У нас всегда будет Париж

Была уже середина декабря, когда Вове, наконец, удалось отправить маму домой. Сам уезжать он отказался, настаивая, что ему следует закончить семестр, иначе его не зачтут, и ему придется остаться на второй год в одиннадцатом классе. Он провожал ее в аэропорту, и она все никак не могла пойти на посадку – боялась, что, стоит ей отвернуться, сын опять во что-нибудь вляпается. – Вова, а знаешь… – вдруг тихо сказала она, – я хотела у тебя кое-что спросить. – Что, мам? – Удивился Вова. – Вот этот молодой человек… Эммануэль… кто он тебе? Вова замер. В присутствии матери они всегда вели себя крайне прилично, даже старались не дотрагиваться друг до друга, и он не понимал, откуда могли взяться такие вопросы. – Что ты имеешь в виду? – Уточнил он, сглотнув. – Я же вижу, как он на тебя смотрит. На меня так в юности твой папа смотрел. Вова замер с открытым ртом, не зная, что сказать. Мама выглядела грустной. – Мама, я… я… – Ну перестань, Вов. Я тебя не осуждаю. Я просто боюсь… – Чего? – Что ты решишь остаться во Франции. Я не переживу, – Вова попытался что-то сказать, но мама не унималась. – И к нам домой его не привози. Как я это соседям объясню? И папу надо подготовить. Он у нас, сам знаешь. И вообще, может ты наиграешься, и… – Мама! – Не сдержался Вова. – Я тебя очень люблю и благодарен, что ты спокойно к этому отнеслась, но давай отложим этот разговор до следующего раза. Ты сейчас опоздаешь на самолет. Иди, – он подтолкнул ее к паспортному контролю и, чмокнув в щеку, протолкнул через турникет. Обратно в город он возвращался в смятенных чувствах. С одной стороны, он был рад, что мама не устроила из их отношений с Эммануэлем трагедию. С другой – она напомнила ему о том, о чем он во всей этой суете забыл. Через полтора месяца ему предстояло вернуться на родину. Вова не думал, что станет с ними, когда он уедет. Смогут ли они общаться на расстоянии? Переписываться, созваниваться? Или, может, Эммануэль уедет с ним? Это была совсем фантастическая мысль. Что ему, французу, профессионально изучавшему французскую фонетику, делать в Кривом Роге? О том, чтобы остаться самому, Вова и помыслить не смел. Мама ведь действительно не переживет, она и сюда-то его отпускала, рыдая. Да и отцу он обещал… В таких грустных чувствах Вова доехал до квартиры Эммануэля. Со всеми этими визитами мамы он успел побывать здесь раза два или три за все время после их спасения – разумеется, без особых происшествий. Но в этот раз кое-что изменилось. В кухне горел только настенный светильник, а на столе стояли красивые фарфоровые тарелки и свечи. Вова опешил, явно не ожидая такого приема. – Здравствуй, мой мальчик, – пропел Эммануэль, выставляя на стол вино и два бокала. Он подошел к Вове и поцеловал в губы, прижав его к себе за талию. – Здравствуй, – улыбнулся Вова. Тоскливые мысли как ветром сдуло. – У нас праздник? – Ну, мы ведь так и не отметили твой второй день рождения, – улыбнулся Эммануэль. – А еще я понял, что ни разу для тебя не готовил. Поэтому сегодня мы будем есть говядину по-бургундски. Мой руки и садись за стол, у меня уже все готово. Когда Вова уселся над ароматно пахнущей тарелкой, Эммануэль разлил по бокалам вино и поднял свой. – Ну что, за чудесное спасение? – За спасение, – подтвердил Вова. Он попробовал говядину, и она оказалась божественной. – Ты точно не шутил, когда говорил, что во всем лучший, да? – А вот сегодня сам и проверишь, – Эммануэль заговорщицки подмигнул, и у Вовы тут же запылали щеки. И не только щеки. Его «второй день рождения» был лишь предлогом. На самом деле Эммануэль устроил ему свидание. С очевидным продолжением. По правде говоря, ему и самому не терпелось. После того утра, когда они осквернили душевую Каролин, ему перепало только немного поцелуев и чуть более чем целомудренных обжиманий на диване, а находиться рядом с Эммануэлем и не хотеть его было невозможно. Вова млел от его улыбки, залипал, глядя на сильные руки, воображал себе всякие пошлости перед сном и очень много времени проводил в душе, воображая самое грязное. Но