнадцать, когда Сынмин уезжал! Невозможно. Неужели он погиб в тот же год, стоило Сынмину бросить его? И ведь Сынмин ничего не знал! Он ведь ни разу не писал деду, а дед не знал их адреса в новом городе, не мог рассказать! Сынмин сидел на крыльце домика с черепичной крышей в конце улицы и чувствовал себя так тяжело, будто весь этот дом кирпичик за кирпичиком обрушился ему на голову.       Сынмин не сдержал обещание, данное Хёнджуну. В первый же день, как только слезы подутихли и осталась только зияющая пустота внутри, он, как стемнело, направился к ближайшей телефонной будке. Она находилась за несколько улиц от дома, а домашний телефон не работал — Сынмин проверил: отрезали за неуплату. Он шел и шел, спотыкаясь, а когда добрался, завалился в нее и набрал единственный номер, который знал — домашний номер Хёнджуна. Затем снова. И снова. Каждый раз голос в трубке повторял одно и то же, говорил, что этот номер недействителен. Подумать только — Сынмин звонил на него еще вчера и слышал там уже родной голос! Затем, призадумавшись, Сынмин набрал номер телефона своей квартиры, — вдруг Хёнджун никуда не уходил с утра? — но и там никто не ответил. Из телефонной трубки гудело долго, насмешливо и невыносимо.       Выйдя из будки, Сынмин без сил рухнул прямо на асфальт и взглянул на звезды — они-то были точь-в-точь такими же, как тогда, на реке, когда, лежа точно так же на сидении лодки дяди Донгына, Сынмин пообещал Чонсу никогда не расстаться. Да, несомненно, звезды были такими же. Сынмин остался один под ними, без никого, лежал на асфальте, раскинув ноги и руки в разные стороны, и сквозь слезы смеялся. До чего смешным ему показалось остаться совсем-совсем одному под миллиардами звезд!       По дороге домой Сынмин зашел в первый попавшийся магазин — дома ведь ни крошки еды не было, — но купил не поесть, а несколько бутылок чего-то крепкого, самого крепкого из того, что нашел. Отправился домой, попутно размышляя. Ничего ведь не осталось, как жить дальше? А стоит ли? Шаг за шагом Сынмин с горечью осознавал, что в этом районе и убить себя было не так-то просто. Под машину не броситься — в этой глуши они проезжают раз в полчаса по одной. Повеситься тоже проблематично — все деревья слишком высокие, а в доме нет ничего даже отдаленно похожего на веревку. Можно попробовать в реку, но для этого утра нужно дождаться — Сынмин в ночной лес ни ногой не сунется. Быть может, он был храбрым раньше, был храбрым ради Чонсу и спокойно гулял с ним ночью в чаще, но Чонсу больше не было — незачем было храбриться.       Наутро Сынмин разочарованно проснулся и понял, что желание идти на реку у него отпало. Ему не хотелось умирать, и жить не хотелось тоже. Не хотелось ни засыпать, ни просыпаться, ни есть, ни пить, ни дышать. Так прошло много времени, достаточно много, чтобы сбиться со счета.       Можно ли назвать жизнью то, как жил Сынмин? Вряд ли. Просыпаться ради того, чтобы пьянствовать, и пьянствовать ради того, чтобы уснуть — разве это жизнь? Но Сынмина это больше не волновало. Чонсу был мертв. Хёнджун был далеко, и Сынмин ни за что не позволил бы себе искать его после того, что он наделал. Дом был отвратительно пуст и утопал в пыли — сил на уборку у него хватило только спустя месяц после переезда. Сынмин вновь устроился на фабрику, на этот раз на еще более каторжных условиях, чтобы было на что купить выпить, чтобы думать поменьше, а после работы возвращался к себе и пил, пока не проваливался в сон — удивительно, как его, до сих пор еще пьяного с утра, вообще допускали к работе на фабрике. В самом деле, удивительно, что не поперли в первый же месяц.       Сынмин никогда больше не ходил к реке. Никогда больше не бывал в лесу. Максимум, куда он порой захаживал — на могилу к деду на близлежащем кладбище. Пытался было отыскать там Чонсу — ведь, по логике, именно здесь он и должен был быть, — поставил на уши сторожа, чтобы помог найти, прочесывал кладбище вдоль и поперек несколько дней подряд. Ничего. Милый, славный Чонсу исчез, будто его и не было.       Единственным местом, где Сынмин частенько бывал, был чердак его собственного дома. Прибираясь в первый раз, Сынмин хотел было снести туда все ненужное, чтоб на глаза не попадалось и не захламляло помещение, но когда он влез туда, то обнаружил, что весь чердак был заставлен вещами. Уймой хлама и настоящими сокровищами. Кто-то спрятал там множество занятных вещей — дед, наверное, ведь дядья такое хранить вряд ли стали бы.       В первый раз, увидев все, что хоть как-то было связано с Чонсу, Сынмин обомлел. Находиться рядом с этими вещами было невыносимо, и он вернулся на чердак снова только на следующий день. Выбросил все, что стояло там просто так: коробки с посудой, с одеждой, какие-то доски, инструменты для шитья, прочую ерунду. Но не тронул и пальцем ничего из того, что напоминало о Чонсу.       А затем, продолжив прибираться на чердаке, Сынмин нашел нераспечатанный конверт. Он был подписан его собственным почерком с размашистой, угловатой «н». Это был тот самый конверт, что он оставил в комнате деда для Чонсу в день своего отъезда? Почему он был здесь?       И Сынмин стал думать. Тогда он оставил конверт в комнате дедушки, соответственно, не знать о нем дедушка не мог — увидел бы сразу же, стоило ему зайти в комнату. Почему тогда не отдал? Вариант того, что дедушка не отдал его нарочно, Сынмин не рассматривал. Он прекрасно знал, как сильно дед любил и его, и Чонсу. Разве отказал бы он в столь пустяковой просьбе — передать конверт? Явно нет. Почему же тогда конверт запечатан? Почему Чонсу его не открыл? Не в обиду будет сказано, но Сынмин знал Чонсу лучше всех и знал о его бессовестном любопытстве. Даже если бы Чонсу злился на Сынмина и ругал на чем свет стоит, он бы открыл конверт, чтобы взглянуть, что там внутри. Это логично, Сынмин и сам бы так поступил.       Поразмыслив, Сынмин пришел к выводу, что отдать конверт дед попросту не успел. Сосед сказал, Чонсу погиб, когда ему не было двадцати. Значит, было девятнадцать. Тот же год, когда Сынмин уехал. Для того, чтобы дедушка заметил конверт, ему нужно было просто войти в комнату. Дедушке по-любому нужно было где-то спать, значит он вошел туда в тот же день, когда Сынмин уехал. Если дедушка не успел отдать конверт в тот же день, значит… — Я без тебя и дня не протяну, О Сынмин, — пронеслось в голове.       Неужели и правда не протянул?       Чердак Сынмин обустроил, как самый настоящий алтарь, и долгое время приходил туда каждый день, когда скучал. Не нашел могилу, зато нашел другое отличное место памяти. Не позволял себе даже пить на чердаке, чтобы не осквернить ни единую пылинку на нем. Но чем больше Сынмин глядел на одни и те же фотографии, чем больше слушал одну и ту же песню на отцовском патефоне, тем невыносимее это становилось. В конце концов, Сынмин решил прекратить себя глодать, и в один прекрасный день заложил чердак навсегда. Оставил на нем еще одно письмо, которое никогда не достигло бы адресата, и заложил, забил и заклеил так, чтобы и мысли не возникло о том, что наверху что-то есть.       А наверху, между прочим, была целая жизнь. Теперь она нависала над головой Сынмина свинцовой тучей, разрушенная в щепки и накрепко запечатанная. Столь драгоценная жизнь не оставила после себя ничего, кроме груды хлама под крышей. Столь неоценимая, она, раздробленная по кускам в безжизненных фотокарточках, обрывками воспоминаний записанная поверх старой пластинки с живой мелодией, осевшая пылью на всякой всячине, которой хотя бы раз касались горячо любимые Сынмином руки, больше не представляла собой ничего, кроме тяжелого напоминания о том, как Сынмин сбежал.       Жаль, что свое чувство вины нельзя было запечатать так же просто. И что обвинить кого-нибудь еще, на кого можно было бы свалить хотя бы его крохотную долю — тоже было жаль. Но кто другой мог быть виной всему тому, что Сынмин натворил? Сынмин горько смеялся каждый раз, когда задавал себе этот вопрос. «Старый дурак, разве не ясно?» — с насмешкой проносился голос в голове. Он говорил так, как привык говорить Хёнджун, но сам голос был мало похож на него — безличный, сухой, он не имел с голосом Хёнджуна ничего общего. Таким же голосом в его голове отзывались и слова Чонсу. Ни одного из их голосов он больше не помнил.       Но был ли Сынмин в самом деле виноват? Была ли в произошедшем со всеми, кого он любил, хотя бы капля его вины? Но если не он, то кто? Разве не было ясно с самого начала, что такого, как он, бестолкового и никчемного, не ждет ничто хорошее? Если бы Сынмин знал раньше, что он способен притянуть другим столько несчастья, он бы ни в жизнь не подпустил к себе близко ни единого человека на всем земном шаре.       Запечатав чердак со всем, чем он дорожил, Сынмин искренне огорчился, что пожирающее чувство вины нельзя было запечатать так же легко ничем, кроме гробовой доски.       Сынмин остался один в тишине и пустоте. Иногда ему казалось, что он усугублял это состояние нарочно, будто наказывая себя за что-то. Так прошло несколько лет. Он думал, что станет легче, но становилось только хуже день за днем. Старые болезни давали о себе знать — убитое работой на фабрике и постоянными попойками здоровье вновь дало слабину. Сынмин питался одними таблетками, чудовищно горюя о том, что их нельзя было мешать с алкоголем, ведь в такие дни пить было нельзя и скрыться от всего того, что так давило, было некуда. Когда становилось совсем больно — физически, не морально, — Сынмин принимал это как наказание и смиренно терпел. Ему казалось, он заслужил. Предатели заслуживают страданий, думал он. В какой-то момент он совсем перестал принимать лекарства — зачем они? Поддерживать жизнь? Разве похоже было, что Сынмин за нею охотно гнался? И он перестал, но не перестал пить и чувствовать вину, чувствовать вину и пить, день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Больше не существовало О Сынмина. Был только кто-то незнакомый, отобравший его лицо и его тоскующий взгляд, кто-то, кто пытался быть О Сынмином, и кто был совершенно на него не похож. Незнакомый человек занимал его место, представлялся его именем, но покажись он кому-нибудь, кто знал его раньше — Чонсу, например, или Хёнджуну, дедушке, может быть, или даже отцу и матери, — и его бы ни за что не узнали.       Комната, в которой Сынмин засыпал, была пустой. Совсем пустой, будто в ней никто и не жил — Сынмин в ней только спать ложился, если был в силах подняться на второй этаж.       Когда он засыпал в ней в последний раз, она тоже была пустой. Такой одинокой и заброшенной, что Сынмин, закрывая глаза, думал: «Поскорее бы уснуть, чтобы больше ее не видеть».

