У нас всегда будет Париж

Через несколько дней Вова уже мог гулять, смеяться (хоть лопатка и страшно болела) и даже огрызаться на мамины просьбы поесть – она постоянно пыталась запихнуть в него еду, мотивируя это тем, что он выглядит изможденным. Он поболтал по скайпу с ребятами, стойко кивая на все их обещания оторвать ему голову и потешаясь над жалобами Жеки за то, что пока что голову отрывают ему – ведь он вел себя, как настоящий партизан, и ни слова не рассказал о том утреннем Вовином звонке. Пару раз заходили полицейские и опрашивали Вову в обязательном присутствии родителей, но Вова ссылался на провалы в памяти, пытаясь оттянуть неизбежный мамин обморок до того момента, когда сам будет поздоровее. Эммануэль рассказал ему все, что знал, на следующий день после пробуждения. – У тебя какие-то невероятные друзья. Как ты умудряешься их находить? – Поинтересовался он с неприкрытой завистью. Оказалось, что тогда, в подсобке, он написал Каролин. Он скинул ей координаты дома, которые сохранил в телефоне, имена и ситуацию – и она развила прямо-таки феноменально кипучую деятельность, чтобы донести их, кому надо. Уже после того, как Вова велел ей бежать из квартиры, она не стала сидеть на месте, а перетрясла всех знакомых газетчиков, которые нашли ей стопроцентно честного комиссара, который, в свою очередь, вышел на своего друга из спецслужб, который нашел контакты той группы, которая занималась делом Мари. – Каролин может быть очень убедительна, – со смехом добавил Эммануэль. – А еще очень громко кричит. – А что в итоге? – Спросил Вова. – Что ты имеешь в виду? – Ну… ты же понимаешь, что тут вопросов больше, чем ответов. Почему, если Светлана была с ними заодно, они пристали к тебе? И знал ли об этом ее агент? А если знал, почему… – Об этом я тоже кое-что знаю, – хитро ответил Эммануэль, – но пока не могу говорить. Не беспокойся, нам еще долго общаться с полицией. Они тебе все сами расскажут. Вова не мог дождаться выписки, чтобы вернуться в Париж и уже узнать все самому. Родители настаивали на том, чтобы он немедленно вернулся домой, но Эммануэль сообщил, что Вова – ценный свидетель, и его присутствие потребуется во Франции как минимум еще пару месяцев. Они торговались долго и в итоге сошлись на том, что папа вернется в Кривой Рог – все-таки у него студенты, – а мама останется в Париже, потому что Вове, как несовершеннолетнему, полагался законный опекун на даче показаний, да и выставить ее после всего пережитого Вова как-то не решался. Единственным, на что она согласилась – это жить в гостинице, пока Вова вернется в общежитие. Гостиницу она, конечно, выбрала ближайшую, чтобы каждый день наведываться и сокрушаться, что пирожки из булочной совсем не те, какие она испекла бы дома. Эммануэль совершил еще одно чудо – договорился с преподавателями, чтобы Вову не исключали из программы из-за трех недель пропуска – в конце концов, на две с половиной из них у него был официальный больничный. Нагонять упущенное приходилось упорно, но хотя бы с французским у него проблем не было – заменившая Эммануэля профессор Ренар не переставала его хвалить, отмечая огромный словарный запас и чудесное произношение. «У меня был хороший учитель», – улыбался Вова, вспоминая Эммануэля. Приходить с мамой на полицейские опросы Вова боялся зря – если родительский надзор ему и полагался, то переводчика для мамы закон учесть забыл, поэтому Вова смело рассказывал обо всем, не боясь маминого ужаса. Правда, ответной откровенности от следствия он не дождался – те наотрез отказывались отвечать на его вопросы, ссылаясь на запрет от спецслужб. Но с ними Вове тоже удалось поговорить. На последний разговор – так называемый «неофициальный», куда маму можно было не брать – Вова пошел вместе с Эммануэлем. Они поднялись на четвертый этаж какого-то впечатляющего здания, прошли длинной цепью коридоров, и оказались в на месте. Вова ожидал чего-то более масштабного – такого, как в сериалах о ФБР, – но вместо этого оказались в обычном кабинете со столом и креслами для посетителей. За столом сидела женщина лет пятидесяти в синем пиджаке. Она выглядела очень строгой, но когда Вова и Эммануэль вошли, сразу заулыбалась. – Добрый день, господа. Меня зовут Урсула, – она поднялась, чтобы пожать им руки через стол. Могла бы и не представляться – на столе стояла табличка с ее именем и фамилией. – Присаживайтесь. Они устроились в кресле, и начался разговор. Вернее, Урсула стала рассказывать. Долгое время агент и декан были близкими друзьями. Когда-то они вместе служили в армии, но декан выбрал науку, а его друг продолжил карьеру в спецслужбах. Долгое время их дела не пересекались, пока однажды к декану не обратились, как к судебному эксперту, попросив проанализировать письма, написанные подозреваемым своей любовнице. Письма были на русском, и декан оказался единственным специалистом во всей Франции, который мог бы произвести экспертизу. – Подождите, а… как же Лиза Монтиньяк их прочитала? – Влез Вова. – Он сделал переводы для суда, – одернул его Эммануэль. – Как, по-твоему, их все остальные читали? – А-а-а… – протянул Вова и замолк. В какой-то момент декану потребовалось