Браслет

Когда Она ушла, от нее остался только браслет. Он лежал на комоде, который сразу же заполнили другим, новым тряпьем, и никто не находил в себе достаточно смелости прикоснуться к блеклым белым камням на стальной цепочке. Так браслет и оставался нетронутым. I. Браслет оставался нетронутым и тогда, когда окна заколотили досками, стены позеленели от темноты и гнили, а воздух почерствел от духоты. Неизвестная болезнь пророкотала над Городом, заполонила тесные улицы, а после нехотя отступила — но ей достаточно было и того немногого, что Городу пришлось ей отдать. Тогда все семьи дома, в котором хранился браслет (правильнее было бы сказать «все уцелевшие семьи дома», но от тех, кто не уцелел, и следа не осталось, будто и не существовало их вовсе), выдохнули разом; разом их дом, как и другие дома по соседству, скинул с себя оковы из трухлявых досок и грязных тряпок. Чума растворилась. Хотя некоторые поговаривали, что это была лишь первая вспышка; они же молча предполагали, что, раз была первая, то будет и вторая. Девочка Шура наблюдала, как взрослые срывали доски: оконные рамы пустели, становились непривычно яркими — дыры в стене. Так странно… Шура не помнила, как она попала в этот дом. Она просто существовала здесь всегда, и всегда помнила непонятную болезнь, о которой со строгостью в голосе рассказывала мудрая тетушка Эля. Теперь все это порушилось — и так порушился старый, привычный мир. Тетушка Эля любила рассказы о призраках, и Шура подумала, что, наверное, они все теперь стали просто призраками в новом, стремительно меняющемся мире: она, тетушка Эля, Шурик и почему-то — браслет на комоде. Шурик тоже был слишком мал, чтобы помнить жизнь до болезни. Они с Шурой не знали даже своих имен, потому придумали и присвоили себе одно. Их и правда было не отделить друг от друга, пока продолжался карантин, а теперь дом вдруг открылся. Шурик напряг все сознание в попытке вспомнить, что было там, в настоящем мире: там, за дверьми. Там жили другие дети, там жили слухи, там жили истории — там жило все. Оживало такое, о чем подумать не страшно — ничего не страшно после такой болезни, утверждала тетушка Эля — но необычно, дико как-то. Часы пробили полдень четверга. Шурик сидел, уткнувшись виском в стену комнаты, и слушал, как трещали старые доски, когда их бросали на каменную мостовую. Ногтем он соскабливал штукатурку — неосознанно. Шура стояла в дверном проеме и наблюдала за ним. Свой пустой взгляд Шурик обратил в сторону комода, у которого детям разрешали трогать только один, самый нижний ящик. Шурику и не надо было больше, а Шура часто грустила: ведь она дотягивалась куда выше, видела свое отражение в зеркальце на столешнице — какой же был в этом смысл, если все равно нельзя? Шура подумала об этом и снова взглянула на Шурика. Нет, он смотрел не на комод, а куда-то гораздо дальше. Или не смотрел вовсе. Ничего не видел. — Ты чего? — Шура подошла к Шурику и положила руку ему на плечо. — Ничего, — буркнул Шурик; заметил в руках подруги шкатулку. — Что это у тебя? Шура вытянула руку. Это была треугольная — углы округлые — зеленая шкатулка с узором в виде трав на крышке. Шурик попросил открыть. Внутри было пусто. — Тетушка Эля подарила, — кивнула Шура. — Странно, — Шурик отложил шкатулку. — Я видел такую же… Они пропали куда-то недавно. Мужчина и женщина, они еще постоянно кутались в шали и кашляли за стеной. Помнишь? — Не помню. Шурик вздохнул. Шура села на пол. Шкатулка лежала перед ними; в ней осталось только три беловатых песчинки. Можно было спрятать там все что угодно — да нечего. — Ты знаешь, что на улице? — тихо спросил Шурик. — Нет, — Шура покачала головой. — Но скоро мы узнаем. — Я уже послушал тут. Там бегают другие дети. И у них много всяких диковинок. С ними играют. — Как здорово! Можно складывать сокровища в шкатулку. — Чтобы получить сокровища, надо их выменять. Просто так никто не даст. И нам и менять нечего. За окном работали