представить что вот сегодня… сейчас… Он был готов. Он был на сто процентов готов, но его все равно трясло. Осушив бокал, он сам потянулся за добавкой, но Эммануэль выхватил бутылку у него из-под носа. – Ну нет, – лукаво улыбнулся он. – Я хочу, чтобы у тебя была ясная голова. С «ясной» он явно погорячился, потому что, стоило Эммануэлю подойти к Вове и взять того за подбородок, все мысли Вовы заволокло похотью. Он переводил взгляд с лица Эммануэля на его пах, находившийся сейчас так близко, и всерьез раздумывал, что поцеловать в первую очередь. На Эммануэле опять была та чертова белая рубашка, которая украла у Вовы столько бессонных ночей, и безумно хотелось воплотить кое-что из своих фантазий в реальность. – О чем ты думаешь? – Спросил Эммануэль. Мысли он, что ли, читал, подлец? – О том, как хочу тебе отсосать, – честно признался Вова. – Очень давно хочу. – О, мой мальчик, – Эммануэль глубоко вздохнул – видимо, представил. – Ты обязательно успеешь. Я научу тебя, как мне нравится, а для примера покажу на тебе. Но потом. А сейчас мне хочется сделать с тобой что-то другое. Он потянул Вову за собой, увлекая в спальню. В спальне также горел ночник, но Вова не замечал обстановки. Все его внимание было сосредоточено лишь на поцелуе, страстном и долгом, и прикосновениях Эммануэля – жарких, беспорядочных. Эммануэль стащил с Вовы толстовку и прижал его в стене, целуя шею, ключицу, грудь. Добравшись до соска, он сначала ткнулся в него носом, а затем лизнул, проверяя, как Вова на это отреагирует. – Продолжай, – от того, что вытворял Эммануэль, сносило крышу, и Вова не знал, ведет ли его от прикосновений или просто от самой мысли, что еще немного – и они наконец-то сделают это. Эммануэль не стал долго его мучить, а спустился дальше, вниз, поцеловал солнечное сплетение, живот и самый край голой кожи над поясом джинсов. Вова почувствовал, как тот скидывает петлю с кнопки, тянет вниз молнию и стягивает одежду – резко вниз, заставляя Вову переступить с ноги на ногу, избавляясь от штанин. Эммануэль прижался губами к Вовиному члену, скрытому бельем, и Вова, не выдержав, простонал. Ему было очень горячо, очень хорошо, и хотелось, чтобы это не заканчивалось. – Мне нравится твое тело, – прошептал Эммануэль. – Нравишься ты весь, но здесь, – он положил ладонь на Вовин пах, – ты нравишься мне особенно. Он оттянул резинку и лизнул головку, и Вову будто током прошило. Прикосновение языка было таким мягким, таким… невообразимым, что он не мог сдерживаться. – Если ты продолжишь, я кончу, – пробормотал Вова, осторожно приземляя ладонь на копну русых волос, – прямо сейчас. – Потерпи, мой мальчик, – усмехнулся Эммануэль и отстранился. Он поднялся и сделал шаг назад, принялся расстегивать рубашку. – Оставь, – почти приказал Вова. – Расстегни, но оставь. – Даже так? – И снова та же лукавая улыбка. – Ну ладно. Он скинул все остальное и отступил еще на шаг, устроился на кровати и поманил Вову пальцем. Вова спешно выпутался из белья и подошел к нему, но Эммануэль жестом велел ему замереть. – Подожди. Дай я на тебя посмотрю. И пока Эммануэль любовался им, Вова любовался Эммануэлем. Красивое, сильное тело, загорелое, мужественное. И весь этот красавчик принадлежал ему – более того, был готов с минуты на минуту забрать у Вовы то, что и так уже порядком залежалось. Его девственность. До последней минуты Вова не думал об этом так, и, честно говоря, сейчас тоже не хотел. Он думал лишь о том, что наконец-то отдаст Эммануэлю себя всего, целиком, до капли – а как это будет называться, ему плевать. Когда они, наконец, оба оказались в кровати, то не могли друг от друга оторваться – перекатывались, целуясь, трогали друг друга везде, и Вова совсем не стеснялся лапать член Эммануэля, подгоняемый манящей мыслью, что еще немного, и он сможет почувствовать его в себе. Эммануэль оглаживал Вовину задницу, то и дело – случайно, нарочно ли – цепляя пальцами ложбинку, и от каждого прикосновения Вова сладко вздрагивал, раздвигая ноги. Когда Эммануэль на минуту выпустил его, распаленного, из объятий, Вова