Мы будем танцевать, пока не наступит рассвет

Побег длится так долго, что Броку иногда кажется, что он забывает сам, от чего бежит. Очередная ночь и кошмары напоминают, но он так давно их видит, столько всего в них изменилось, навеянное бессонницей, изматывающей болью и бегом, что отвечать за то, что правда, а что больное видение, он уже не возьмётся. И, когда в глухой европейской деревушке, которую городком даже с натяжкой язык не повернётся назвать, ему попадается объявление о сдаче жилья за какие-то почти смешные деньги, он идёт посмотреть сразу. Мансарда, которую сдаёт приземистый, кривоватый старик, едва обставлена для нормального жилья. Вместо кровати деревянные поддоны, со сложенным на них дешёвым матрасом. Стул и стол видавшие жизнь не меньше битого, перекуроченного шрамами Брока, какой-то шкаф и умывальный старый столик в довесок - вот и всё убранство. Старик просит за жильё не много, а много у бывшего командира нет, и он вносит оплату сразу на полгода вперёд, отдавая едва ли не все деньги. Жить ему всё равно негде, а подслеповатый Карл не дёргается от вида его изуродованной рожи и пудовых кулаков. Чуть позже, переехав в новое жильё и пообвыкшись, Брок узнаёт, что хозяин дома держит маленькую гончарную лавку. От той — одно название, да следы былой славы. Чашки, кружки и даже игрушки громоздятся на стеллажах без надобности, не интересные особо местному населению, и в слишком большом количестве для быта одного вдовца, но Карл все равно садится каждый день за круг и делает что-то новое. Хотя бы одну вещь, хотя бы что-то, чтобы не начать сходить с ума от безделья в четырёх стенах. Перебирающий каждый вечер свой магнум Брок понимает, что не знает чем старику помочь, да и не испытывает большого желания. Жизнь под одной крышей со слоняющимся, увязшим во времени, как и он сам, человеком побеждает. Старик все время с чем-то копается, если не в доме, то в мастерской. Если не в той, то в крошечном огородике, или в сарае, или где-нибудь ещё, где ему уже не достаёт через раз сил справиться. Брок предлагает свою помощь мимоходом. Ему всё равно нечем занять себя, а если Карл надорвется, перенося с одного стола на другой брус глины, будет как-то паршиво. На нормальное лечение тому едва ли хватит денег, да и на всю округу от больницы одно заведение, да и в то скорее просто название. Когда начинает бежать крыша делается не до дележки на «твоё» и «моё», не уплыть бы в грозу. Колку дров, починку допотопного котла и перекопку клумб Рамлоу забирает на себя уже не придумывая каких-то поводов. — Нахрена? — Интересуется он сипло, так и не обретя привычку много разговаривать, на все рассказы старика о жене, о мастерской, о былой жизни, отвечая односложными звуками. — Доживёшь до моих лет — поймёшь. Это вам, молодым, есть куда вертеться с новом днём, а нам, старикам, остаётся делать то, что мы умеем лучше всего. Брок считает, что это херня собачья, как и его возможность куда-то вернуться теперь, кроме могилы. Это даже не его дело, но, по здравому рассуждению, делать ему всё равно нечего, а даже самые дешёвые сигареты скоро станет не на что покупать. Очередным утром, принеся в мастерскую воду, он зависает перед стеллажами с готовыми изделиями, рассматривая какое-то время и делая с пару дюжин снимков, прежде чем пойти в магазин, в котором покупает совсем не типичный для себя набор. Интернет — какое-то там по счету чудо света, в котором, при желании, можно даже за бесплатно найти полезную информацию, если понимать, как искать и обладать достаточным количеством времени. Времени у Брока, как раз в избытке, и, убив неделю на круглосуточное поглощение информации, и с сотню проб, с перебором всех тупейших ошибок, он заводит аккаунт в Инстаграм, размещая в том фотки живописной, самобытной керамики на фоне такой же самобытной природы. Они живут на окраине городка и до ближайшей поляны, где можно поймать хороший свет, полчаса хода в одну сторону. За регулярными пробежками таких мест он нашёл уже не одно, и не только в лесу. Женщины падки на всякие подобные финтифлюшки, типа