***

      Джисок шагал неспешно, но нервно. Таким взвинченным Джуён еще ни разу его не видел, потому заговаривать с ним не рисковал и спокойно шел следом. Настроение у него было препаршивейшее. Он шел, не замечая шагов, и только обеспокоенно глядел то вперед, то направо — впереди шел Джисок, а справа, поникший и глубоко удрученный, шел Хёнджун.       Кто бы мог подумать, что Хёнджун до того впечатлительный! Нет, разумеется, Джуёна и самого нещадно разбило на куски от откровений Чонсу, но вид у Хёнджуна был до того мрачный, точно замогильный, будто Чонсу поднял его собственную, глубоко личную трагедию. Вот ведь сколько сочувствия в человеке! Нельзя же так! Разорвешься ведь — чувствовать столько боли за других.       Дойдя до ларька с сигаретами, Джуён остановился поодаль, пока Джисок покупал нужные, и уставился в пол, принявшись увлеченно, но очень отвлеченно разглядывать асфальт. Крохотные камешки под ногами слабо отблескивали в тусклом свете фонаря и издавали негромкий, приятный шорох, стоило черкнуть по ним подошвой. Джуён черкнул еще раз и еще, разглядывая камешки. На душе у него было тяжело, будто на грудь свалили целый валун. — Джуён?       Камешки были разные: некоторые блестели серым, некоторые — красноватым, у некоторых оттенок был ближе к синему или зеленому, но все они были крохотные и блеклые, совершенно заурядные, как раз подходящие для того, чтобы по ним ежедневно, даже не обращая на них внимания, шагали люди. Джуён подумал, что дорога эта должна быть старой, ведь она была серой и сплошь из мелких камешков — сейчас таких не делают, сейчас все новые дороги всегда черные, как смоль, и еще долго характерно пахнут. Старая дорога, насколько ты стара? Та ли это дорога, по которой… — Джуён?       Это был Джисок. Руки у него дрожали, не выходило подкурить, но окликнул он его вовсе не за помощью. — Что? — отвлекся наконец Джуён. — Ты совсем потерялся, все нормально? — Да, порядок. А ты? — Тоже, — сухо кивнул Джисок и наконец затянулся. — Хёнджун, а ты?       Хёнджун выглядел потерянным и будто не слушал. Он был здесь, стоял на той же дороге из камешков, но мыслями был будто бы где-то далеко-далеко, не в этом пространстве и времени. На лице его будто бы не было ничего, ни единой эмоции, и в то же время Джуён мог разглядеть их по нескольку одновременно. — Нормально, — вопреки предположениям Джуёна, Хёнджун все же слышал, хотя взгляд его так и остался там, далеко-далеко, в явно недостижимом для Джуёна пространстве. — Уверен? Ты вон какой бледный, — спросил Джисок, вероятно, тоже заметив.       Тогда Хёнджун закрыл глаза на секунду, а когда открыл, то взгляд его изменился. Он был все так же пуст и растерян, но устремлен теперь в конкретное место здесь и сейчас — под ноги, на те самые камешки. — Здесь ужасно тихо, — пробормотал он еле слышно и поднял голову вверх, заглядевшись на фонарь.       Только тогда Джуён и сам заметил, что звуков вокруг не было никаких. Даже вдалеке не шумели машины. Ничто не отвлекало от той тяжести внутри, которую оставил рассказ Чонсу.       Джисок не спешил уходить, когда докурил, а только подкурил еще одну и присел на корточки — видать, повело с непривычки. Джуён недолго думал и тоже присел рядом, заложив длинные волосы за уши, чтоб не мешали. Только Хёнджун так и остался стоять, думая о чем-то своем. Джуёну было так интересно, о чем он думал, что он все не прекращал пытливо на него глазеть. — Слушайте, а у вас же… — Хёнджун так неожиданно подал голос, что оба сидевших встрепенулись. — У вас же есть фото… фото этого Сынмина? — «Фото этого Чонсу», ты хотел сказать? — озадаченно поправил Джуён. — Да, его, — тревожно закивал Хёнджун, и Джуён отчего-то напрягся. — Полный чердак, а что такое? — спросил Джисок. — Ничего, просто любопытно, — отмахнулся Хёнджун и снова уставился в пол. — Если хочешь посмотреть, зайдем ко мне на обратном пути, я все тебе покажу, — Джисок легонько улыбнулся, чтобы успокоить Хёнджуна, и тот улыбнулся тоже.       А Джуён всерьез озадачился. Зачем ему Сынмин? Просто оговорился? Тогда почему так встревожился, когда Джуён его поправил? Зачем ему фото Сынмина, незнакомого человека, которого он никогда не знал? Спросил бы о фото Чонсу — и у Джуёна не возникло бы ни единой глупой мысли, но Сынмин! Где-то в самой глубине клубка мыслей в голове Джуён нащупал одну, говорившую всерьез, что он бредит и ищет подвох там, где его нет, но он все равно не расслабился и глубоко задумался, глядя на Хёнджуна — достаточно рослого, как оказалось, — снизу вверх.       Докурив вторую, Джисок сунул пачку и зажигалку в карман, поднялся, шмыгнул носом — у Джуёна и у самого нос замерз нещадно, — и позвал за собой, зашагав в сторону дома. Джуён все так же шел следом, глядя на камешки под ногами. Интересно, как сильно изменилась эта улица? Пожалуй, все вокруг, кроме этой дороги, выглядело очень уж новым. Наверное, ничто, кроме нее, не сохранилось. Джуён задумался об этом всерьез и стал ступать мягче — посчитал, что это сбережет дорогу от разрушений еще на пару десятков лет.       Джисок открыл дверь своего дома — Джуён даже не заметил, как они пришли, — и впустил гостей вперед себя. Джуён с Хёнджуна глаз не сводил, ему что-то в его поведении и впрямь покоя не давало, но Хёнджун вел себя вполне обычно — Джисок вон, к примеру, внимания на какие-либо странности вообще не обращал. И Джуён решил, что у него сегодня и в самом деле в голове не все в ладу.       Хёнджун вошел, огляделся внимательно и со вполне ощутимой досадой выдохнул, будто дома у Джисока ему не понравилось. Конечно, этот вздох вряд ли значил именно это, но Джуён бы не удивился, будь это так — у Джисока дома был страшный беспорядок. Уютный беспорядок, живой такой, но для неподготовленного человека воистину страшный. — Разувайтесь, раздевайтесь, — скомандовал Джисок и тут же куда теплее добавил: — Чаю хотите? — Я бы выпил, — кивнул Джуён. — Нос замерз ужасно. Хёнджун тоже будет. У него вон все щеки красные. — Тогда я пока заварю, а ты отведи его на чердак, покажи все, — сказал Джисок и завозился на кухне, гремя дверцами.       Джуён кивнул, по привычке схватил Хёнджуна за руку и повел на второй этаж в конец коридора, где в потолке всепоглощающей черной дырой зиял люк чердака. — Нам туда, — Джуён указал пальцем в кромешную темноту. — Жутковато, — невесело улыбнулся Хёнджун, но к лестнице все же подошел. — Стой, я забыл, там же света нет! — спохватился Джуён и, бегом спускаясь по ступенькам вниз, окликнул: — Джисок! — Чего кричишь? — спросил тот, отставив свои дела. — Зажигалку дай, а то мы там убьемся, — пояснил он.       