Slow Show

Три года спустя. Премия «Золотой Глобус», 9 февраля 2020 (запись с красной дорожки) Hollywood Life: Авери… Авери! У вас найдется минутка для Hollywood Life? А. Фелл: О, здравствуйте. Да, конечно. Hollywood Life: Какой пиджак! И эта бабочка. Очень элегантно. А. Фелл: Большое спасибо. Hollywood Life: Вы сегодня один? А. Фелл: Да, к сожалению, моя партнерша осталась в Лондоне по семейным делам, так что, боюсь, сегодня я сам по себе. Мои коллеги по съемкам страшно разочарованы. С Трейси намного веселее, чем со мной. Hollywood Life: Что вы думаете по поводу сегодняшней церемонии? Нервничаете? Предвкушаете? «Чернокнижника» номинировали на «Лучший сериал»… А. Фелл: Да, это невероятно. Большая честь для меня, для нас всех. Hollywood Life: Как думаете, каковы ваши шансы? А. Фелл: Я даже не знаю. Первый сезон показался мне действительно особенным, необычным, и так здорово было быть его частью. И конечно, было бы чудесно получить эту награду, но на самом деле, это не так уж важно. Мы счастливы просто снимать что-то, с чем зрители чувствуют связь, все мы. Hollywood Life: А теперь для тех, кто не видел сериал — хотя не думаю, что таких осталось много… А. Фелл: Ах, спасибо. Это очень мило с вашей стороны. Hollywood Life: …не могли бы вы рассказать нам немного о «Чернокнижнике»? Как бы вы его описали? Ведь он несколько межжанровый, правда? А. Фелл: Да, вы знаете, я уже слышал такое мнение раньше и думаю, что это справедливо. Хм, я бы сказал, что «Чернокнижник» — это своего рода историческое… фэнтези? Напрашивается сравнение с «Игрой Престолов», но мне кажется, что мы раскрываем эту эпическую историю в более скромном, личном масштабе. Это скорее сериал о жизни обычных людей в этом хаотичном мире. И мой персонаж там — это священник, живущий очень тихой, я бы сказал, ученой жизнью, который вдруг обнаруживает себя в центре событий и вынужден работать с неким, эм, шарлатаном, этаким продавцом змеиных масел — его, конечно, играет великолепный Энтони Кроули… Hollywood Life: Каково это — работать вместе? Кажется, будто вы… А. Фелл: Да? Hollywood Life: Будто у вас отлично… ну, знаете. Это взаимопонимание, которое вы привносите в роли, невозможно… О, а вот и он — Энтони! Не могли бы вы уделить нам минутку? Э. Кроули: Приветик, ангел. Симпатичная, э-э, бабочка. А. Фелл: Здравствуй, дорогой. Hollywood Life: Итак, очевидно, что у вас замечательные рабочие отношения. Э. Кроули: Не-а, мы друг друга на дух не переносим. А. Фелл: Мы безусловно дополняем друг друга. Я так думаю. Наши персонажи в сериале очень разные, конечно же, и наши настоящие личности тоже… заметно отличаются друг от друга. Э. Кроули: Например, я одеваюсь, как человек из этого столетия. А. Фелл: А у меня есть манеры и вкус, в отличие от… Hollywood Life: (смеется) Энтони, для вас успех «Чернокнижника» должен быть еще более захватывающим, ведь он в некотором роде… символизирует ваше возвращение в шоу-бизнес. Каково это для вас? Э. Кроули: Это, ну… ха, это не так-то просто… Hollywood Life: Было ли вам трудно отказаться от жизни «плохого парня»? Э. Кроули: От… что? Я не… Hollywood Life: В прошлом у вас были проблемы с законом. Добавляет ли это трудностей во время съемок? В смысле, вам же приходится сниматься в разных странах, в разных локациях… А. Фелл: Прошу прощения, дорогая, но нам пора идти. Спасибо вам большое. Приятного вечера.