красивой посуды, ручной работы и глазури. И геи, и дети, и молодёжь, так что остается только попасть в тренды, подобрав подходящую комбинацию постов, чтобы появилось первое сообщение в директ о заказе. Карл не спрашивает куда он забирает посуду. Кажется, старик смирился бы даже с тем, что Брок уходит её куда-то бить, или хер ещё знает что с ней вытворять, но удивляется, когда Рамлоу приносит ему пачку наличности, после того, как полки пустеют на две трети. — Себе то взял? — Пересчитывая купюры из помятого слегка конверта, уточняет Карл, заставляя только хмыкнуть тихо Брока. — Сорок процентов. — Не обижаешь. Хорошо. Старик убирает конверт в свою спальню и соглашается изготовить новую партию на заказ. Брок умеет продавать. Жизни или чашки, разница оказывается не так уж велика, а проблема появляется откуда не ждали — Карл просто перестаёт поспевать. — Это не так просто, как тебе кажется, паскудник. Если бы ты помог, а не плясал вокруг с телефоном, только снимая, дело пошло бы лучше. Рамлоу не стесняется сказать, что не пляши он вокруг с телефоном, грядущей зимой они сосали бы хер с солью, а не жрали уток, стреляных местными охотниками, но за круг все-таки садится. Глина его не слушается. Или это его пальцы, огрубелые, плохо гнущиеся и начинающие подрагивать, стоит долго продержать в напряжении руки. У него не получается, выходит только переводить вдвое больше сигарет, но через месяц бесконечных споров у него делается не столь скрипучим голос, и начинают выходить ровные кружки. Приходится торчать в мастерской едва ли не суткам, но когда в профиле, рядом с жилистыми, старческими руками Карлы на некоторых постах появляются его, покрытые почти по локоть смесью глины с водой и подсохшими разводами, или тягающие подносы с только остывшими достаточно изделиям из печи, количество заинтересованных подписчиков опять подпрыгивает. Приходится мониторить рынок, освоить площадки закупа сырья подобного рода, научиться отделять херовую глазурь от нормальной ещё на моменте общения с продавцом, и вспомнить, как ведутся сметы, но зимой им хватает не только на уток, но и на нормальное мясо, и на овощи, и даже на добротный ром, с которого они делают пряный грог. Брок привыкает опять планировать своё время наперёд, изучает плотнее искусство ведения бизнес-аккаунтов и, вопреки всему маркетинговым советам, сохраняет с аудиторией общение на своей, слегка грубоватой, но подходящей эстетике профиля волне. Никаких оскорблений, никаких провокаций, только немного жестковатого юмора и умение быстро расставить границы. Следующей весной они закупаются шамотом под завязку и делают целую армию горшков и джезв по мотивам популярного зверья, в ставшей уже фирменной стилистике. Часы, проведённые в мастерской, уже почти не доканывают Рамлоу, и он подумывает на лето нанять кого-то в помощь старику из молодёжи, чтобы самому углубиться в изучение процессов, до которых пока не доходили руки за нехваткой времени. Он подумать не мог, что когда-то, вместо того, чтобы стрелять на поражение, тренировать бойцов или бороться с инопланетянами, будет лепить чашки, но в этом завершающем жизненном аккорде его всё, в общем-то, устраивает. Ближе к лету, когда утренние туманы делаются даже приятными, после возвращения с пробежки Брок едва не запинается о чужую сумку в прихожей. — Один путешествующий художник попросился порисовать с крыши. Я пустил его на чердак осмотреться, — делится Карл, когда Брок спрашивает о чье добро чуть не убился. Ебал он, вообще-то, всех, художников на мансарде, где жил, но дом всё ещё принадлежит старику, и разводить псих из-за такой фигни глупо. Только вот чем выше он поднимается, натянув капюшон толстовки посильнее, тем более паршивое предчувствие берёт. Не обманывает. — Рамлоу, — Стив, мать его, Роджерс стоит у окна на скосе крыши и теряется на достаточное количество секунд, чтобы успеть рассмотреть в деталях изумленную морду лица, прежде чем то принимать знакомое выражение. — Кэп, — сипит Брок, прикидывая, как добраться до своих вещей и пистолета, который перестал носить с