Получив требуемое, он поднялся обратно и обнаружил Хёнджуна глядящим в гнетущую темноту люка в потолке. — Я полезу первым, там свечи зажечь нужно, а ты влезай за мной, — сказал Джуён, поднимаясь, и заверил: — Не бойся, здесь уютно, совсем не страшно.       Наощупь Джуён кое-как отыскал оставленные там свечи, зажег их — и мрачная темнота озарилась теплым, дрожащим светом. А в нем и впрямь было очень уютно, пыльно только — Джуён рад был вернуться, вздохнул было с улыбкой, но закашлялся.       Хёнджун взобрался следом. Он вновь огляделся, на этот раз скорее печально, нежели неудовлетворенно, и в нетерпении уставился на Джуёна. Тот вспомнил, зачем привел его сюда, отыскал фотоальбом в одной из коробок и усадил Хёнджуна поближе к свече, чтобы лучше видел. — У Чонсу здесь куча смешных детских фоток, — сказал Джуён, чтобы заполнить неловкую тишину.       Однако Хёнджун его не слушал. Джуён не глядел на фотографии — видел их уже и не раз, — и вместо этого пристально наблюдал за Хёнджуном. Что-то где-то на подкорке звенело одной и той же мыслью — что-то не так. Джуён не мог никак отвязаться от этой мысли и внимательно, очень внимательно его разглядывал. И действительно! Никакого дела Хёнджуну не было до фотографий Чонсу. Он не смотрел на них даже вскользь, но детские фотографии Сынмина, сосредоточенно нахмурившись, рассматривал до мелочей. Будто бы не находил того, что выискивал, и перелистывал страницу, так же разбирая взглядом по запчастям следующую фотографию. Нет, он нисколько не оговорился тогда. Зачем ему Сынмин? Откуда такой интерес?       В какой-то момент Хёнджун, точно снова не отыскав того, что искал, пролистал весь альбом до конца одним махом. Обнаружил, что половина его пуста, и вернулся к страницам с фотографиями, нащупав, где они кончались. Джуён опустил глаза в альбом на мгновение. «Последняя фотография вместе» вынырнула из толщи пустых страниц точно черт из табакерки. Сейчас, после всего, что рассказал Чонсу, Джуёну было смотреть на нее еще тяжелее, чем в первый раз.       Хёнджун же замер, будто перестал дышать даже, стоило фотографии появиться перед глазами. Джуён вновь взглянул внимательно — вовсе не Чонсу интересовал Хёнджуна так сильно. Больше он не вглядывался и не пролистывал, словно нашел, что искал. А на фото Сынмин увлеченно поправлял воротник, даже не догадываясь, с какой любовью в этот момент смотрел на него Чонсу.       Джуён отвлекся всего на секундочку, обратив внимание на этот теплый взгляд, но когда поднял на Хёнджуна глаза снова, то заметил, что на ресницах у того дрожали слезы — свечи в разных уголках чердака отражались в них россыпью звезд. Он трепетно огладил пальцем Сынмина на фото во весь рост, а затем, обратив внимание и на Чонсу наконец, осторожно коснулся пальцами и его лица. — Чонсу очень его любил, — зачем-то сказал Джуён, озвучив мысль вслух. — Как гадко с ними обошлась жизнь! — Гадко, — шепотом повторил Хёнджун, а затем, шмыгнув носом негромко, сказал: — Сынмин любил его без памяти. Так любил, что готов был бросить все, что имел, оттолкнуть и выбросить всех, кто был рядом, если это было ценой за то, чтобы быть с ним. Даже когда смысла любить его больше не было, все равно любил. — Думаешь? — грустно улыбнулся Джуён. — Знаю, — выдохнул Хёнджун.       «Откуда?» — захотелось спросить Джуёну. «Что еще ты знаешь?» — пронеслось в голове. Нет, этого быть не могло. Хёнджун на вид был мальчишкой его, Джуёна, возраста, а этих двоих не стало сколько лет назад? Да уж, много поди. Что он мог знать? Быть этого не могло. Наверное, Хёнджун сказал это не буквально. Должно быть, просто догадка. — Можно мне… можно мне взять с собой одну из фотографий? — вдруг спросил Хёнджун, и Джуён заметил на его щеках влажные дорожки, что блестели в свете свечей.       «Зачем?» — нахмурился Джуён. И в самом деле, зачем же? Фото незнакомого паренька, умершего десятки лет назад, зачем оно ему? Джуён ничего не понимал, в голове была каша, а сердце точно подсказывало, что что-то здесь не так, но он только сказал: — Думаю, Джисок не будет против, если ты возьмешь одну. Только не из альбома, ладно? Здесь есть еще коробка с неприклеенными фотками, давай возьмем оттуда, — а затем добавил: — Думаю, Сынмин тоже не был бы против, если бы ты взял.       Он сказал это нарочно и вопросительно на него уставился, ожидая понятной реакции — удивления, возражения, чего угодно, что было бы объяснимым ответом, — но Хёнджун только расплакался сильнее.       «Почему?» — молоточком стучало в голове. Джуён так и не рискнул спросить: теория происходящего, что родилась в его мозгу — теория о том, что Хёнджун знал Сынмина лично, каким-то образом повстречав его раньше, в его молодости, и при этом пропустил старение к настоящему моменту лет на сорок, а то и больше, кто его знает, — показалась ему совершенно бредовой.       Вместо этого он только вздохнул, сморщив нос от пыли, закрыл альбом в руках Хёнджуна, приобнял его, совсем дрожавшего от слез, и показал, в какой коробке лежали оставшиеся фотографии.       Хёнджун выбрал самую красивую — на ней Сынмин увлеченно толкал палочкой угольки в костре. В альбоме была такая же, но четче и качественнее, но Хёнджуна и в этой все устраивало. — Чонсу был неправ, — сказал он вдруг, вертя в руках фотографию. — Что ты сказал? — переспросил Джуён, но Хёнджун говорил будто бы и не с ним, а сам с собой. — Сынмин никогда не был трусом. Он был дураком набитым, это да, но не трусом. — Что-что? — Трус не сорвался бы с места, бросив все, что нажито, и всех, кто дорог, чтобы уехать в неизвестность, туда, где его, возможно, уже и не ждут. Так только набитый дурак поступил бы. Самый настоящий старый набитый дурак, — утирая слезы, проворчал Хёнджун, но проворчал с теплотой в голосе и какой-то очень различимой горечью — так, как обычно говорят об утерянной молодости старики на закате лет.       И он в самом деле показался вдруг Джуёну намного старше своих лет, старым, как само время, будто его сияющее молодостью, почти детское лицо с запоминающейся улыбкой было всего лишь искуссно сделанной маской, скрывавшей нажитый за столетия ворох страданий и лишений, что таился внутри.       Джуён совершенно запутался, но, так и не задав ему ни единого из совершенно сумасбродных вопросов, что звенели в его голове, задул свечи и увел гостя к Джисоку на первый этаж, пить чай.