***

Ази сжимает руку Кроули и утягивает его за собой с красной дорожки так, будто за ними по пятам гонятся волки. И если его пальцы плотно обхватывают бицепс Кроули, если они теплые и сильные и если Кроули тянется за прикосновением чуть больше, чем необходимо, то… Ну. Он это нахуй заслужил, после этой ебаной пытки. — Ты должен был сразу же это прекратить, — жалуется Ази себе под нос (прозвище, данное ему Трейси, закрепилось очень прочно). — На какой заголовок эта женщина вообще рассчитывала? У нас всего пара минут, а она спрашивает про… — Просто тебя страшит моя жизнь «плохого парня», — говорит Кроули и усмехается, прячась за темными очками. Усмехаться легко, намного легче, чем говорить о том, как бешено у него до сих пор колотится сердце, как черные точки пляшут перед глазами (они знают, знают, блять, они знают, что тебе здесь не место). — Да, ты чрезвычайно устрашающ. Да, ты чрезвычайно устрашающ. На этом моменте Ази отпускает его руку — но ничего страшного. Это должно было в конце концов произойти. Они же не могут разгуливать по всяким «Эмми», держась за руки — люди неправильно поймут. Или правильно, в случае Кроули. Но он научился думать дважды: его первые порывы никогда не бывают удачными. Лучше проигрывать их в голове раз за разом, а потом ничего не делать. Прям то, что надо. — Мне нравится, как на тебе смотрится этот пиджак. Темно-синий вместо черного, милый? Да ты явно потерял контроль. Назови меня милым еще раз, хочет сказать Кроули, хотя в этом и нет необходимости: Ази все время его так называет. Милых прозвищ только прибавилось с того момента, как они начали работать вместе, но Кроули они все еще кажутся чем-то новым каждый раз. Он мог бы жить только на этих «милый» и «дорогой», без еды, выпивки и даже сигарет (ну ладно, возможно, сигареты ему все-таки понадобятся. Труднее слезть, чем с героина. Так говорят). Назови меня милым еще раз. Кроули все равно не отпускает эту мысль, плещется в ней, как в теплой ванне. Именно это слово из уст Авери Фелла звучит, как теплое одеяло, только что с батареи, которое обнимает тебя и отогревает промерзшие кости. Как мягкие, сильные ладони, унимающие боль в уставших плечах. Как возвращение домой. (Да, да, Кроули в пизде, но это и три года назад было ясно. И боже — неужели действительно прошло всего три года? Быть того не может. Иногда ему кажется, что он знаком с Авери шесть тысяч лет.) Кроули вырос в семье актеров, с самого детства он был окружен людьми, которые обожали его родителей (и его заодно, из-за какой-то диффузии или хер знает чего). Окружающие относились к нему так, будто он развешивал ебаные звезды на небе, сдували с него пылинки до тех пор, пока он не съехал с обрыва своей жизни на полной скорости; тогда все очень быстро куда-то подевались. Но даже с самыми близкими друзьями в то время у него не было того же, что с Авери — чего-то глупого и бестолкового — и настоящего. Три чертовых года, а он проводит с Ази больше времени вместе, чем когда-то со своим первым парнем. Больше, чем когда-либо проводил его с Люком (ничего особенного, проехали, давайте заблокируем эти воспоминания нахуй немедленно). — Хочешь шампанского? — Да нет, и так нормально, — Кроули обычно не нравится пить на подобных мероприятиях. Он и без того тревожный, и шампанское из-за этого испаряется из бокала чересчур быстро, а на следующий день весь гребаный мир стоит на ушах в социальных сетях («Веселая ночка Кроули!»). Вместо этого Кроули смотрит, как Ази берет бокал с подноса и делает осторожный глоток. Его губы складываются в идеальный розовый лук купидона, такие губы должны быть у викторианской девушки, такие губы Кроули очень хочется… В общем. Проехали. — Хм-м, — Ази задумчиво причмокивает губами. — Слишком сладко, на мой вкус. — Ты впервые в жизни такое говоришь. — Ах, перестань. — Я, возможно, умру от шока. — У меня очень чувствительное небо, чтоб ты знал. Кроули безмерно счастлив, что на нем темные очки. — Не сомневаюсь. Иногда (почти все время) ему сложно отвести взгляд от этого блондинистого неженки, как будто от живого огня. Темные очки всегда были его фишкой и пригождались, когда надо было скрыть неестественно расширенные зрачки, но теперь — побывав несколько раз в рехабе — он прячет глаза совсем по другим причинам. Никогда-никогда-никогда не дай ему увидеть, как ты на него смотришь. Порой по ночам Кроули не может заснуть, и не помогают даже сигареты, йога и чай «Нервы-в-Норме» (тм) — тогда он ведет с собой беседы. Одна из этих бесед протекает в таком русле: Кроули, больной ты ублюдок, — да, я с тобой разговариваю, единственным, кто слышит этот голос в твоей голове. Послушай. Наступит день, когда ты сильно напьешься. Ты уже напивался сильно, ты знаешь, как это бывает, но в этот день ты напьешься еще сильнее. И ты будешь смеяться и смотреть на своего напарника (возможно, в его проклятом офисе, где полки настолько заставлены книгами, что он похож на старую книжную лавку) и, возможно, подумаешь: «ЭЙ Я, я должен просто. Блять. Сказать. Ему». Ты меня слушаешь? Хорошо, переходим к непростой части. Возможно, ты подумаешь: «Эта любовь как кость в горле, она задушит меня, если я не расскажу ему, и если даже он отвергнет меня, то хотя бы несколько блаженных минут я смогу дышать». Ты можешь подумать: «Он улыбается мне и сидит так близко, что я могу к нему прикоснуться; я мог бы просто наклониться и поцеловать его, наклониться и прошептать ему на ухо: «Я с ума по тебе схожу, я сделаю все, что ты пожелаешь, только разреши мне, используй меня, расскажи, как ты любишь, мне вообще похуй, как это будет, я просто хочу прикоснуться к тебе, утром мы можем притвориться, что ничего не было, пожалуйста, ангел, боже, я…» Плохая идея. Неправильная, неправильная, не-пра-виль-на-я. Кроули, когда этот момент настанет, ты должен будешь заткнуться, выпить стакан воды и свалить нахуй. Позвонить в такси, вызвать убер — нет, не перебивай меня. Доверься мне. Ничем хорошим это не кончится, просто не может кончиться, и поэтому ты должен из кожи вон вылезть, чтобы не проебать эту дружбу так же, как ты проебал свою карьеру. Повторяй за мной: «Уже поздно. Мне правда пора идти. Позвоню тебе завтра, ангел, ладно?» Повторяй за мной: «Черт, что-то я перебрал. Пора домой, пока еще на ногах стою. Пообедаем вместе в воскресенье, да ведь?» Давай еще раз, с чувством, с толком, с расстановкой: «Ази, мне пора. Завтра рано вставать. Передавай Трейси мой пламенный привет. Не смотри на меня так. Не улыбайся мне так. Не хмурься обиженно, пока я надеваю пальто, не вынуждай меня снова открыть рот и остаться… (Окей, последнюю часть выкидываем. Но все остальное запомни и держи наготове, чтобы нужные слова сами сорвались с языка, когда придет время). Кроули не в восторге от этих бесед с самим собой, но в эти напряженно-тихие вечера рядом нет решительно никого другого, с кем можно было бы это обсудить. Он больше не хочет делиться этим с Бизз после той первой ночи, утопленной в панике и виски (если бы они не были его менеджером, он, скорее всего, вообще ничем не стал бы с ними делиться). Иногда он говорит об этом со своей терапевткой (Пеппер — отличная девчонка, хоть и выглядит так, будто ей еще не положено пить, не говоря уж о том, чтобы иметь магистерскую степень по психологии. В основном она просто дает ему вываливать на нее все, что его тревожит, а в ответ бросает убийственные реплики, от которых Кроули пытается уклоняться, как от ядовитых стрел. Он в этом уже неплохо преуспел; главное — умело двигать бедрами). Их с Ази провожают к их местам рядом с остальными актерами и членами съемочной группы, которым удалось достать приглашение. Анафема приподнимает бровь, когда видит их вместе, и Кроули скалит зубы в ответ, будто дикий зверь. Она на это только смеется, и это, блять, вообще нечестно. Когда-то Кроули и правда был устрашающим, он это точно знает. Сейчас же он чувствует себя дрожащей змейкой с длинными волосами и пристрастием к черной коже. — Вы двое что, пришли вместе? — шепчет Анафема, когда Кроули проходит мимо нее к своему креслу. — Фанаткам понравится. — Заткнись. Эта женщина — потрясающая актриса, но при этом, как выражается молодежь, пиздец напряжная. Кроули в курсе, что существуют зрители, имеющие очень устойчивое и на удивление эротизированное мнение об отношениях его персонажа с героем Авери. Зрители, которые