взрослые: весело скидывали обломки досок и обрывки тряпок в кучу. Вечером будет костер. Во время болезни тоже жгли, но вот веселья в этом никакого не было. А теперь, быть может, и детей позовут… Шура взглянула на шкатулку — и тут ее осенило. — Знаешь, взрослые часто выкидывают что-нибудь очень нужное. — Хм… Из дома красть плохо. Предлагаешь вылезти в город? — А то! — радостно воскликнула девчонка. — Тетушка Эля не пустит далеко. — А мы ей ничего и не скажем… — Заблудимся же! — Неправда! Она мне рассказывала, что это за город. И я все-все помню. Есть река, она называется Горхон, и от нее через город протягиваются две речки поменьше, Глотка и Жилка, а в степи они становятся болотами… Так, почти вслепую, дети принялись открывать такую новую жизнь. В новой жизни можно было выходить из дома и дышать там свежим воздухом. Он, правда, насквозь пропитался твирью и потому горчил на кончике языка; а если совсем близко к степи подойти — там и глаза слезились, и ветер бросал в уши… всякое. Шура и Шурик так далеко не забирались, но рассказы других детей слушали с удовольствием. Ладить с другими вообще оказалось очень приятно и легко. Шура и Шурик и не задумывались до этого, что многие провели свою жизнь в карантинном заточении — а тут и поняли, что другие дети такие же: боялись того же, думали, в общем-то, о том же. Просто иногда находились постарше и посмелее. Тетушка Эля заметила, что это слишком взрослые размышления для такой девочки как Шура. Уже следующей осенью дети открыли зеленую шкатулку и с гордостью обнаружили, что сокровищ заметно прибавилось. Теперь они владели двумя орехами, тремя иглами, пуговицей и даже мотком нитки. Еще через два года в коллекции появилась стальная вилка… К пятой осени после окончания карантина Шура и Шурик приберегли в шкатулке: серебряное колечко, бусы из камней и прочих мелочей, двенадцать иголок, два ореха, горсть монет, склянку с таблетками, клочок бумаги с тавро и бритву. Каждая из вещей была не просто так. Бритву Шурик выиграл в поединке. Это была такая игра; они играли не то в быка, не то в круг Суок — но главное, что Шурик обыграл Подвального. Подвальный был из старших. Его все уважали, а он уважал всех. Из уважения Подвальный подарил бойкому Шурику бритву: соседи в доме сказали тогда, что это дешевая безвкусица, поломанная в нескольких местах, но Шурик долго не хотел ее из рук выпускать. Складывал — и прижимал ее к себе, крепко-крепко, будто вот-вот — и в душу себе затолкнет этот символ собственной смелости и силы. Раскрывал, рассматривал, как зубрится лезвие, затем вздыхал, затем снова складывал. Шура замечала, как у него пробегало это слово по языку: «Победа». Тавро детям нарисовал Степняк, сын мясника. Он читать и писать толком не умел, но очень красиво, необычно рисовал. Бывало, шли они по улице, находили бочонки с краской, и ту же усилиями Степняка на стенах и вообще всех поверхностях повсюду появлялись линии: линии соединялись в узоры, узоры — в образы, и образы плясали по стенкам и вообще всем поверхностям в головокружительном танце. Однажды дети принесли Степняку клочок бумаги; он сморщил лоб, задумался немного; а потом изобразил им какой-то значок. Пояснил, что это такая письменность, тавро, и что у символа есть свое значение. А потом исчез. Ни Шура, ни Шурик — никто его больше не видел. Склянку с таблетками они нашли, когда гуляли по другому берегу. Тетушка Эля никогда не разрешала уходить далеко от дома, но дети и так не раз это правило нарушали — а тут и на набережную другую посмотреть интересно было. На той набережной Шуре и Шурику понравилось больше: гулялось и дышалось свободнее. По ней же набрели на странный особняк, огороженный кустами. Шура как-то сразу определила, что это ветки верб. Они погуляли вокруг немного — слишком уж красиво и необычно — а потом, уходя, заметили блеск чего-то в глубине зарослей. Они продрались сквозь сухие ветки-палки кустов. Под окнами особняка