***

      Обычно неугомонно болтливый, теперь Чонсу едва-едва находил в себе силы составлять слова в предложения. Даже тогда, у костра, ему не было так страшно сознаваться. Тогда Чонсу твердо знал: что бы он ни сказал, Сынмин все поймет, а иначе для чего нужны друзья? Однако теперь ситуация была несколько иной.       Рядом сидел Гониль-хён, и выражение его лица не сулило ничего хорошего — по крайней мере, Чонсу так казалось. Не имея перед собой видимого собеседника, он, не зная, куда деть взгляд, хмуро пялился в стол. Он то снимал очки и нервно вертел их в руках, то надевал обратно и снова хмурился. Впервые Гониль-хён казался таким неприветливым.       Вся эта ситуация будто умоляла Чонсу заткнуться, и он, по правде, страшно хотел, чтобы входная дверь тотчас же распахнулась, а на пороге возникли остальные члены кружка юных медиумов. Чонсу просто мечтал, чтобы они поскорее вернулись и прервали этот неловкий кошмар.       Как бы то ни было, он продолжал: — Мы с тобой впервые вот так говорим, верно, Гониль-хён? — Получается, — пожал плечами тот. — Я так давно живу с тобой, а у меня даже не было возможности представиться тебе по-людски, — смутился Чонсу. — Да ладно, ерунда, — ответил Гониль бесстрастно.       Говорить с ним было тяжело. Очень трудно. Отчего же? Это же был тот самый Гониль-хён! Тот самый, с которым раньше Чонсу болтал часами!       Неожиданно Гониль оживился, будто о чем-то резко вспомнив, и сказал: — Я проверить кое-что хочу. — Что же?       Вместо ответа Гониль положил на стол обе руки. — Скажем, это игра, — сказал он. — Дотронься до моей руки, до любой, а я должен буду отгадать, какой руки ты коснулся.       Чонсу удивился и расстроился — у них было не так много времени, чтобы еще и в игры играть, но он согласился. Пересел напротив Гониля и осторожно, с трепетом коснулся его правой руки. Гониль нахмурился и ответил незамедлительно: — Правая. — Верно, — подтвердил Чонсу. — Еще? — Давай еще раз.       Заметив, что Гониль покосился на левую руку, Чонсу решил не быть предсказуемым и снова потрогал правую. — Опять правая, — уверенно сказал Гониль. — Как ты угадываешь, хён? — Давай еще один, последний.       Чонсу вошел в азарт и расстроился, что рук у Гониля было всего две. Оба варианта показались ему слишком уж предсказуемыми — сразу догадается. Тронешь правую — догадается, потому что до этого правую трогал дважды. Тронешь левую — догадается, потому что по логике не стал бы трогать правую три раза подряд. Чонсу нахмурился, задумался и, протянув ладонь, осторожно опустил ее Гонилю на щеку.       В ту же секунду Гониль отпрянул, громко скрипнув стулом. — Мы так не договаривались, — строго сказал он, глядя перед собой, точно на Чонсу.       Гониль-хён не угадывал. Он и в самом деле ощущал.       В ту же секунду Чонсу обуял совершенно невыносимый стыд. Кошмар какой, Гониль все чувствовал! Сколько раз Чонсу совершенно бессовестно его касался! Сколько раз засыпал с ним в обнимку, не имея на это никакого разрешения! Гониль все это чувствовал!       Точно подтвердив догадку Чонсу, Гониль сказал: — Так все это время это был ты… — Я? — Я бы ни за что не догадался, что это ты. — Ты о чем, хён? — О твоем прикосновении. Я попросил потрогать меня за руку, чтобы проверить. Когда ты коснулся меня раньше, чтобы дать ребятам знать, где ты находишься, я вспомнил, что уже чувствовал это раньше. Странное такое ощущение, еле уловимое и совсем непонятное, так сразу и не придашь ему значения, если не знать, что в твоем доме живет призрак. Так, значит, ты следил за мной, — сказал Гониль, и выражение лица его из растерянного вдруг стало серьезным. — Я чувствовал это буквально постоянно. Ты следил за мной с утра до ночи. — Прости, хён, — стушевался Чонсу. — В моем положении есть не шибко много других вещей, которыми можно заняться, оттого-то я и стал носиться за тобой по пятам. — И я тебя прекрасно понимаю, — кивнул Гониль с тем же выражением лица. — Но зачем ты… Сколько раз ты трогал меня вот так? — Прости, хён, я знаю, что так нельзя, но я не думал же, что ты все чувствовал! Я привык, что люди понятия не имеют о моем присутствии, и… — И поэтому творишь все, что тебе вздумается? — сказал Гониль, взглянув еще строже.       В общем-то, так оно и было. Чонсу привык ко вседозволенности, обусловленной невозможностью спросить разрешения, и безнаказанности, ведь любое наказание было совершенно невозможным в условиях его бестелесного существования. И раньше-то его это не грызло, но не теперь, когда Гониль-хён так сердился! — И поэтому творю все, что мне вздумается, — подтвердил Чонсу, удивившись даже, насколько виновато звучал его голос из приемника. — Так нельзя, — с укором возразил Гониль. — Я не стану больше, — пообещал Чонсу.       Разговор сам собой зашел в тупик. Теперь Чонсу было еще тяжелее открыть рот и сказать хоть что-то, а ведь он даже не начал! Все будто умоляло Чонсу замолчать, говорило, что то, что он задумал — плохая идея, но он собрался с мыслями и едва было озвучил, что хотел, но Гониль заговорил раньше: — Это же ты вывел меня тогда из леса, да? — Из леса? Когда? — Ты знаешь, когда. Я тогда пришел во второй раз, чтобы извиниться, и принес тебе… — Цветы. Ты нарвал их у соседей, — припомнил Чонсу. — Точно. — Ты еще пообещал посадить на моей могиле что-нибудь, чтоб цвело. — Как потеплеет, посажу. Скоро зима, если посажу сейчас — все погибнет. — Ладно, хён. — Так это был ты или я просто себе надумал? — Конечно, я. Неужто мне стоило бросить тебя посреди леса в темноте? Понятное дело, я тебя вывел. Право слово, я же не мог тебя оставить.       Гониль только закивал головой, совсем не изменившись в лице. Чонсу подумалось, что это воспоминание могло бы растопить лед между ними хоть немного, но ничего не поменялось. Совсем. — Спасибо, что помог найти дорогу, — сказал Гониль негромко. — Ты тогда еще рассказал мне о барабанах, — вспоминал Чонсу увлеченно, — о прошлой квартире и о Джуёне тоже… — Почему ты был там? Я думал, ты привязан к дому, а он очень далеко от… того места, где я об этом говорил, — заметил Гониль. — Не слишком далеко. Вполне досягаемо. Я могу бродить в окрестностях, для меня это не проблема, хотя дальше я бы уже не зашел, пожалуй. А был я там потому, что ты был там. — Почему? Зачем ты все время ходишь за мной? Я понимаю, что тебе скучно, но почему… почему я? Почему, скажем, не Джисок или кто-нибудь еще из соседей?       Голос Гониля звучал тревожно, и его можно было понять. Кому понравится, когда за ним увяжется призрак? Никому, конечно. И хотя для Чонсу это было чуть ли не высшей степенью веселья, Гониль говорил об этом очень огорченно — ему явно не нравилось. — Ты понравился мне, — выпалил Чонсу на свой страх и риск. — Понравился так, как тебе нравится Джуён. — Ты это о чем? — Не заставляй меня повторять, или я сгорю со стыда. Эта старая железяка отлично уловила каждое мое слово. Ты понравился мне, потому я ходил за тобой по пятам и… и поэтому все время хотел прикоснуться. — Зачем ты говоришь мне это?       А Чонсу вообще уже не знал, зачем об этом заговорил. Что-то внутри — очевидно, что-то, что раньше было сердцем, — неумолимо колотилось, и все его тело дрожало. Он сказал это! Это было еще тяжелее, чем тогда, у костра.       Но зачем он это сказал? Теперь ему и самому было интересно. Вот ведь, в самом деле, ляпнул, не подумав! Вроде же договорился сам с собой, что он и Гониль — совсем несовместимые, что оба из разных времен и миров. Это ведь и правда так и было! Зачем Чонсу вообще сказал это? И что теперь? Ничего же не изменится. Все, что чувствовал Гониль-хён по отношению к нему — опаска и какая-то подсознательная неприязнь, даже несмотря на прежнюю дружбу с его могильной плитой. А то, что чувствовал Чонсу… А имело ли это значение? Что это было вообще? Грело, как любовь, но любовью ли являлось? Не зацепился ли Чонсу за первого попавшегося на глаза человека, изголодавшись по вниманию? Зачем Чонсу вообще сказал ему это, если не был уверен? Да и вообще, зачем сказал-то? Чего ждал в ответ? Глупость какая. — Хён, извини, прости меня, — спохватился Чонсу. — Я, наверное, не должен был… — Нельзя же вот так касаться меня, даже если я тебе нравлюсь, — нахмурился Гониль. — Мне не нравится, когда люди так делают. Это неправильно — влезать в чужое пространство, не спросив.       Верно. Совсем неправильно. Хотя Гониль говорил об этом так, будто Чонсу не обнимал его перед сном, а творил что-то совсем уж непотребное, все равно он был прав. Чонсу сразу вспомнился тот самый день рождения Сынмина и то, что тот там натворил. Спросить разрешения на вторжение в пространство Сынмина у Чонсу тогда тоже не было возможности, но он ведь и пальцем его не коснулся, хотя так хотелось, что аж кости изнутри жгло. Не тронул ведь, совесть не позволила. Куда же она растерялась? Чонсу впервые за столько лет захлестнуло таким сильным чувством стыда, что он едва не провалился под землю, туда, где ему было самое место. — Прости, я больше не стану, — пообещал Чонсу еще раз.       