взрывают обсуждениями — эти, как их? чат-комнаты? они еще существуют? — всякий раз, когда Ази называет его в интервью «дорогой». Или когда у него самого с языка срывается это чертово «ангел» (он привык к этому прозвищу на съемках и так и не смог отвыкнуть. Впервые это случилось на ебаном шоу Грэма Нортона, но Ази тоже был там и спокойно ответил ему «да, милый?», и все просто посмеялись). Ха-ха, блять. Это же просто смешно, никому никогда и в голову не придет, что такому, как Авери, может хоть когда-нибудь… Короче. Все эти фанатские штучки очаровательны, но Кроули от них слегка не по себе. Его прошибает холодный пот. Типа… что, если он как-то не так смотрит на Ази, как-то палится, хоть и старается изо всех сил этого не делать? Что, если эта влажная, скандальная тайна проникает сквозь щели в полу и черной плесенью покрывает стены в подвале, пробирается по лестнице вверх, заражает весь его дом… Но нет. Не может такого быть. И хватит об этом думать (упакуем эти мысли в коробочку и заклеим скотчем). — Слава богу, мы сидим вместе, — Ази бросает на него кроличий взгляд, на который Кроули давно уже перестал обижаться, и наоборот считал его безумно, до ужаса привлекательным. — Ты в порядке? — Ага, супер, — Кроули падает на сиденье, как подрубленный, и закидывает одна на другую свои паучьи черные ноги. Он сдвигает ниже темные очки, чтобы разглядеть толком, что творится вокруг; свет в зале приглушенный, а его способностям есть пределы. — Прекрати дергаться, не нервируй меня, — Ази легонько касается его руки. Кроули подумывает огрызнуться в ответ, но у него нет на это сил. — Извини. Ты же знаешь, как мне… — Знаю, — прикосновение Ази превращается в пожатие, его пальцы уверенно и сильно сжимаются на плече Кроули. В его взгляде столько доброты, что даже больно. Кроули чувствует жгучий ком в горле и чуть пониже ключиц, будто прижигающий кровоточащую рану. — Но тебе не о чем волноваться. Ты все делаешь прекрасно. И Кроули нечем крыть. Он закусывает нижнюю губу. Пытается вспомнить, как он вообще, блять, дошел до жизни такой. Это точно началось с их первой встречи, с того проклятого премьерного показа и куда-то подевавшейся кожаной куртки. Кроули тогда не поразило, как громом среди ясного неба, нет — скорее, первые трещины появились на тонком льду. Они разрастались незаметно, пока в один прекрасный день Кроули не увидел Ази на другой стороне площадки (он улыбался и болтал с девушкой, настраивающей ему микрофон) и не подумал вот черт, я уже на дне. Боже мой, я тонул долгие месяцы и даже не замечал этого, а теперь я так глубоко, что не вижу даже, где заканчивается вода. Увидел его на другой стороне площадки и подумал — ебать меня в рот, я люблю его. (— Нет, нет, нет… — бормочет Кроули, склонившись над Ази, зажимая обеими руками рану на его груди. Красное пятно страшными лепестками расцветает на его белой рубашке. Ази лежит на земле в лесу, его лицо кажется неестественно серым. Он зарывается ногтями в землю, усыпанную хвойными иглами, и внимательно смотрит на Кроули широко раскрытыми глазами. — Все хорошо, — тихо говорит Ази, а у Кроули дрожащие руки перепачканы кровью по запястья. — Я в порядке. — Да… в порядке, — бормочет Кроули в ответ. Это слово, как пуля, с дребезгом пролетает между зубами. — Это что, кровь? — Да, чуть-чуть. Все хорошо. Ты только не закрывай глаза, ладно? — Не убирай… руки, — Ази с усилием накрывает кисти Кроули своей ладонью. — Вот так. Так… тепло. Ты теплый. — Держись, ладно? Не… Ази закрывает глаза, его веки подрагивают, но он продолжает улыбаться. — Вот так. — Не надо, я не… — слезы застилают глаза. Кроули позволяет им стекать по щекам, кусает губы. Руки, его руки окрасились в цвет красного вина, и он не может дышать, не может двигаться, ни за что не сможет перестать пытаться залатать своими ладонями пробитую грудь Авери… — Снято! — кричит Майкл по ту сторону камеры. — О