собой, не отпуская, и они оба замирают, словно в извращённой замедленной съёмке, где стоит одному сорваться и всё понесется кувырком. В основании лестницы слышатся шаркающие шаги Карла и Брок понимает, что не успеет. В былые деньки, быть может, но не теперь, когда от подвигов в лице стремительных реакций и точной пальбы по мишеням остались лишь воспоминания, посыпанные пеплом, и залитые водкой. — Старика не трогайте. Он не имеет к Гидре отношения, — просит Брок, хотя ему ли просить о чем-то Стива Роджерса. — Я не… Для гневливого, преданного полубожества у Капитана слишком много от вида помятой, всклоченной галки, которых то и дело приходится выпутывать из ловушек для насекомых. Тупые птицы, лезущие на рожон, тупой Роджерс, тупой Брок, поверивший, что можно убежать и спрятаться. Поднявшийся Карл вырастает между ними все той же кривой тенью, которую бывшему командиру стало уже привычно замечать на полах и стенах дома. — Как вам видок? Брок снимает у меня мансарду, так что на счет часов, когда будет можно прийти сюда писать договаривайтесь с ним. Он, конечно, не красавец, но парень хороший. Помогает мне с домом и мастерской, так что, думаю, вы поладите, как взрослые мальчики. — Старик, шел бы ты обратно, мы как-нибудь тут сами, — вздыхает Рамлоу, не желая, чтобы Карл попал под раздачу, хоть едва ли Роджерс опустится до избиения старикашки. Падать в грязь лицом тоже не сильно охота. — Характер тоже дерьмо, — веско заключает старик, прежде чем махнуть на него рукой и все-таки свалить, пока Брок не сводит глаз с Капитана напротив. — Брок, я здесь не за тем, чтобы охотится на тебя. В самом деле пришел смотреть вид с крыши и не думал, что… Чем ты тут занимаешься? Стив точно такой же, каким Брок его помнит. Только чуть старше будто бы, больше щербинок на коже, залегшие в уголках глаз гусиные лапки, мешки под светлыми глаза и вместо формы чуть потертая кожанка с клетчатой рубашкой и брюками в размер. Двигается только все так же тихо, крадучись, словно Зимний. — Живу. Леплю горшки. Бегаю по утрам в лес, — он перечисляет это все, наблюдая за приближением Роджерса, отступая к постели и замирая, когда до броска за оружием один шаг, а до рук Капитана, стоящего так близко, что чувствуется знакомый запах геля после бритья, еще меньше. — Можно? Стив замирает, подняв руку, да так и не потянув сам с него капюшон, а когда Брок пожимает плечами стаскивает ткань, замирая. Вот этой вот вины на знакомой морде лица он бы видеть не хотел. Не теперь, не через все годы, переваренные потери, бега, отчаяние, какую-то сомнамбулическую, идеалистическую реальность, в которой он лепил горшки, бегал по утрам в лес и жил. — Я не хотел. — Нахер, Стив. Ты сделал, что хотел. Я сделал, что хотел. Поздно посыпать голову пеплом. Если ты тут не за арестом, то не вижу смысла вспоминать былое и распинаться в чувствах. Роджерс хмурится, как делает это всегда, когда с чем-то не согласен и Брок опускается задницей на край кровати, ловя от этого жутковатое дежавю, отсылающее к десяткам таких разговоров в общем доме в прогоревшем прошлом. — Я могу прийти писать завтра? — После паузы в несколько минут подает голос Стив, вызывая у Брока только новое пожимание плечами. — Приходи. Капитан мнется некоторое время, глядя то на него, то на вид за приоткрытым окном, из которого тянет сквозняком, после чего собирается на выход, но не пройдя и трех ступеней поворачивается, глядя Броку в лицо. — Роллинз и Лаки живы. Они искали тебя какое-то время, но потом оставили, кажется. Сейчас работают в Орегоне. Завтра в пять, я хотел поймать рассвет, это будет рано. Стив уходит, больше ничего не сказав и никакого ответа не дождавшись, оставляя его наедине с собой, и снова двинувшейся с места жизнью. Зачем было говорить про парней? С чего Стиву вообще было о них узнавать? Почему теперь? Слишком много вопросов, от которых ночью его будут мучать почти забытые кошмары, но завтра он будет ждать. Пять утра, Стив пишущий пейзаж у окна, пока он лежит в постели. Отсутствия желания бежать еще дальше, потому что больше не нужно.