Гониль только кивнул и вполне ожидаемо замолчал, не зная, что еще сказать. Где носило остальных? Вот бы они поскорее вернулись… — Кстати, хён, это я виноват, что Джуён не хотел ходить к тебе на занятия, — затарахтел Чонсу, лишь бы молчание не давило на уши. — Он услышал меня в телефоне и страшно испугался. Прости, хён. — Да ничего. — А еще это я виноват, что… что Джуёну понравился Джисок. Я виноват. Их заинтересовала моя история, и они сблизились так быстро, что я и заметить не смог. Прости, хён, и что не дал тебе знать об этом, тоже прости. Если бы дал тебе знать как-нибудь, ты был бы к этому готов и не расстроился бы так сильно. — Знаешь, в чем твоя настоящая проблема, Чонсу? — вздохнул вдруг Гониль куда живее, явно потеряв терпение. — Ты взваливаешь на себя кучу вины. Даже там, где твоей вины нет, все равно взваливаешь. Каким образом ты собирался дать мне знать, что Джуёна увел этот… мальчишка соседский? Ну вот каким образом? Тебя и на ощупь-то ощутишь с трудом, а на слух вообще не слышно! А то, что Джуён тебя услышал… Ты, что ли, нарочно его испугал? Нет? Ну и где в этом тогда твоя вина? Я тебя совсем не понимаю, Чонсу, совершенно не понимаю.       Легче от этого Чонсу не стало, но он притих и стал внимательно слушать — Гониль впервые говорил ему так много. — Знаешь, я очень вдумчиво слушал, когда ты рассказывал о своем Сынмине, — продолжал он. — Знаешь, что я думаю на этот счет? Вы оба хороши. Вы оба — дураки, которые собственноручно все разрушили. Мне обоих вас страшно жаль, честно, безумно жаль, но из того, что ты рассказал, так и получается — вы сами все разрушили. Но ты все равно валишь всю вину на себя! Вот что, Чонсу: ты не виноват в том, что вас поймали. Не виноват в том, что Сынмин уехал, не виноват в том, что он остался один до конца дней, не виноват в том, как сложилась его жизнь. Ты был мертв, Чонсу. Когда он выбирал, как ему жить, ты был уже мертв, как ты мог быть виноват? И что самое бредовое из всего, что ты сказал… — Гониль запнулся, сообразив, что теряет самообладание и повышает голос. — Ты не виноват в том, что он любил тебя. Если считаешь, что виноват в этом на самом деле, то ты, получается, дурак еще больший, чем твой Сынмин.       Чонсу затих, точно вжатый в стул под тяжестью слов, сказанных Гонилем. Нет, он совсем не понимал, о чем говорил. Как это — вины Чонсу нет ни в чем? Быть такого не может. Он же сам, собственноручно все испортил. Гониль ведь сам это сказал, только что. Ерунда какая-то — Чонсу не виноват! Ерунда, да и только. — Не подумай, что я просто так тебя ругаю, — смягчился вдруг Гониль, поправив очки. — Как я и сказал, я слушал тебя очень вдумчиво. Пока ребята отвлекались, болтая с тобой, я все думал, как тебе помочь. Мы ведь собрались как раз для того, чтобы помочь тебе освободиться. Так вот: твоя история — кошмар, самый настоящий кошмар, ее больно слушать, но в ней нет ничего, ни единой зацепки насчет того, что держит тебя здесь. А вот чувство вины, которым ты сам себя завалил с ног до головы… Вот оно, мне кажется, тебя и не отпускает отсюда. Ты винишь себя за все — за свои поступки, за поступки Сынмина, за поступки всех остальных, включая вообще не относящихся к тебе людей вроде Джисока, — а так нельзя. Вина — страшное чувство. Оно кажется мне единственной твоей проблемой. Иначе — ты уж прости, — я понятия не имею, что тебя здесь заперло и как помочь тебе уйти. Прошу, Чонсу, подумай об этом.       Но подумать об этом хотя бы секунду не дала открывшаяся входная дверь. Юные детективы и Хёнджун, негласный глава новоиспеченного кружка доморощенных медиумов, отчего-то с раскрасневшимися глазами и чуть опухшим носом, — заплаканный? — возникли на пороге. Не могли, что ли, вернуться на пять минут раньше? Или позже тогда уж, но не сейчас. Чонсу вздохнул, заметив, что Гониль снова стушевался и больше не планировал с ним говорить.       Убедившись, что разговор окончен, Джисок уселся снова за стол. Хёнджун тоже, печально завертев в руках своего игрушечного зайчика. — Дай посмотреть, а? Он такой смешной, — оживился Джисок, глядя на непропорциональную игрушку в его руках. — Только осторожно, — слабым голосом ответил Хёнджун и нехотя, будто отказываясь расставаться, вложил зайчика в ладони Джисока.       Пока Джисок увлеченно разглядывал это чудо швейного мастерства, Джуён стоял в стороне, делая вид, что чем-то занят в прихожей. Наблюдая за ним, Чонсу заметил, как он подавал знаки Гонилю, пытаясь подозвать его к себе. Гониль понял это не сразу — знаки, надо сказать, были прямо-таки бестолковыми, — но как только сообразил, сразу встал, и тоже, будто бы невзначай, вышел в прихожую. Чонсу последовал за ним. Да, может, он пообещал не таскаться за Гонилем следом, но совсем не обещал не таскаться за Джуёном, так что технически нарушения обещания в этом совсем не было. — Ты чего машешь здесь? — шепотом спросил Гониль, оказавшись с Джуёном вдвоем. — Поговорить хочу, — сказал Джуён как-то нервно. — О Хёнджуне. — О Хёнджуне? А что такое?       Джуён замялся, точно пытаясь подобрать слова. Чонсу оперся на тумбу в прихожей и старался не болтать — боялся, что приемник в гостиной сможет уловить его бормотание и выдаст, что Чонсу опять подслушивал. А подслушать очень уж хотелось. С чего вдруг Джуён так тревожно заинтересовался Хёнджуном? — Как давно ты его знаешь? — спросил Джуён. — Я особо не считал, — Гониль пожал плечами, — года три, кажется. Вряд ли больше. — И как много ты о нем знаешь? — Да что за допрос-то? — Пожалуйста, скажи! — Если честно, то не очень много, — ответил Гониль, призадумавшись. — Хёнджун очень хороший друг, но не особо разговорчивый. Я имею в виду, что о себе он никогда не распространяется. Он просто такой человек — никогда не говорит о себе много. Я знаю о нем минимум: о том, что он переехал сюда из другого города, о том, что он на гитаре играет, потому что мы играли в группе вместе, и так, по мелочи, что он любит есть, чем интересуется и все такое, потому что мы проводим много времени вместе. Особенно, раньше проводили. А что такое-то? Не знаешь, как с ним подружиться, что ли? — Да нет, не в этом дело, — Джуён замотал головой, — да и мы, вроде, поладили уже. Тут другое. Понимаешь, мы… Мы на чердак его отвели только что. — Зачем? — В том то и дело, хён! Он сам попросил, сказал, что хочет увидеть фото Сынмина. Ну мы и отвели его, жалко нам, что ли? Я сидел с ним все время на чердаке, и он вел себя… странно он вел себя, хён.       Странно вел себя? Хёнджун-то? Вот этот тихий мальчишка? Чонсу вскинул брови в удивлении и наклонился вперед, чтобы лучше слышать. — Не пойми меня неправильно, но он говорил о Сынмине так, будто… Я не знаю, хён, я ничего не понимаю! Он говорил так, будто знал его лично. — Ты, я надеюсь, понимаешь, что это невозможно? — спросил Гониль недоуменно. — Гониль-хён, ты не понимаешь! Ты не видел! Хёнджун забрал с собой его фотографию! Зачем кому-то фотография незнакомого человека?       И в самом деле, зачем ему фотография Сынмина? Чонсу хмыкнул негромко и стал слушать дальше. — Когда я заговорил с ним о Чонсу и Сынмине, он расплакался и стал говорить вещи, которые больше не от кого было услышать, — растерянно продолжал Джуён. — Чонсу нам такого не говорил. И Хёнджун вообще сказал, что Чонсу был неправ, представляешь? Что Сынмин был не трусом, а дураком, раз бросил все и умчался сюда, видимо, когда решил сюда вернуться, как рассказывал Чонсу. Но Чонсу ничего не говорил про то, что Сынмин что-то там бросал! Я ничего не понял, хён, но так удивился! А еще он сказал, что Сынмин очень любил Чонсу, что даже когда любить его смысла уже не было, все равно любил. Я его спросил тогда: «Ты так думаешь?» — А он что? — А он мне: «Я знаю». Знает, сказал! Откуда знает? Откуда он может знать такие вещи? — Джуён, я не совсем понимаю… — А я вот совсем не понимаю, хён!       «И я совсем не понимаю», — подумал Чонсу, бросив взгляд в гостиную, на Хёнджуна. Тот смотрел прямо на него, вернее, в пустой дверной проем, точно пытаясь разглядеть, чем заняты Гониль и Джуён и куда они пропали.       