валялась бутылка, доверху набитая таблетками. Дети осмотрелись по сторонам; никого рядом не было; ничья, что ли; и сунули находку в сумку. Горсть монет они случайно заработали. Все началось с того, что одним ранним утром дети проснулись от странного звука. Ночь еще не дотемнела за окнами, все в доме спали, а Шура и Шурик слышали, как бьется что-то об стену с лихим свистом и звоном. Догадались: это в окно ломились. Дети открыли — там, на улице, стоял странный парень с белыми волосами. Его рубашка порвалась на локтях, ободранные штаны еле прикрывали колени, а носок одной туфли даже оказался протерт до дыр. Он попросил о помощи: мол, от солнца он умирает, а оно вот-вот должно было взойти. Он просил об укрытии — и дети послушно отворили ставни. Незнакомец поблагодарил их и влез через окно. Протянул детям наполовину полную бутыль и быстро скрылся на втором этаже. Больше Шура и Шурик его не видели. Шурик, правда, утверждал, будто заметил, что у незнакомца глаза были красные, как у степной твари — Шура и сама что-то такое припоминала, но паниковать не хотела. Днем дети вышли с бутылкой на улицу. Они так и не успели проверить, что же в нее налили. Трагик из городского театра выхватил из их сумки бутыль прежде, чем дети успели хоть что-то сообразить. На месте «пропажи» они обнаружили горсть бронзовых монет. Орехи — самая древняя их находка. Орешек Шурика пережил болезнь: встретил ее в кармане заводского работяги, затем очутился в ловких детских руках. Скакал по пальцам, туда-сюда, по рукам, туда — и никогда обратно; вдоль набережной, затем через реку, сбежал от одного бандита, от второго — уже нет, но в последний миг чудо выбросило орешек в глубину мостовых камней; там он и лежал, прикрытый мокрым листом, пока Фантазия, правая рука Подвального, не вытащил орех на поверхность и не рассказал его историю. Тогда по скорлупе вновь побежали солнечные блики, а Шурику орех достался подарком в честь знакомства. Шуре Фантазия тоже подарил орех. Этот орешек, согласно слухам, принадлежал когда-то Марии Каиной, дочери Алой Хозяйки и одного из правителей города. Каким-то образом она отправила этот орех Капелле, дочери Светлой Хозяйки и другого правителя города, а та передала его в Приют на… неожиданные нужды. В Приюте Фантазия орешек и получил — в качестве утешения. Иголки им выдавал какой-то из забытых соседей. По одной в день. Наверное, это что-то да значило, но никто все равно не понял: он просто пропал. Бусы подарил Шуре Степняк. Иногда они гуляли вместе, находили какую-нибудь красивую мелочь — и Степняк мигом превращал ее в очередную бусинку. Он делал это молча, без каких-либо объяснений, потом прятал в карман, и они шли дальше так, будто и не произошло ничего. Шура подозревала, что это много для него значило. А перед исчезновением Степняк успел вручить получившиеся бусы ей. Шура так и не решилась — и не решилась бы, и никому не позволила бы — разобрать их или сделать с ними что-то еще. Она ценила бусы, ведь они наверняка еще хранили в себе то, неразгаданное значение. Серебряное колечко стало их последним сокровищем. Его тоже добыла Шура. Она помогала тетушке Эле по хозяйству, и неожиданно разговор зашел о подарках и ценностях. Тогда Шура и рассказала про бусы Степняка. И про шкатулку вдруг тоже рассказала — не очень понятно, зачем. — Так удивительно, — вздохнула тетушка Эля, — вещи… как вид памяти. — Как это? — Некоторые вещи будто ловят в себя отражение человека. Как зеркала. Ловят, а затем в себе же сохраняют. Характер, поступки. Как бы оживляют событие снова и снова, стоит только увидеть, пощупать… Или целого человека. Но ведь это такая великая тайна! — О чем это ты? — Ну, например, — тетушка Эля задумчиво улыбнулась, — ну, например… Помнишь браслет, что лежит на комоде? — Конечно! — Шура в действительности четко его представила. — Что скажешь о нем? — Ну, — Шура пожала плечами, — просто как-то странно. Не из нашего мира как будто. Я почти