боже, вы двое… Ази тихо выдыхает под дрожащими руками Кроули. — Я сейчас разрыдаюсь тут, — продолжает Майкл. — Задержитесь так для фото, окей? На секундочку. Кроули не отнимает руки от груди Ази, чувствует тихое биение его сердца под мокрой тканью рубашки. Ази открывает глаза (ну наконец-то, наконец-то, дай я на тебя посмотрю), и Кроули улыбается ему, пока вокруг них под щелчки камер акулами кружат фотографы, костюмеры и визажисты. — Ты вообще-то должен умирать, — мычит Кроули, стараясь не открывать рот. — Это не так-то просто, когда ты мне все лицо закапал слезами. — Это называется актерская игра. Это настоящие слезы, ангел. Вот он, мой оскароносный момент. — Тогда извиняюсь. Я, конечно же, хотел сказать, что это было очень впечатляюще. — Эх, меня нынче так легко пробить на слезу. Утята, младенцы… тот ужасный свитер, в котором ты пришел на прошлой неделе. — Да, кажется, я помню: стенания, скрежет зубов, разрывание одежды… — Это ты свои выходные вспоминаешь. Ази смеется от неожиданности, кончики ушей у него розовеют. На лице Кроули медленно, словно лесной пожар после дождя, появляется и становится все шире улыбка. — Нечестивый дьявол. — Тебе это нравится. — Кончайте флиртовать, — бросает проходящая мимо них к своей сцене Анафема. — Я все расскажу Трейси. — Что, теперь двум разгоряченным гетеросексуальным мужчинам нельзя уже даже полежать рядом на голой земле, перепачкавшись кровью друг друга, чтобы их не обвинили во флирте? — отзывается Кроули, отчего помреж давится смехом. А вот Ази не смеется. Он снова закрывает глаза, стирает улыбку с плотно сжатых губ. Наверное, входит обратно в образ, он ведь истинный профессионал своего дела. Ну и молодец. А вот Кроули не профессионал. Кроули — жаждущая, изголодавшаяся до торчащих костей субстанция. Он с жадностью употребляет доступные ему пару секунд на то, чтобы рассмотреть веки Ази. Наверное, кожа на них очень нежная на ощупь, расчерченная едва видными лиловыми венками. Будь у него такая возможность, Кроули прижался бы к ним губами. Возможно. Если Ази бы такое понравилось. Сначала он бы поцеловал одно веко, потом другое. Медленные, но настойчивые поцелуи, которые пробудили бы Ази даже от самых сладких снов, и он распахнул бы глаза и приоткрыл бы в улыбке губы… — Окей, мы закончили. Спасибо, — прерывает Майкл этот абсолютно платонический и не нарушающий приличия момент. — Давайте перейдем к следующей сцене. Авери, можешь пойти переодеться. — Помочь встать? — предлагает Кроули, убирая влажные липкие руки с мягкой груди своего напарника. Авери снова открывает глаза, и в них мелькает смятение, неспокойное, как скомканный лист бумаги. — Спасибо, дорогой. Когда Авери берется за протянутую руку, ладони у них обоих влажные от искусственной крови — пищевой краситель и кукурузный сироп, так банально и сладко. Кроули внезапно и очень глупо хочется, чтобы эта краснота никогда не отмылась. Тогда он навечно смог бы сохранить отпечаток Авери на своих ладонях). В общем, Кроули влюблен. Но это не важно. Все в полном порядке. Честно говоря, он до этого не так уж часто влюблялся. У него в личной жизни был период небольшой засухи, затишье в духе сорок-лет-по-пустыне перед тем, как он встретил Ази. Кроули уже и не рассчитывал испытать нечто подобное еще раз, думал, что его сердце отрастило себе хитиновый покров, как у жука. Думал, что он стал старше и мудрее, возможно, выучился на своих ошибках. Это было бы замечательно. Подумать только, чему-то выучиться. Но оказалось, его сердце только накапливало все это обтрепанное по краям, горящее на кончиках пальцев желание, чтобы в один момент обрушить его с полной силой. Это как тянуть резинку: ты тянешь и тянешь, и чем дольше она тянется, тем больше ты начинаешь верить в то, что, может, она и не сорвется. Но нет, идиот, — чем дольше прождешь, тем больнее потом прилетит тебе по лбу. Кроули был не готов. Он уже старый и от всего