обернулся через плечо, разглядывая приготовления. – Будет больно? – Скорее с любопытством, чем со страхом, спросил он. – Не будет, мой мальчик, если сделать все правильно, – сказал Эммануэль, возвращаясь на кровать и прижимаясь к Вове всем телом. – Ты ведь хочешь меня, правда? – Очень. – Тогда расслабься. Вова повиновался, но, почувствовав холодную смазку, инстинктивно дернулся. Эммануэль успокоил его поцелуем в спину - туда, где красовался его уродливый шрам от пули. Это место оказалось очень чувствительным, и Вова дернулся снова, но Эммануэль его остановил. – Что такое? Неприятно? – Нет, просто… Он, наверное, жутко выглядит. Шрам, – пробормотал Вова. – Мне нравится все в тебе, Владимир, – улыбнулся Эммануэль. – И шрам, – он снова накрыл пятно губами, – и плечи, – поцелуй в плечо, – и твой острый язычок, – он дотянулся до губ Вовы и поцеловал его долго, глубоко, мучительно медленно. – Если ты сейчас меня не возьмешь, я с ума сойду, – признался Вова. – И перестань называть меня полным именем. – Ну хорошо, Вова, – усмехнулся Эммануэль, все-таки сделав это дурацкое французское ударение на последний слог. Чувствовать в себе пальцы оказалось не так странно, как Вова предполагал – хотя крышу сносило уже от одного факта, что он лежит на постели Эммануэля, подставляя задницу. К тому моменту, как Эммануэль решил, что с него хватит, Вова уже сходил с ума и пытался тереться о простыни, – Эммануэлю приходилось удерживать его руками, и в этом был особый кайф. – Готов? – Спросил Эммануэль, прижимаясь сзади. – Да! – Выдохнул Вова, и почувствовал, как тот медленно, невыносимо медленно, проникает в его тело. Боли действительно не было – было только желание. Вове было недостаточно самого факта, ему хотелось, чтобы Эммануэль его трахал, чтобы наслаждался им, чтобы брал, любил, пользовался, ласкал, чтобы говорил с ним, он хотел всего – и этого всего ему не хватало в осторожных, каких-то чересчур заботливых движениях. – Давай уже, – не сдержался Вова, и услышал только смешок Эммануэля над самым ухом: – Ты уверен? – Как ни в чем и никогда! – Нетерпеливо бросил он. – Боже, как же я тебя обожаю. Настоящая любовь Эммануэля была гораздо смелее. Он брал Вову резко, размашисто, то нагибаясь вперед и целуя, куда придется – плечи, спину, лаская его самого рукой – то поднимаясь и хватая за бедра, с силой насаживая на себя, да так, что Вова скулил от удовольствия и сам пытался потереться членом о простыни или дотянуться ладонью. Вова не запоминал поз, просто отдавался чувствам, ему было божественно хорошо, и хотелось, чтобы это безумие продолжалось всю оставшуюся жизнь. Когда Эммануэль вышел, Вова на секунду испугался – неужели все? – но он только перевернул Вову на спину и, подхватив под колени, снова принялся трахать. Теперь он мог наклониться за поцелуем, а Вова – видеть его лицо: по-античному прекрасное, с крупным орлиным носом, с закушенным губами, раскрасневшееся, с прилипшей ко лбу волной растрепанных русых волос. Эммануэль казался ему самым красивым человеком на свете, но Вова не успел даже подумать об этом, потому что все потонуло во вспышке оргазма – самого сильного, который Вова когда-либо переживал. Он очнулся и понял, что Эммануэль лежит на нем сверху, тяжело дыша, и тыкается губами в щеку. – Вова… ты самый прекрасный на земле… ты знаешь это? – Что? – Ничего не соображая, пробормотал Вова. – Я? – Ты, – фыркнул Эммануэль. – Кто же еще. У меня через неделю день рождения. Ты будешь моим подарком. У Вовы сердце запело. Если вот так, то он согласен дарить ему себя каждый день, желательно по несколько раз. Они провалялись еще пару минут, лениво целуясь, пока Эммануэль, наконец, не нашел в себе сил встать и избавиться от презерватива. Вова смог сесть на кровати, не в силах перестать пялиться на своего любовника. – Кстати, что значит «blyad’»? – Поинтересовался он ехидно. – Эээ… а тебе зачем? – Когда ты кончал, то заорал «blyad’, Ману» и отключился. Свое имя я понял. А первое что? Вместо ответа Вова расхохотался. А вот, блядь. Он просто никогда еще не был так счастлив.