чувствую, как воздух рядом меняется… — Именно. Ты не знаешь о нем ничего, но чувствуешь, что существует некое… все. Так удивительно. Она… ты даже ее знать не можешь… Она оставила это перед тем, как уйти. Только это от Нее и осталось. Только это — но как этого много! Вот что я тебе могу сказать: ведь в нем скрыта целая история, которая однажды будет рассказана. Пока эта история ждет своего часа. Ведь сколько… ведь как нужно уметь разглядывать чужие истории! Чувствовать чужие вещи — да даже просто понимать, что не от мира сего. — Фантазия так умел. От него в шкатулке орехи. — Много у вас вообще сокровищ набралось? — Да! — И про каждое вы помните историю… — Конечно… — Тогда это и правда сокровищница, — тетушка Эля задумалась. — Вот, возьми, — сняла с указательного пальца кольцо и протянуло Шуре, — я тоже хочу пожертвовать вам свою историю. — Ой, как здорово! — И мне нравится. Теперь моя история будет жить где-то еще, дальше, представляешь? Сохраните ее. Вы ведь это сможете? — Сможем, конечно! Только… что это за история? — А зачем рассказывать? Тетушка Эля подмигнула и ушла, оставила Шуру наедине с ее раздумьями, новым сокровищем и вечным комодом в поле зрения. Браслет так и оставался нетронутым. Главное сокровище этого дома… А дом — сокровищница. Или нет? Здесь и не было ничего удивительного, кроме чужого браслета. Разве что у детей была шкатулка. Да и та — чужая. Темнело за окном. Без черноты — но закат подкрадывался постепенно к их мелкому домику. Ночной кошмар пришел с ветром, стучал ветками в окна, будто пытался их разорвать, как бумагу. Шуре стало совсем не по себе. Она всегда немного побаивалась темноты, но теперь странное осознание ударило ей в голову резкой идеей. Степняк исчез, Фантазию давно не видно; и пропавшие соседи — помнил ли их хоть кто-то? Нет, их не существовало даже. Степняк и Фантазия существовали, потому что о них еще помнили. Почему помнили? От них остались истории. Да кто Она вообще такая? Но она была… Шура мгновенно разыскала Шурика. Опять он сидел на полу у окна, разбирал что-то в шкатулке. И совсем не слышал темноты… Шура подкралась к нему — пол веселыми скрипами сопровождал каждый ее аккуратный шаг. Шурик поднял глаза только тогда, когда девочка подошла совсем близко. — У меня еще одно сокровище, — Шура передала другу кольцо. — Ух ты! Здорово, — Шурик рассмотрел его быстро и тут же спрятал в шкатулку. — У нас все больше сокровищ… — Знаешь, — задумчиво протянула Шура, — сокровища принято прятать… Шура говорила это — а сама то и дело поглядывала в окно. Желтое небо наливалось сочным золотом, цветущее, спелое. Как самый огромный осенний лист, прикрывало собой весь город. Шура вспомнила, как она, завороженная, слушала рассказы Фантазии про Хозяек. Какие они видели сны, когда правили городом: яркие, в то же время совершенно мрачные, но ясные. Наблюдали за волнами несуществующего океана — того, что наполняет собой всю землю обычно. Просто он невидим… А Хозяйки видели — во снах. Видения их были наполнены знаками, в которых Хозяйки разгадывали будущее. А сейчас Шура смотрела в окно и думала, что, может, быть Хозяйкой не так уж и трудно. Вон черные птицы о чем-то болтали на ветках, подглядывали за людьми своими стеклянными, неживыми глазами; вон небо темнело; вон соседи разжигали костер… Ясно же как день: что-то грядет. Все указывало на это. Что-то поглотит их маленький домик в охоте на чужие истории… и им суждено было исчезнуть. И ведь Шура совсем не спала! Как интересно: люди стремятся к вечности, стремятся оставить себя в жизни, а тьма догоняет их, жадно дышит им в спины. Но никак нельзя было допустить очередную потерю! — Только вот, — Шурик поправил кепарик, свисавший ему на глаза, — где их прятать-то, сокровища наши? — Там, где ищут. — В степи постоянно что-то ищут, — усмехнулся Шурик. — Степь?! Но там так опасно… И тетушка Эля не разрешает. А город… — Все знают, что в городе, — он пожал плечами. — Ну, мне