уставший, у него нет сил выдерживать тяжесть этой любовной тоски. Оставьте ее молодым, а он не ебаный тинейджер (хотя иногда он себя и чувствует подростком, чувствует это электрическое покалывание под кожей, будто кровь пытается выпариться наружу через поры. Он помнит это ощущение еще со своих первых ролей, ощущение, которое выгоняло его на улицу поздно-поздно ночью, заставляло царапать собственные руки, засовывать язык в глотку любому, кто согласится, бить татуировки у незнакомцев в стремных подсобках, сначала бухать, а потом пробовать и кое-что потяжелее, поострее, что угодно, лишь бы хоть на одну ебаную секунду успокоиться и замереть на месте. Что угодно, лишь бы кожа прекратила петь, лишь бы заткнуть эту лакричную акулозубую пасть, живущую у него за ребрами и всегда, всегда, просящую есть. Пеппер говорит, что это называется тревожность и депрессия, а возможно и недиагностированный СДВГ. Она хочет поговорить о его родителях и самооценке и об успехах в йоге. Ну уж нет, ни за что.) «Чернокнижник» не получает премию за лучший сериал. Ну. Быть номинированным — уже честь, так ведь принято говорить? HBO устраивает афтерпати в Плазе, и Ази подвозит Кроули до места. На парковке они останавливаются и просто — смотрят друг на друга. Не двигаются. Поток людей бурлит возле входа в клуб. Кроули видит огни и вспышки камер и всех этих шикарно одетых людей, только и ждущих, чтобы одарить его своим хрустально-чистым осуждением. И в крови у него закипает хор, состящий из одного слова — «НЕТ», — и… — Может, лучше… я не знаю, вернемся ко мне? — спрашивает Ази. Кроули чувствует его дыхание на своей щеке. — Боже, спасибо, да. Да. Так они и поступают. У Ази в городе есть квартира на время съемок, трехкомнатная, пятидесятых годов, в районе под названием Силвер-Лейк. Кроули уже бывал в ней раньше, даже сам останавливался в ней раз или два, когда Ази уезжал сниматься в других проектах между сезонами. Она совсем не похожа на квартиру Ази в Лондоне, где все заставлено какими-то уютными штучками и пахнет своим хозяином (аромат старой бумаги, черного чая с бергамотом и сандалового дерева, все смешать и добавить льда). Квартира в Лос-Анджелесе пахнет не так. Она пахнет, как лимонный, блять, освежитель воздуха. Это все из-за чертовых клинеров (Габриэль, жуткий менеджер Ази, всегда перегибает палку в таких вещах, заказывает уборку каждую неделю, даже когда в квартире никто не живет. Обстановкой тоже занимался он: заставил всю квартиру супер-современной мебелью, лампами с железными абажурами и водрузил в гостиной диван на деревянных ножках. Все лаково блестит и вызывает в Кроули желание убивать). У Кроули тоже есть ключ от входной двери. И что-то в этом факте его слегка тревожит. Ази дал ему ключ, когда Кроули впервые летел в ЛА один, сказал «там никто не живет, места достаточно, может, тебе пригодится». Они тогда только досняли первый сезон, все еще страшно нервничали из-за того, каким же в итоге получится сериал и будет ли до него хоть кому-нибудь дело (а у Кроули всегда были проблемы с ожиданием; он начинал курить одну за одной и грызть ногти и постоянно суетился и ерзал до того сильно, что силуэт его начинал расплываться по краям). Бизз запихнули его в центр медитации на неделю — наказание похлеще любого другого — и из Лос-Анджелеса Кроули вернулся чуть менее размытым. А Ази предложил ему не возвращать ключ. — Я рад тебе в любое время, дорогой. (Как у него вообще, блять, язык повернулся такое сказать). Иногда Кроули носит этот ключ в кармане, гладит его пальцами, как антистрессовый камешек. Рано или поздно он, наверное, сотрет с него рельеф, ну да похуй. Ему нравится чувствовать вес ключа в своей ладони. Нравится осознавать, что кто-то вроде Авери Фелла может быть «рад ему в любое время». — Что будешь пить? — сняв куртку и закатав рукава рубашки до локтей, Ази заглядывает в полностью заставленный бар. — Вино? Или что