У нас всегда будет Париж

Раньше у Вовы не было проблем с иностранными языками – пока одноклассники и с английским-то справлялись через силу, он и по-французски говорил лучше всех в школе (включая, кажется, учительницу). Языки давались ему легко, в отличие от точных наук, и ему казалось, что физика или алгебра в Париже будут отнимать куда больше времени. Оказалось, что французская программа даже слегка запаздывала, но вот сам язык… Макрон сдирал с них три шкуры неустанной зубрежкой грамматики и бесконечными письменными работами. За две недели Вова написал о себе все: о семье, о школе, о родном городе, о будущей профессии и даже об истории Украины. Иногда ему казалось, что Макрон работает на разведку и подозревает учеников в шпионаже, оттого-то и задаёт писать о себе поэмы в надежде, что кто-то проколется. А вот о самом учителе ничего выяснить не удалось. На занятиях он был непроницаем и о себе не рассказывал, а в сети не было ничего, кроме университетской страницы, стерильных соцсетей и нескольких нудных статей о французской фонетике. Привыкший к приключениям, Вова начинал скучать. На вечерние прогулки по парижским улочкам не оставалось ни сил, ни времени, а вся остальная жизнь сводилась к маршруту школа-общежитие. Были, конечно, и тусовки, но это было совсем не то же, что веселье с Жекой и остальными – некоторые шутки было невозможно перевести на французский, а некоторые были просто непонятны иностранцам. Побыть одному получалось редко, особенно в общаге, и вскоре Вова приноровился делать уроки в библиотеке. Они с Майей выбирали самый дальний стол и засиживались там до темноты, даже не разговаривая – каждый с головой в учебе. Однажды Вова задержался один, да так поздно, что учтивая библиотекарша вежливо попросила его покинуть читальный зал, чтобы закрыть библиотеку. На улице было тихо и темно, и Вова, наслаждаясь покоем, решил прогуляться к метро долгой дорогой. Он обогнул школу и вышел к почти пустой парковке, где стояла всего одна машина, а возле неё – какой-то человек. Вова прошёл всего два шага прежде чем узнал в этом человеке своего учителя. Макрон стоял, согнувшись, и говорил с водителем машины через опущенное стекло. Беседа была напряженная, и Вова, удачно скрытый тенью здания, решил понаблюдать. Макрон говорил громко, но быстро, к тому же его всегда такой прилизанный французский сейчас был далёк от литературного, поэтому понимал Вова через слово. Но общая суть была ясна – сидящему в машине что-то было от него нужно, а давать это Макрон ему не собирался. Наконец, гневно махнув рукой, учитель развернулся и пошагал прочь, прямо в сторону Вовиного укрытия. Но не успел мальчишка испугаться, как водитель выскочил из тачки и, схватив с заднего сидения биту, понёсся прямо на учителя. Вова среагировал молниеносно: – Месье Макрон, обернитесь! – Заорал он, выскакивая из своего укрытия. Учитель успел как раз вовремя, чтобы увернуться от удара, и пнул обидчика под коленку. Тот заорал, и Макрон без промедления врезал ему ещё раз – в пах, после чего припустил прочь от согнувшегося пополам психа. По пути он схватил Вову за рюкзак и потянул за собой, давая знак бежать – так они и неслись вместе до автобусной остановки, где Макрон влетел на подножку первого попавшегося автобуса. Вова заскочил следом. Они упали на сидения, переводя дух. Эммануэль – называть его по фамилии у Вовы теперь не то что язык, ни одна извилина не поворачивалась, – был красный и растрёпанный, он сам наверняка выглядел не краше. – Какого черта ты там делал? – Первым прервал молчание учитель. – Шёл к метро, – честно ответил Вова. – А вы? – Не твоё дело, – огрызнулся Эммануэль. – Не говорите никому. – Сказал он уже спокойнее и как-то просяще. Видимо, ему было неловко за то, что его ученик стал свидетелем такой личной сцены. – Я не скажу, – пообещал Вова, хотя ему страсть как хотелось узнать, за что избивают по ночам парижских аспирантов. – Но если вы в опасности… – И чем вы можете мне помочь? – Устало улыбнулся учитель. – Вы сами здесь без году неделя. – Это значит «да»? – Вова посмотрел на него, как говорил Жека, «взглядом комиссара», выражающим одновременно готовность помочь и уверение, что отпираться бесполезно. Он раньше не тренировал этот взгляд на учителях, но Эммануэль и учителем-то полноценным не был, не говоря о том, что Вова видел, как сушатся на веревке трусы его бывшего. Эммануэль задумался. Было видно, что колени у него до сих пор подрагивали, хотя лицо оставалось прекрасно невозмутимым. – Простите, месье Зеленский, я не могу обсуждать свою жизнь с учениками. – Вы встречались с моим соседом, – выпалил Вова. – Себастьяном. Австрийцем. – И что? – Нахмурился Эммануэль. – Ну… так. Я подумал… – Думать будете на моих уроках, месье Зеленский. Хорошего вечера, – с этими словами Эммануэль встал и вышел на остановке, к которой как раз подъехал автобус. Растерянный Вова остался внутри. Домой он добрался только к полуночи, прокрался в тёмную комнату и, раздевшись, забрался под одеяло. Сон не шёл. Вова думал, что же за странный человек пытался напасть на Эммануэля и во что ввязался его преподаватель. Он не верил, что в самом центре Парижа на приличного человека могли замахнуться просто так. Вова ворочался почти два часа, гоняя в голове самые дикие идеи, пока, наконец, его не сморил беспокойный сон.