Однако беспокойство Джуёна показалось Чонсу очень даже обоснованным. В самом деле, откуда Хёнджуну все это известно? И фотография эта… Зачем ему фотография Сынмина? — Ты что сказать-то пытаешься? — спросил Гониль, нахмурившись. — Говорю тебе: я не знаю, как именно, но Хёнджун точно как-то связан с Сынмином! Я подумал, может, сын, но они с Сынмином совсем не похожи, и вряд ли кто-то просто так звал бы своего отца старым дураком, да и Чонсу говорил, что детей у Сынмина не было, а если были бы, то точно дали бы о себе знать хоть раз. Так что версия у меня одна: Хёнджун знаком с Сынмином лично. Я не знаю, как, но точно знаком. — Джуён, ты понимаешь, о чем говоришь? — Гониль легонько сжал его плечо, чтобы привести в чувство. — Сынмин точно умер задолго до того, как Хёнджун вообще родился. Он же младше меня даже! Такого быть не может! — Если честно, после личной беседы с самым настоящим призраком я уже ничему не удивлюсь, — растерянно пробормотал Джуён. — Что, если Хёнджуну больше лет, чем он говорит? — Говорю же, Джуён, быть такого не может. — А что ты тогда сам об этом думаешь?       Гониль вздохнул, поправив очки, и сложил руки на груди, придав позе серьезности. — Я думаю, ты устал, — теплым, но строгим тоном ответил он, — и я думаю, что тебе пора отдохнуть от всей этой истории с Чонсу. У тебя уже каша в голове, правда. Чонсу больше не один и мы придумаем, как ему помочь. Мы позаботимся о нем, а ты… и твой напарник… вы тоже должны позаботиться о себе.       Слово «напарник» из его уст прозвучало горько и колко, так, что Чонсу даже губы пожал от неприятного ощущения в груди. — Ты мне не веришь, — подытожил Джуён. — Не-а, не верю, потому что ты говоришь откровенную ерунду, — улыбнулся Гониль.       Чонсу же задумался. Он понимал Джуёна — что-то тут и в самом деле было не так и наводило на такую мысль, ведь судя по словам Джуёна, Хёнджун знал такое, о чем даже Чонсу понятия не имел. Но и Гониля он тоже понимал — не может такой молодой человек из плоти и крови жить столько лет, чтобы застать Сынмина еще при жизни. Вот не может, и все тут. Был бы другом Гониля седой бородатый старик — это другое дело, но Хёнджун с этим его совсем детским личиком… Нет, совсем не вяжется.       Когда Гониль и Джуён вернулись в гостиную, Чонсу уселся рядом с Гонилем за стол и уставился на Хёнджуна долгим, непонимающим взглядом. Глядел на его заплаканные глаза и на игрушечного зайчика, которого он вертел в руках. Думал обо всем, что сказал Джуён, хотел было даже поболтать с Хёнджуном лично и расспросить обо всем, но так и не решился — в самом деле, предположения у Джуёна были, может, и логичными, но донельзя бредовыми. — Чонсу-хён, ты еще здесь? — осторожно поинтересовался Джуён, уложив на стол конверт, от одного вида которого Чонсу точно в узел скрутило. — А что, я тебя утомил? — попытался отшутиться он, но прозвучал натянуто, а дурацкий приемник исказил его голос настолько, что прозвучал он грубо и, откровенно говоря, гадко. — Нет, я просто хочу сдержать обещание. История в обмен на письмо — мы так договаривались. — Прежде, чем мы откроем… — отозвался вдруг Гониль, заставив всех обратить на него внимание. — Я хочу извиниться перед Чонсу за то, что вел себя как дурак. — Полно, хён, все в порядке, — отмахнулся Чонсу, смутившись. — Любой на твоем месте не поверил бы.       И не мог ведь Гониль-хён сказать это пару минут назад, когда они были наедине! Нужно же было обязательно при всех! Теперь не простить не получится — висит обязательство перед всеми присутствующими. Чонсу-то не злился, а если злился бы и не хотел прощать? — Открывайте уже этот конверт скорее, — нетерпеливо пробубнел Джисок.       Чонсу взглянул на конверт снова. Краешек, надорванный Джисоком еще тогда, на чердаке, манил дернуть его посильнее и оторвать совсем. — Может, не стоит делать это сегодня? — предложил Гониль. — Чонсу устал, наверное. Может, откроем в другой раз? — Открывай конверт, Джуён, — отозвался вдруг Хёнджун, и голос его показался Чонсу непривычно чужим, очень печальным.       Пока Чонсу вновь задумался, что же не так было с Хёнджуном, и старался не смотреть на прекрасного господина Ку, с которым разговор вообще не задался, Джуён осторожно открыл конверт, а когда увидел содержимое, нахмурился. — Здесь еще один! И письмо… — недоуменно воскликнул он.       Конверт, лежавший внутри конверта, Джуён отложил, и взял в руки письмо, сохранившееся просто фантастически, написанное на какой-то уж больно современной бумаге, так что Чонсу подозрительно сощурил глаза и свел брови, внимательно слушая. Он не рвался подглядывать в текст — знал, что как только увидит своими глазами родной почерк, сразу потеряет контроль. Мало ли что может случиться. В тот раз, когда Джисок показал Джуёну надпись на ступеньках, сделанную тем же почерком, Чонсу отчаянно рыдал в лесу, пока не выбился из сил. — Знаешь, наверное, и хорошо, что прошлое письмо до тебя не дошло, — зачитал Джуён торжественно и запнулся: — Прошлое? Какое такое прошлое? Вот это, в другом конверте? — Наверное, кто его разберет, — Чонсу пожал плечами.       Джисок, к которому второй конверт лежал теперь ближе, пожал плечами и открыл его, чтобы проверить. Чонсу все-таки не сдержался и подсмотрел в лист — желание было сильнее здравого смысла. Текст на листе был написан излишне размашисто, точно в спешке, криво, коряво и кое-как. Воспитанный в строгой семье, Сынмин никогда так не писал. Почерк у него всегда был размашистый, но аккуратный, не такой, как здесь. — Никогда не ищи меня. Я делаю это, чтобы тебя защитить. Позаботься о дедушке за меня и никогда меня не ищи, — прочитал Джисок и с грустью в глазах замер. — Ну? Чего застыл-то? А дальше? — сказал Джуён в нетерпении, но взглянув в лист в руках Джисока, удивленно вскинул брови. — А тут больше ничего нет, — Джисок пожал плечами. — Чонсу-хён, ты понимаешь, о чем тут речь? — День, когда он уехал, — сразу догадался Чонсу. — Он не хотел, чтобы ты его искал? Почему? — Потому что пытался защитить, написано же, — проворчал Джуён. — От чего вот только?.. Чонсу-хён, есть идеи? — Может, он пытался защитить меня от злой молвы? Ведь если мы порознь, о нас не выйдет судачить так, как если мы вместе, — предположил Чонсу. — Может, — задумчиво протянул Джуён. — Может, со вторым письмом понятнее станет? Он же зачем-то сложил в конверт оба. — Я подумал, может… Может, мы оставим это письмо здесь открытым, чтобы Чонсу мог сам его прочитать? — предложил Джисок. — Ну, это вроде как очень личная вещь, все дела… Наверное, хёну неловко будет, если мы начнем читать. — Ничего, не нужно, — отмахнулся Чонсу. — Вы все здесь мои друзья, мне нечего от вас скрывать.       Отчего-то Чонсу тут же пожалел, что такое ляпнул. Дружба — это дело все-таки обоюдное. Сразу называть друзьями людей, которые проявили к тебе каплю живого внимания — это издевательство над собой же. Чонсу громко вздохнул, зашипев из приемника раздосадованными помехами. — Тогда я читаю, — пожал плечами Джуён и начал заново: — Знаешь, наверное, и хорошо, что прошлое письмо до тебя не дошло. Я догадался, почему именно, но все же хорошо, что ты его не увидел. До чего оно сухое и смятое, просто отвратительное. Я ведь даже не попрощался и не объяснился. Тогда мне почудилось, что так будет разумнее, что если дам волю чувствам хотя бы на бумаге, то ни за что уже не соглашусь уехать. А было нужно. — «Было нужно»… — с досадой перекривлял Чонсу, забыв, что его слышали все присутствующие — Джисок с трудом сдержал смешок и Джуён запнулся, с укоризной взглянув на то место, где сидел Чонсу, хотя и его уголки губ видимо дернулись. — Соберись, Чонсу-хён, мы здесь серьезными вещами занимаемся, — сказал он и продолжил: — Совсем недавно я вернулся сюда в надежде найти тебя и все объяснить. Я был уверен, что ты дашь мне шанс все исправить, пусть это было глупо и совсем эгоистично. Клянусь, я ничего не знал о пожаре до того самого дня, когда приехал сюда за тобой. Да-да, мы это уже слышали, — вставил Джуён, потер нос и зачитал дальше: — Я сделал все, что мог, чтобы уберечь тебя, и все равно не уберег. — Получается, это письмо он оставил здесь уже когда приехал обратно, — нахмурившись, пробормотал Джисок, озвучив возникшую в голове мысль. — Я не стану оправдываться перед тобой и объяснять, почему я так поступил. Чем старше я становлюсь, тем бессмысленнее мне кажется все, что я делал. Ты уже не увидишь это письмо, но я расскажу тебе, что со мной было после того, как я уехал. Мне кажется, будь ты жив, ты хотел бы знать, — Джуён снова остановился и вздохнул. — Да он бы в обморок упал, если бы узнал, что мы сейчас тебе это читаем! — Не отвлекайся, — одернул его Гониль, с серьезным видом поправив очки. — Ладно, не буду, — спохватился Джуён. — Меня увезли в город, в котором родилась моя мать. Серый, невзрачный городишко, до которого мне не было никакого дела. Я был разбит. Не было ни дня, чтобы я не вспоминал о тебе. Поначалу было совсем тяжело. Память о тебе была слишком живой, и я все никак не мог оправиться и осознать, что я сделал. Я был уже на другом конце страны, но мне казалось, что если я выйду из дома, то привычно встречу тебя во дворе. Чонсу-хён, это правда слишком личное, может, прочтешь сам?       