так кажется. — Как же нам это провернут? А если тетушка Эля узнает… — А мы ей не скажем! Ну, пошли быстрее! Он схватил ее за руку — и они вдвоем пулей выбежали из дома, нырнули в дыру в заборе, взобрались по лестнице и очень скоро оказались в сквере. Шурик в одной руке сжимал шкатулку, в другой — ладонь Шуры, а сам несся вперед. Не замечал по дороге ни других прохожих, медленных и недоверчивых, ни горы листьев — разбрасывал их во все стороны ногами, как совсем мелкий веселый мальчишка, ни дома вокруг сквера, обычно громадные, а теперь пригнувшиеся в ожидании очередной опасности, ни темнеющего неба, ни черствеющий воздух с горьким привкусом твири — сейчас самый расцвет, ни чужие шепоты о грязной воде. Шурик просто несся вперед, послушный только своему пути. Прорвался сквозь ткань мироздания в своем слепом стремлении, подобно тому, как ее прорывают Хозяйки виденьем. И все — лишь бы успеть в степь до исчезновения. Может, Степь тоже звала его?.. У дерева они остановились. С деревьями в городе вообще было трудно: все сухие. Зато ломать легко. Шурик нашел ветку поплотнее, потолще, покрепче и обломил ее. Шкатулку отдал Шуре, а ветку взял сам, и больше они не бежали. Спустились к Станции — здесь, за покосившимся забором, уже начиналась степь… здесь уже искали. Сюда побросали какие-то повозки; здесь стоял только один крошечный дом — его сюда тоже бросили как мусор. Вместо окон кирпич и доски. Дети подошли поближе к нему; дом пугал. И еще — будто пытался поговорить с ними, но не мог, запертый и прибитый к земле кирпичом. Дети подошли еще ближе. Шура прислонилась к двери и услышала: изнутри что-то стучало. А еще от дома пахло перерытой землей — так насыщенно, почти незнакомо, как будто земля была какая-то другая. Дети отошли; между домом со Станцией и степью вилась почти незаметная тропинка. Шурик и Шура перешли тропинку, и Степь поглотила их. Шурик потыкал палкой землю — твердая, замерзшая. Нет, палкой не получалось. Отбросил ветвь в сторону и принялся рвать землю собственными руками. Разбрасывал захолодевшие комья во все стороны — они рассыпались, пока летели… А Шура ненароком посмотрела вверх, увидела там небо и не могла больше отвести взгляда. В чернеющей на горизонте бездне блестели звезды. Как странно, что их уже видно. С их стороны дома не было ни закатов, ни рассветов, а тут, в степи, ничего не мешало плавной смене дня и ночи. Так вот как оно происходит. Неспешно. Так и не заметишь, как тьма наступила. Или наоборот — как опустился яркий день. В Городе с их стороны дома еще тепло дышал вечер — а здесь, в степи, уже мерцали звезды. Блеклые белые точки росли и таяли в небе, изображали своими неровными силуэтами самые разные фигуры: круги, ромбы; а их соединяла невидимая, серая нить. Как тот самый браслет на комоде, вечно напоминавший о чужом присутствии… — Эй! Да помоги же ты! — А… — Холодно очень! Мальчишка рычал от холода и спешки. Шура кинулась к нему на помощь и склонилась над почти разрытой ямкой. В нос тут же ударил горький запах и вскружил голову, но Шура сделала все, чтобы не поддаться степному дурману. Через силы, через бунт сознания она протянула руки к почве и разрушила ее. Они справились. Шура сняла с шеи платок с цветочным узором, свернула в него шкатулку и сложила сокровища на дно ямы. Ногами дети закинули обратно землю, а в нарочно выложенную горку Шурик гордо воткнул палку. Теперь там, в глубине, хранились чужие истории — не погребенные, а просто выжидающие своего часа. И кого-нибудь более подходящего — более вечного, чем тот симметричный домик в двух заборах от сквера. Молча они пошли обратно — уже без спешки. Как только ноги ступили на городскую мостовую, Шура с облегчением выдохнула. И на всякий случай обернулась. Теперь-то точно все позади. Они сделали все так, как надо. Такие юные, а уже спасители городских душ — не так уж это и трудно. Дома детей ждала новость: в свободную комнату заселился новый человек. Он