покрепче? У меня есть тот односолодовый Yoichi, который понравился тебе в прошлый раз, кажется. — Все что угодно, ангел, — Кроули садится на кожаный диван и старается, чтобы у него не совсем уж сильно перехватывало дыхание от вида рук Ази — слегка выступающих мускулов, напыления золотистых волосков… — Хм-м. Мальбек? — Э-э, да. Давай. Ази наливает им два бокала вина и протягивает один из них Кроули. — Я только позвоню Трейси, спрошу, как себя чувствует ее мама. Думаю, она уже не спит. Я на минутку. Он касается плеча Кроули теплой ладонью и уходит в спальню. — Передай ей привет! — кричит Кроули ему вслед, и когда дверь в спальню закрывается, он залпом выпивает полбокала вина. Передай ей привет. Передай ей все те ужасные вещи, которые я хочу сделать с ее мужем (не совсем мужем, строго говоря, но почти). Передай ей все те непристойности, которые я хочу прошептать, с наслаждением впиваясь зубами в твои ебаные руки. Кроули постукивает пальцами по стеклу бокала, не может успокоиться. Думает, стоит ли допить оставшееся вино одним глотком и налить второй бокал, пока Ази не вернулся. Заставляет себя не спешить с этим. Он слышит приглушенный голос Ази из спальни, его смех, набитый легкими ватными шариками. Господи, в этом полумраке у Кроули мурашки по коже от этой квартиры. Она холодная и безликая, и он всегда чувствует себя здесь чужаком. Под тихий гул машин с какого-то шоссе неподалеку Кроули ждет, когда же наконец придет Чарльз Мэнсон, выбьет дверь с ноги и убьет его к чертям. Единственное, что хоть как-то выдает присутствие Ази в этом месте — это стопка дорогой писчей бумаги на тиковом кофейном столике, с парой чернильных пятен на гладкой белой поверхности. И с парой написанных, но экспрессивно зачеркнутых слов. Кроули раздумывает, не встать ли ему с дивана и не подойти ли посмотреть, но это было бы с его стороны очень, блять, некрасиво (Ази пишет бумажные письма, как и стоило ожидать. Это такое клише, что иногда Кроули думает, что выдумал его в бредовом сне или представил себе его и забыл, что в реальности никаких подтверждений этому нет. Но нет, у Ази действительно есть стопки плотной Клерфонтеновской бумаги для писем и несколько кастомных ручек от Pilot, которые стоят дороже, чем жизнь Кроули. Когда они досняли первый сезон «Чернокнижника», Кроули вернулся в Лондон и обнаружил в почте дожидающийся его конверт с восковой печатью. Он боялся вскрывать его добрых несколько часов, будучи уверенным, что это письмо с угрозами или, того хуже, какой-нибудь договор на крови, который он заключил в состоянии нестояния, а теперь должен будет отдать своего первенца. Но нет. Это оказался всего лишь красивый вычурный актер с красивым вычурным почерком, приглашающий его поужинать вместе. Они уже и так проводили вместе почти каждый вечер во время съемок. После этого письма они продолжили проводить вечера вместе и в Лондоне. Иногда Трейси присоединялась к ним, но в основном они были вдвоем, опустошая винные бары друг друга и не стесняясь быть полными идиотами. В голове не укладывалось, как быстро Ази стал незаменимым человеком в его жизни. Кроули никак не мог раскусить эти отношения, едва мог подобрать для них слова. Они были просто… непостижимыми). — Ну вот, готово, — Ази возвращается из спальни, убирает телефон и садится в кресло напротив Кроули. — Как у нее дела? — Неплохо. Ее маме сделали операцию, все в порядке. Трейси больше расстроена из-за того, что не смогла приехать и увидеть Тревора Ноа. Ты же знаешь, как она к нему относится. Кроули усмехается. Он-то знает. — Она передает пламенные приветы, конечно же, — продолжает Ази, с улыбкой закатывая глаза. — Конечно же. Наверное, Тревору Ноа. — Ну, ему-то само собой. Боюсь, мысль о тебе была запоздалой. Но все же она была. — Как щедро с ее стороны. — Как тебе Мальбек? — Авери переводит взгляд на полупустой бокал Кроули. — Явно не по душе. — Абсолютно. У тебя