Чонсу отказался — ему было страшно читать это одному. — Как знаешь, — Джуён продолжил: — Родители, видимо, видели, что я не мог выбросить тебя из головы. Притащили в дом девчонку и пытались ее мне сосватать. У них почти получилось — я встречался с ней, чтобы они отстали, но совсем недолго. Она была очень хорошей, но не была тобой. — Значит, он все-таки не был один, — подытожил Джисок. — Это хорошо, — сказал Чонсу. — Сынмин не был из тех, кто хорошо переносят тяготы в одиночку. Хорошо, что у него была кто-нибудь рядом. — Я думал, тебя это расстроит, — удивился Джуён, отвлекшись от письма и вновь взглянув приблизительно на Чонсу. — Самую малость, — ответил Чонсу и соврал, потому что от обиды у него ощутимо закололо в груди. — Но это ничего. Для него, поди, тогда это был лучший выбор.       Джуён пожал плечами и зачитал дальше: — А позже я встретил другого человека. Это был мальчишка младше меня лет на десять, а то и больше. Он стал моим самым близким другом. С ним мы прожили бок о бок еще десять лет. Он был хорошим человеком и всегда обо мне заботился. Я плохо обращался с ним, не хотел, но все равно обращался плохо, а он все равно не бросал меня ни на день, — Джуён потер нос снова. — Смотри-ка, Чонсу-хён, был кто-то еще… — Чудно, — ответил Чонсу, стараясь скрыть звон досады в голосе. — Хорошо, что он не был один. Славно, что… что о нем заботились. — Он напоминал мне тебя временами. Вообще-то, он был совсем на тебя не похож, но временами вел себя настолько подобно, что я просто терял голову. Ты поладил бы с ним, если бы встретил. Поладил бы так же, как и я. Он был очень хорошим. Ты гляди, хён, как долго о нем рассказывает. О той девушке всего пару слов было, а здесь… — Читай-читай, не отвлекайся, — легонько пнув Джуёна под столом, шикнул Джисок. — Он всегда звал меня… — Джуён запнулся вдруг и как-то растерянно бросил взгляд на Хёнджуна. — Он всегда звал меня… — еще раз взглянул на него непонимающе, — …старым дураком. Старым… дураком? Да ну нет, слушайте… — Джуён будто попытался что-то сказать, но словил на себе раздраженный взгляд Джисока и продолжил читать, будто ничего не случилось. — Он всегда звал меня старым дураком. Почему-то это в нем было так похоже на тебя. Мне казалось, знай ты меня взрослого — и звал бы меня точно так же. Я всегда был тем еще дураком.       Чонсу тоже взглянул на Хёнджуна — вспомнилась подслушанная беседа в прихожей. Слова Джуёна будто бы обретали еще больше смысла, и в то же время окончательно его теряли. По такой логике, Хёнджуну сейчас должно было быть больше сотни лет, а если так, то что Хёнджун такое? Чепуха, да и только! Кто он, в таком случае? Застрявший здесь, как сам Чонсу, дух? Нисколько. Хёнджун был человеком из плоти и крови, все видели его, слышали и ощущали. А вот люди столько не живут, это уж точно. — Я поступил с ним еще хуже, чем с тобой: тебя я оставил, чтобы защитить, а его я променял на шанс увидеть тебя еще раз. Получается, Сынмин оставил его, чтобы вернуться за тобой, хён, — нахмурился Джуён, снова почесав нос — конверт, что ли, был пыльный? — Мне кажется, Сынмин все-таки не был один, — добавил Джисок задумчиво. — Я имею в виду, что он говорит совсем не о друге, не находишь? — И зачем ты это говоришь? — Чтобы ободрить Чонсу-хёна, конечно, — невозмутимо ответил Джисок.       Чонсу не слишком понимал, как факт того, что любовь всей его жизни могла любить кого-то другого, мог ободрить его, но воспринял это с благодарностью, как заботу. — Смотри, как он сравнивает их. И как вот здесь говорит, что «променял его на шанс увидеть тебя еще раз». Точно тебе говорю, что-то там было! Никакая это не дружба. Дружил бы — уехал бы искать Чонсу, и все. Молча бы уехал и вообще бы внимания на это не обращал. А для него, смотри, это явно трагедия. Говорит, «променял», а значит, дорожил так же, как тобой, Чонсу-хён, — продолжил Джисок, явно проведя зачем-то в голове целое расследование. — Почему ты так уверен, что это была никакая не дружба? — спросил вдруг Хёнджун.       Чонсу снова взглянул на него — тот ласково вертел в руках игрушечного зайчика, то и дело почесывая его за огромным ухом. — Да не знаю, — Джисок хмыкнул и пожал плечами. — Не говорят так о друзьях, и все. Сынмин точно его любил. — Вряд ли, — Хёнджун замотал головой и уставился в стол. — Ну и дурак ты, Джисок, — фыркнул Джуён, не обратив на Хёнджуна внимания. — Ты хоть бы, я не знаю, не озвучивал это вслух! Это, по-твоему, называется «ободрить»? — А как еще это называется? — совершенно серьезно удивился Джисок. — Я пытаюсь сказать, что Сынмин пытался быть счастливым. Его явно не радовало то, что он должен был уехать, но он пытался жить дальше, понимая, что ничего изменить не получится. Скажи, Джуён: зная, что твоего любимого человека оторвали от тебя и засунули куда подальше на другой конец планеты, тебе бы было легче знать, что он всю жизнь был одинок и несчастен, или что пытался жить жизнь так же, как и все, чувствовать радость, быть любимым, например, любить кого-нибудь в ответ, быть живым, в конце концов? Вот тебе, лично тебе, было бы легче жить, зная, что он счастлив или несчастен?       Эта мысль была куда глубже, чем Чонсу мог ожидать от такого с виду несерьезного человека, как Джисок, поэтому он в очередной раз прикусил язык, осознав, как сильно его недооценивал. И он, Джисок, был прав, кстати. Когда Сынмин вернулся совершенно один, закованный, замотанный в это одиночество, точно в кокон, Чонсу был уверен, что так было всегда и винил в этом себя. Теперь же, если так подумать, получалось, что Сынмин и впрямь не был совершенно несчастен и одинок абсолютно всю свою жизнь, а факт ответственности за его одиночество по возвращению сюда лежал вовсе не на Чонсу — Сынмин ведь сам решил сжечь все мосты и вернуться. Это… да, наверное, это и в самом деле слегка успокоило Чонсу, сбросив с души ощутимую часть груза вины, которая, впрочем, вернулась сразу же, стоило вспомнить, что даже если Сынмин и был счастлив там, то бросил все как раз-таки ради Чонсу, который к тому времени уже бесчисленное количество лет слонялся призраком по дому от стены к стене. — Джуён, давай дальше, — вздохнув, попросил Чонсу. — Не забывайте, что он может устать, поспешите, — на правах главного медиума напомнил Хёнджун. — Силы у него не бесконечные же. — Да, простите, — спохватился Джуён и зачитал: — Я поступил с ним еще хуже… Так, погоди, это уже было… А, вот! Я всю дорогу домой думал, что сказать тебе. Мне казалось, ты тут же меня отругаешь. Казалось, и на порог не пустишь. И хотя я волновался, я был счастлив вернуться. В тот день я осознал, что мне нигде больше не найти свое место — оно всегда было, есть, и будет там, где ты. — Красиво сказал, — мечтательно протянул Джисок. — Не встревай, — мягко одернул его Джуён. — А когда соседи сказали мне, что я больше тебя не найду, я растерялся. Нафантазировал по дороге, как все-все-все тебе объясняю, а ты сердишься недолго, ворчишь на меня еще с пару недель — и вот мы снова прежние, беззаботные дети, не представляющие жизни друг без друга. А тебя, оказывается, больше нет, и найти тебя не выйдет. — Чонсу-хён, ты в порядке? — спросил вдруг Хёнджун, едва не перебив.       