переехал к ним, как таинственно пояснила тетушка Эля, с другой стороны Жилки. II. Человек носил очки с круглой оправой, надвинутые на нос так, что глаз совсем не было видно; на теле — рубашка, заметно дешевая, городская; сине-зеленая лента на воротнике; темно-синий жилет с красными пуговицами, из нагрудного кармана которого виднелось стекло монокля с медной цепочкой; потертый, совсем старый фрак; снова дешевые — штаны, снова старые — потертые после долгой дороги походные сапоги. Он мотал головой и, кажется, что-то изучал в стыке пола и стены. Пальцем ковырял мелкую бородку. Что касалось его волос — заметно было, что это остатки, вернее сказать, отростки некогда очень модной прически. Новый Сосед попросил себе комнату со столом и мгновенно зарыл его под книгами, полными и полупустыми — и как уместилось столько в его маленьком саквояже… Весь день проводил на работе — какая-то обувная лавка, о которой, естественно, никто не знал. Возвращался поздно вечером, строго тогда, когда становилось темно, бросал фрак — или пиджак, в зависимости от настроения — на кровать и затем долго расхаживал по комнате из стороны в сторону. Засыпал последним во всем городе. Однажды вернулся пораньше и с сигаретами. Тут же спрятался во дворе и выкурил полпачки. Заметивших попросил никому не рассказывать, что он курит; затем осекся, поправил: не рассказывать про него вообще никому. Перестал ходить на работу и надевать фрак (или пиджак, уже неважно) и очки. Изредка позволял себе монокль. Такой странный — а ведь и недели не прошло с переезда. Вечером Сосед впервые в жизни поднялся на второй этаж. Ничто его особо не интересовало (что не удивительно, ведь в этом доме не могло быть ничего интересного) кроме того, что он здесь никогда не был. Он пришел утолить свою жажду открытий, нового, приключений и всего прочего безумного — мелко, но иначе было нельзя, иначе не представлялось возможным. Он провел рукой по бесцветной стене — так, как будто это делал в первый и в последний раз; в первый и в последний раз вздохнул затхлый воздух пыльного — сколько бы ни старалась тетушка Эля, но это от нее не зависело, много чего летело из степи — помещения. Не задавал вопросов пустым комнатам, вещам, без разницы, чьим-то или бесхозным. Открыл окно, высунулся как можно дальше, опьянел от городского воздуха и… И вернулся, упав, в не известный ему дом. Под пальцами — скрипящие половицы, такие обыкновенные для всех, но, значит, чужие для его. Человек сидел в незнакомом доме на незнакомой улице незнакомого города. Не дело, не место, не время — Человек прокатил эти ощущения по сердцу и наконец утолил ненасытную жажду познания. Даже (стыдно признать) обрадовался тому, какое все вокруг незнакомое. Все смотрело на него, как на чужака — и это было верно. Он был здесь чужак, он и не хотел привязываться к этому месту, только отвязывался при необходимости. Человек разглядел незнакомцев вокруг: стены, окна, кровати, стулья, комод… Тут ему и попался на глаза браслет. Человек отшатнулся — вовсе не оттого, что узнал его очертания. Повалился назад потому, что узнал его суть. Отражения в стали, блеклые камни в оправе украшения — нечто давно забытое, примятое бесконечным страхом. Человек приходился этому месту чужаком, и браслет приходился этому месту чужаком, и чужбина их происходила из общей природы. Той, что возвышалась над мертвой землей высоченными постройками из бетона и железа, подражала устройству безумной машины; вот только вместо электричества — настоящая живая сила, которой при этом не давали права на ошибку. Не стоило подниматься сюда и замечать браслет. Не стоило предаваться преступному желанию нового — теперь Сосед чувствовал на себе десятки взглядов: они осуждали его — так они утоляли свою жажду поиска. Теперь все кончено. Теперь с ним вышли на связь, нашли точку соприкосновения даже там, где у него ни с чем не было ничего общего — такие мысли вертелись у Человека в голове, пока