уточнить особенности речи отправителя, но узнать это можно было только у адресата, и он запросил личную встречу с ней. И очень удивился, когда оказалось, что ее курирует его старый друг. Вот только он не знал, что его друга к этому времени уже купили, и вместо того, чтобы прятать свидетельницу от бандитов, он стал прятать ее от своих же. Он перевез ее в богом забытую глушь у бельгийской границы, при этом продолжая направлять в ведомство отчеты о том, что Мари находится в Дюнкерке и с ней все хорошо. Поэтому он сказал декану, что это встретиться никак не получится, но, если надо, он может организовать телефонный разговор. Опрос свидетельницы об особенностях речи – занятие почти психологическое. Нельзя просто задать вопрос «говорил ли человек так-то и так-то», потому что человеческая память причудлива, и если ставить вопрос в такой форме, тебе легко ответят – да, говорил. Поэтому декан продолжал настаивать на личной встрече и даже оправил прошение в ведомство – через голову агента. В тот день, когда Эммануэль ждал его в приемной, агент как раз приходил поговорить об этом. Они поссорились, и декан, увидев Эммануэля, решил, что проще согласиться на его просьбу, чтобы не болтал, потому что запороть репутацию авторитетного эксперта одной ссорой он не хотел. Правда, от цели своей он не отступился и продолжал строчить в ведомство, почти полгода. Агент затягивал дело, как мог, но в итоге нашлась какая-то бестолковая секретарша, которая по глупости отправила ему копию договора об аренде дома, хотя это был совершенно секретный документ. И декан, не думая, туда съездил. Правда, перед этим в его кабинет ворвалась Лиза Монтиньяк и увидела бумаги, после чего растрепала тайну всему университету. – Но если она на самом деле ничего не знала, почему тогда?.. – У Лизы была отвратительная манера делать вид, что она знает больше, чем на самом деле, – сквозь зубы пробормотал Эммануэль. – Все верно, – кивнула Урсула. – Но обо всем по порядку. Когда декан вернулся, он первым делом спросил друга, почему по указанному адресу нет никакой Мари. Тот как-то отбрехался, что ему выслали старый договор, и что эта информация секретна, и попросил больше не компрометировать его на службе, а взамен он устроит ему встречу со свидетельницей. В этот момент по университету поползли слухи, декану стало не до писем, а когда он в итоге уволился и снова принялся за дело, агенту не оставалось ничего другого, как устроить ему инсульт. Казалось бы, тут все должно было закончиться, но агент вспомнил про студента, с которым столкнулся тогда в приемной. Декан пожаловался ему, что мальчишка начал распускать слухи. Сначала он думал, что это ерунда, ведь он ничего не говорил о местоположении Мари, но потом он в качестве анекдота рассказал об этом самой Мари, и та всполошилась. – Самой Мари? А зачем? – Спросил Эммануэль. Видимо, эту часть он тоже слышал впервые. – Она его соблазнила. Вернее, не так – очаровала. После убийства друга его очень сильно мучила совесть, и ей пришлось притвориться, что она в него влюблена. Угасить чувство чувством, так сказать. Но вот искать вас, Эммануэль, она велела ему в июне, а нашлись вы только в сентябре. – Ну да, – подтвердил он. – Я уехал из Парижа на все каникулы. – И, съехав из квартиры, болтались неизвестно где, – улыбнулась Урсула. Эммануэль смущенно опустил глаза. Видимо, после тяжелого года он ушел в капитальный загул. А дальше в университете стали ошиваться всякие подозрительные личности, пытаясь выяснить, кому и что еще может быть известно. На этом и погорела Лиза Монтиньяк – пытаясь привлечь внимание, она добавляла новых подробностей к уже изжившей себя сплетне. Последней каплей стал визит Вовы. – Что?! – Вова подскочил в кресле. Он почти успокоился, услышав, что она сама влезла, и теперь не готов был узнать, что в ее смерти виноват он. – За вами следили, Владимир. Как следили бы за всяким, кто появлялся дома у Эммануэля. Вот только вы были единственным. – А… зачем? – Чтобы узнать, не рассказал ли я кому-то еще, – предположил Эммануэль, и Урсула кивнула. Тем временем, расследование было близко к завершению, и готовилась операция по задержанию, а в ведомстве никто ни сном, ни духом не ведал, что главная свидетельница уже год как сбежала. И дело бы развалилось, если бы агента не замучила совесть. Он позвонил Эммануэлю, чтобы спасти, но не успел – от него самого избавились. – А все остальное вы знаете, – подытожила Урсула. – Нет, стойте, – вмешался Вова. – А как же ребенок? Светлана сказала, у них ее ребенок. – А, это, – Урсула смутилась. – Да, у нее действительно была дочь. Но ее выкрали еще до того, как все это завертелось. Поэтому-то она и передумала давать показания. – Погодите, если они ее нашли, то почему просто не убили? – Чтобы развалить дело. Куда почётнее быть оболганным праведником, чем оставаться преступником с еще одним трупом на руках. – А велосипед?.. – Продолжал настаивать Вова. – Зачем она купила велосипед? – А вот таких подробностей я не знаю. Но если вы настаиваете, обязательно спрошу. – Спросите? У кого? – У Светланы. После того, как мы спасли ее дочь, она согласна отвечать на любые вопросы.