Если это можно было назвать порядком, то Чонсу был в порядке и даже в полном. Наверное, сказалась компания людей рядом. Читай он это один — и его тут же расплющило бы под грузом эмоций. И почему они не остались там, в прошлой жизни, вместе с его телом? Гадость какая. Но свое удовлетворительное состояние Чонсу подтвердил почти твердо уверенным мычанием в приемнике, хотя воздух вокруг будто снова пахнул горящим керосином, а обжитая Гонилем гостиная точно заново утонула в дыму, заставлявшем легкие гореть изнутри. Теперь внутри так жгуче горели только вина, стыд и досада, скорбь по утраченному и невыносимая тоска, но все это почему-то пахло для Чонсу одинаково — дымом горящего керосина. — И вот я здесь. Я совсем взрослый. Ты бы удивился, увидев меня сейчас. Я и сам порой себя не узнаю. Я здесь уже некоторое время, но не могу заставить себя пройтись по нашим местам. Тяжело осознавать, что после моего отъезда они больше ни разу тебя не видели. — А ведь нашел бы меня, если бы прошелся хоть раз, — вздохнул Чонсу. — Он правда не был там ни разу? — спросил Гониль, наверное, имея в виду мрачную каменную плиту посреди леса. — Ни разу, — подтвердил Чонсу, — он не мог прийти. — Теперь я скучный взрослый, как раз такой, какими мы с тобой никогда не хотели стать. Ты не стал, а мне довелось. Я работаю на фабрике, каждый день таскаю железо по цехам. Прихожу домой, засыпаю, а затем просыпаюсь снова, чтобы снова пойти на фабрику. Ты знаешь, я сел за это письмо, чтобы рассказать тебе, как я живу, но мне и рассказать-то тебе нечего. Вот так. Иногда мне кажется, что будь ты рядом — все сложилось бы совсем иначе. А иногда кажется, что ты бы на это совсем не повлиял. Не пойму никак, это я не умею жить без тебя или не умею жить вовсе? — Черта с два я бы понял, о чем он вообще говорит, не приглядывай я за ним и не таскайся хвостом! — фыркнул Чонсу и пояснил: — Он никогда не умел толково говорить, а если пытался выразить что-то, будь то тяготы душевные или радость, то выражал прикосновениями. Тайными такими, незаметными для других, но жутко красноречивыми. Письма такое не расскажут. — Наверху в моем доме кто-то собрал целый склад наших с тобой вещей. Дедушка, наверное. Превратил чердак в настоящее место памяти о нас. Наверное, ему нас не хватало. Знаешь, я взрослый человек, мне много лет, а я только сейчас впервые понял, что я предал дедушку так же, как и тебя. Ни разу совесть за это не грызла, а должна была. — Хён, ты понимаешь, о чем здесь? — спросил Джисок задумчиво. — Не совсем, — признался Чонсу. — Господин О души в Сынмине не чаял, он бы не злился на него, что бы ни случилось. Он не был зол, когда я видел его в тот день. Расстроен, но не зол. Когда я решил, что Сынмин предал меня, злость во мне так и клокотала. Если бы господин О считал поступок Сынмина предательством, он бы тоже злился. — Кажется, не один ты здесь любишь накручивать и винить себя почем зря, — хмыкнул Гониль. — Я пишу это письмо на чердаке, который сохранил дедушка. Вокруг меня — все то, чем я дорожу. Сегодня я вижу это все в последний раз. Я не бывал в наших местах ни разу с того дня, как вернулся, не только потому, что мне тяжело, но и потому, что у меня нет никакого права там находиться. Это место другого Сынмина, не мое. У него, любившего тебя так сильно, есть право быть там, а вот мне, старому дураку, любящему тебя точно так же, путь туда навеки закрыт. — Говорю же, что вы два сапога пара, — Гониль грустно улыбнулся. — Так же и с чердаком. Здесь все, что когда-либо было с тобой связано. Я часто прихожу сюда, но я этого не заслужил. Мне стыдно смотреть тебе в глаза на фотографиях. Память, которую хранят все эти вещи, — я предал ее раньше. Я нарушил все данные тебе клятвы и разбил все обещания. Это я тебя не уберег. Если бы я не уехал, все было бы совсем иначе, но у меня не было выбора. Тогда мне казалось, что я поступаю правильно, но знай я, что это тебя убьет, я бы скорее умер сам, чем поступил бы так снова. — Да, верно, Гониль-хён, мы два сапога пара, совершенно на один покрой, — ответил Чонсу, заметив краем глаза, что Гониль снова хотел что-то сказать. — Но уже ничего не попишешь. Внизу, под люком, уже стоят инструменты, чтобы заделать вход. Я сюда больше не вернусь. Я, О Сынмин, ухожу пожинать то, что посеял. А он знаток в разведении драмы, конечно, — хмыкнул Джуён тихонько. — Когда-нибудь мы обязательно встретимся с тобой снова. Если сможешь простить меня, я все-все тебе объясню и никогда больше не оставлю. Я даю тебе еще одно обещание — когда попаду туда, где ты сейчас, то непременно найду тебя во что бы то ни стало.       Закончив, Джуён положил письмо на стол и накрыл ладонью. Казалось, даже вечно искрящиеся глаза его вдруг помрачнели. — Он так и не нашел меня, — почти прошептал Чонсу так тихо, что приемник едва смог уловить, и добавил громче: — Он не смог меня найти. Конечно, не смог! Конечно, он не смог! Почему же, скажите на милость? Все потому, что я застрял в этом проклятом доме! Мы разминулись даже здесь! Все потому, что меня угораздило застрять здесь на столько лет!       Внутри бурлила самая настоящая злость — Чонсу давно не чувствовал ее так ярко, — но за ней скрывалось совсем другое чувство, гадкое и вязкое, горькое на вкус — глубокая досада, да такая сильная, что хотелось на стены лезть от безысходности и отчаяния. Чонсу чувствовал, как противная смесь этих чувств копошилась в теле, словно черви — хотелось вцепиться в грудь ногтями и содрать кожу пластом, чтобы выпустить их наружу. — Почему ты… Джуён, почему ты молчишь? — едва взяв себя в руки на полуслове, спросил Чонсу. — Читай дальше, скорее читай дальше! — Хён, здесь больше ничего нет, — робко ответил Джуён, показав Чонсу письмо, которое заканчивалось ровно теми же словами, на которых он замолчал. — Быть не может! — Чонсу в порыве попытался выхватить лист бумаги из его рук, но пальцы только скользнули сквозь него и он растерянно на них уставился. — Быть того не может! Взгляни в конверт, там наверняка есть что-то еще! — Ничего, — доложил Джисок, проверив конверт еще раз. — Не может быть! — Чонсу стукнул кулаками сквозь стол, почувствовав, как его передернуло, когда он ощутил текстуру древесины внутри своих рук. — И это все? Все, что он посчитал нужным мне сказать? Пару строк о том, с кем ему было весело без меня? Он даже извиниться передо мной не удосужился! — Хён, он явно сожалел, — осторожно возразил Джуён. — Ты сам сказал, что со словами у него было не очень. Он просто не смог подобрать слов, чтобы… — Ах, чушь, чушь собачья! — Чонсу резко встал, беззвучно пнув ногой стул, что так и остался стоять на месте. — Чего ради он вообще оставил это письмо? Чтобы посмеяться надо мной? Ничего, кроме того, с кем он водился и где работал! Совершенно ничего! Я до сих пор не знаю, какого черта он сбежал в тот день, а он даже не извинился! Да если бы у него была хоть капля совести, если бы он сожалел на самом деле, ему бы было что сказать!       Чонсу не сразу заметил, что половину последнего его возражения никто не услышал — приемник вдруг стих, а все присутствующие разом обернулись на Хёнджуна, чей палец все еще касался кнопки выключения. — Ты что сделал? — недоуменно отозвался Гониль, первым нарушив нависшую от неожиданности тишину. — Ты… Да как ты… Как ты смеешь отключать меня в моем собственном доме? — выпалил Чонсу со злости. — Хватит, — сказал Хёнджун, — хватит на сегодня. — Как чудно вы устроились! Теперь можно болтать со мной, пока это весело, а как только я становлюсь неудобен, можно просто отключить мне звук! — Что, просто вот так отключишь? Даже о деревяшку три раза не постучишь? — язвительно встрял Джисок, явно вспомнив, как Хёнджун обращался со спиритической доской. — Что не так с тобой, Хёнджун? — с трудом подобрав слова, сказал Джуён, и было видно, что он едва сдерживал себя, чтобы не начать задавать другие вопросы, что вертелись на языке. — Говорю вам, хватит, — настойчиво повторил Хёнджун. — Разве вы не видите, что он устал? Я прошу вас, хватит его мучить.       Если уж говорить честно, стоило ему упомянуть усталость — и Чонсу и впрямь ощутил наконец, что у него больше не было сил, а голова раскалывалась так, будто он снова был живым и только что вновь полетел с лестницы вниз головой. Его собственная история, куча воспоминаний, письма Сынмина — слишком много всего и сразу. Он чувствовал, как его трясло — не только от бури эмоций, но и от самого настоящего изнеможения. — Чонсу-хён, — Хёнджун повернулся к тому месту, где сидел Чонсу и как-то случайно вышло, что попал взглядом почти точно ему в глаза, — тебе нужно отдохнуть. Я не знаю, могут ли призраки спать, но сон бы тебе не помешал. Пожалуйста, иди к себе, закройся ото всех, побудь в тишине. — Теперь меня в моем собственном доме еще и спать выгоняют, — проворчал Чонсу, но возражать не стал. — Мы пока попробуем подумать, как помочь тебе в твоей ситуации, — добавил Хёнджун. — Иди, все будет хорошо.       А что вообще хорошего может быть? Что вообще будет дальше? Но у Чонсу не было сил думать. Полыхавшая внутри злость вдруг разом стихла, будто выжгла внутри все, чем могла подпитаться, а в мыслях стало тихо, как в подземелье — Чонсу даже силой не мог заставить их снова зазвучать. Наверх он поднялся молча.       Был ли какой-то шанс на успех этой затеи? Чем могут помочь ему эти заигравшиеся в следопытов дети? Чонсу попытался подумать об этом, прежде чем провалился в вязкий и очень тревожный сон. Он затянул его, точно болото, стоило ему рухнуть на кровать в гостевой — не стал идти в комнату Гониля, усвоил урок. Сон в самом деле был кошмарный — Чонсу снилась несусветная жуткая ерунда, — но даже в нем он почувствовал себя куда лучше, чем расковыривая старые раны в кругу новых друзей.       Чонсу не нужен был сон — призраки ведь не устают физически, — но он и впрямь стал отличной возможностью побега от всего того, что душевно его измотало. Вот только что будет завтра, когда он проснется?