он в приступе безумного страха спускался по лестнице. Он вошел в комнату, плотно закрыл дверь и тут же стек по ней, сел в попытке успокоиться. Выдумал же… Нет, взглядов было не десятки — то был один-единственный взгляд. Таким взглядом протыкают ткань мироздания. Такой мощный эффект присутствия — оттого ли, что браслет посреди всего остального хлама смотрелся чересчур чуждо? Выдумал, выдумал же… Человеку снился город, до боли ему знакомый — Столица. Перед глазами мельтешили яркие образы — до боли знакомые, ведь они и были по сути обрывками из воспоминаний. Они едва ли останавливались на мгновение. Попытки уловить хотя бы один из них безнадежно проваливались, обрекали на большее страдание от бессилия. Человек и не понимал, зачем и почему продолжал пробовать. Какой мерзкий был все-таки город. Ничего привлекательного в себе не хранил, кто бы что ни говорил, кто бы что ни пытался — все забивалось асфальтом. Сталь бесконечно переполненных улиц, блеклые камни бесконечно высоких министерств. Выбросить бы этот город из памяти — да шибко всем нужен. Дальше события ускорялись, но оттого становились все более знакомыми. Так являло себя нутро Столицы… Его привели сюда силой, грубо схватили за локти, вывернули их как следует, пнули колени и бросили на сырой камень. Долго обвиняли в предательстве, потом надавили на глаза так, что Человеку и правда пришли в голову образы десятков повешенных, хоть он и не видел их прежде. Этих стражей тоже вскоре не осталось в живых… но затем; теперь он сидел в сухом стуле в просторной, но более страшной в своем величии комнате и сходил с ума от голоса женщины напротив. Как она чеканила слова, как она выворачивала их смыслы — так, как ей было угодно! Все в ней было черное, особенно — душа. Человек не выносил такого, он мучился в этом стуле без всяких пыток, в комнате, где не существовало иных пыток, кроме психологических. Ее голос — холодная сталь, ее глаза — безжизненные, блеклые камни. Убраться бы, удрать, как он привык — и он в очередной раз пошел на поводу у привычки. Сталь железной дороги, блеклые камни окон последнего в жизни поезда. Утром Человек собрал вещи и поспешил исчезнуть. От него не осталось ни листочка… III. Птицы принесли на крыльях недобрую, несчастливую весть: основатель Города, Симон Каин, ночью умер. То, что при загадочных обстоятельствах, можно было даже не уточнять: для такого долгожителя любая смерть, особенно внезапная, казалось странной. И хотя очевидно, что от злой воли, погубившей мудрого колдуна, тем более не существовало защиты для простых, обедневших смертных, тетушка Эля все же прикрыла поплотнее двери и окна. К ночи обрушился ливень. Он не трещал задорно листьями — те были упавши и уставши, — не играл с лужами, не музицировал по крышам. Утомлял себя собственной мощью, вот и все. Закрывал окна плотной завесой, будто пытался их защитить. в том числе и от правды: предсмертных криков паникующих драчунов никто не услышал. И почти заглушил стук в дверь, но, когда дело касалось дома, тетушка Эля ничего не упускала из внимания. Подошла к двери, однако открывать не спешила: слишком много и так случилось этим вечером жертв, не успевших на последний поезд. Только после «кодовых» слов сняла засов. Не так важно, какая была фраза целиком — ливень заглушил — но ключевыми словами стали: «Равель», «Приют». Такому хотя бы можно было верить. Тетушка Эля впустила в свой дом посланницу из Приюта Лары Равель. Несчастная Лара так пеклась о нуждавшихся… Теперь все понимали, что к Приюту подкрадываются темные времена. Тетушка Эля никак не могла отказать ей в очередной просьбе. Они направились в столовую. Тетушка Эля все торопилась пройти внутрь, но в дверном проеме ее спутница вдруг остановилась; согнулась в ужасном кашле. — Ох, что же это с вами! — тетушка Эля подхватила ее под руки; слабые, дрожащие. — Ничего, — поспешила успокоить ее девушка, — это хроническое. — И погода сейчас нехорошая, и все нехорошее, — тетушка Эля прижала девушку к себе, провела через комнату и усадила за стол. — Присядьте. Вам, может, чаю? — пауза. — Или чего-нибудь покрепче? В ответ девушка лишь скромно, стыдливо склонила голову, но тетушка Эля все поняла. Кивнула в знак понимания, достала и разлила бутыль крепкого твирина. Уютный запах сукна и досок тут же сменился едким ароматом жаркой степи. Все же самая спелая твирь — а она сейчас как раз цвела — не могла противостоять крепости твири настоявшейся. Девушка сделала пару глотков; она по-прежнему скромно, стыдливо молчала, но в глазах ее читалось: «Вы очень проницательны, благодарю вас». Тетушка Эля и так это знала. — Итак, — тетушка Эля наконец села, — чего вам надо? — Мне известно, — робко начала посланница Приюта, — что Лара уже обращалась к вам за помощью прежде. В тот раз вы ей не отказали, так что, может, и эту просьбу не оставите без внимания… «Бедняжка. Какое же ответственное поручение на нее взвалили!» — И в чем оно состоит? — По городу поползли слухи о… возможной второй вспышке… В Приюте тоже только об этом и говорят. Лара придумала вот что: организовать Дом Живых, в котором здоровые могли бы получить убежище на время возможной эпидемии… Она старалась держаться уверенно — и вдруг сорвалась. — У нас нет ни времени, ни средств, ничего… Лара ходила сегодня к самым видным людям города, собирала средства, а я помогала ей с поиском подходящего дома для ее затеи, но… Нигде не было подходящего! Я ищу уже весь день, едва ли обошла четверть домов в городе, но ведь это совершенно невозможно… — Успокойтесь, — тетушка Эля схватила ее за руку и вздохнула. — Мой дом достаточно опустел… Скорее всего, от него бы скоро совсем ничего не осталось. Забирайте его под своих живых. В глазах девушки читалось все: и неисчислимая благодарность, и бессчетные пожелания всего добрейшего, и сказочное обещание вознаграждения — но тетушка Эля отпустила ее немедленно, молча. Жить? Пусть живет это все… Хорошо, когда жизнь сохраняется. Стоит ради этого… А ради чего, собственно? В такие времена себя бы сохранить, однако… в этом городе и дети давно не пытались сохранить себя, а это что-то да значит. Тетушка Эля не успела пожалеть о своем решении, а оно уже укрепилось в ее душе. Увы, всем известно, что произошло дальше. Песчаная Язва прознала о чудесном Доме Живых и с треском проломила его, не дала ему даже начаться. Ничего не осталось от него — и от них, от тех, кто был внутри… Но в том не было вины тетушки Эли — такова болезнь, вот и все. Жители соседних домов вздрогнули от ужаса, но в то же время облегченно выдохнули: как им повезло, что удар на себя принял опустевший Дом Живых, а не прочее переполненное жилище. Приюту и правда пришлось нелегко, средств не хватало. Говорят, их спасло в самое последнее мгновение непонятное сокровище, оставленное доброжелателем под дверью особняка. Так, мелочь: бусы, иголки, пара орехов и прочий хлам — но в мире детей, знавших тайный ход в любые уголки, в том числе к запасу провианта, за такое и подраться были готовы. Решающим предметом в сделке между Приютом и уличными богачами стало серебряное кольцо. В нем дети почувствовали что-то… трагически особенное. Такое никак нельзя было бросить на произвол беспамятства. Дом Живых с особой жестокостью выжгла болезнь. Сделала все, чтобы пресечь в нем живое на корню: запретила дышать, отравила воду, испортила еду. Тела наскоро замотали в тряпье, найденное в комоде, и больше не трогали, чтобы не видеть. Песчаная Язва сделала все, чтобы превратить Дом Живых в памятник вымиранию. Памятник вымирания снаружи, а внутри… Покинутый дом — такой же, как и многие другие в городе. С такими же скрипящими половицами, позеленевшими от сырости, с такими же бесцветными стенами. Никто и раньше не печатал здесь своих следов — теперь и не пытались. Обычно жизнь бросает вызов смерти — теперь смерть бросила вызов жизни… Но так и остался нетронутым браслет. *** Р. Кося