отвратительный вкус, честное слово. Так проходит пара часов. Они, как обычно, говорят обо всем и ни о чем и приканчивают пару бутылок лучшего красного вина из бара Ази (от белого у Кроули всегда болит голова). Но сегодня ощущается странная срочность, и Кроули знает, в чем причина. Завтра он возвращается в Лондон, а Ази остается в Штатах что-то озвучивать, и кто знает, когда они увидятся в следующий раз? (Но увидятся обязательно — иначе никак. Почему-то их пути все время сходятся и расходятся, пересекаются и снова совпадают друг с другом. Как-то раз они случайно встретились в Сейнт-Джеймс парке, когда Кроули был на пробежке (боже, он ненавидит бегать), а Ази кормил уток (ну конечно же, он кормил уток). В другой раз они пересеклись в одном устричном баре в Бруклине — «Гранд Арми», прекрасные коктейли, — даже не предполагая, что находятся в одном городе. «Позволь искусить тебя», — начал Ази, прервался, покраснел, — и просить Кроули дважды не было нужды). При желании, Кроули мог бы назвать это судьбой. Но у него нет такого желания. Сказано же, он не какой-нибудь там тинейджер. — У дельфинов такие мозги, ну, типа, ебать, какие огромные. А у китов? Целые города мозгов у этих китов! — блять, что Кроули вообще несет? Боже, у него полный бардак в голове, когда он бухой и влюбленный. Ази чуть более собран. В его бокале уже пусто, а изгиб его улыбки — какая-то смертоносная геометрия, уравнение, созданное, чтобы перерезать Кроули горло во сне (и давайте не будем вскрывать тему складки между бровей, туда лучше не лезть). Кроули понимает, что он сильно напился. Он уже напивался сильно, но этим вечером он напился еще сильнее. И одна мысль с силой ударяет его в грудь, как в большой барабан: «ЭЙ Я, я должен просто. Блять. Сказать. Ему». (Ну что плохого может произойти? Ази отличный мужик, прекрасный друг, он ни за что не поступил бы жестоко, он мягко отказал бы Кроули, и тогда бы тот, скуля и заикаясь, вымолил прощение, и все стало бы хорошо. Рано или поздно, все снова стало бы хорошо. И Кроули смог бы построить лестницу из этой доброты и вылезти нахуй из той ямы, в которую он себя загнал, из этой дыры, смог бы жить дальше, прийти в себя, выкинуть из головы эти ебаные чувства…) — Я лучше пойду, — говорит он, поднимаясь с дивана, и пошатывается, как моряк, пытающийся удержаться на ногах. — Лучше… да. Поздно уже. — Ты уверен? У тебя же гостиница на другом конце города? — Все окей, — Кроули говорит себе — все окей. Он выуживает телефон из кармана (возможно, чересчур узких) брюк, неуклюже пытается вызвать такси. Почему вдруг пальцы стали такими большими? — Не страшно. — Ну, если ты уверен… В квартире, конечно, есть гостевая спальня. Но Кроули никогда бы не согласился в ней переночевать. А Ази никогда не предлагал ему. Им не нужно обсуждать это, нет нужды смахивать посуду со стола и вскрывать свои никчемные карты, ясно показывающие, почему это было бы ужасной идеей. Они и так все понимают. («Энтони Кроули, нераскаявшийся гомосексуалист, был замечен выходящим из квартиры Авери Фелла в Лос-Анджелесе сегодня утром после уютной ночевки!») — Увидимся завтра, может? — спрашивает Ази, вставая с кресла и разглаживая несуществующие складки на брюках. — Не знаю. У меня завтра вылет довольно рано. Ты так рано не встаешь. — Я очень рано встаю. — Даже не начинай. Я тогда в Белфасте тебя еле разбудил вовремя к съемкам. — Я тогда засиделся… допоздна. Привыкал к часовому поясу. Кроули наблюдает за ним в неверном желтом свете. Авери выглядит уставшим, слегка заваливается вперед. Кроули хочет впиться пальцами в его мягкие бедра и раздвинуть его ноги в стороны, опуститься на колени между ними… — Ну, ладно тогда. Я тебе поверю, — оно дается ему все проще, это недоговаривание. Это неговорение, никогданеговорение. — Позвони мне, когда вернешься в Лондон. Если захочешь, — Кроули уже почти не чувствует боли от постоянного молчания. Это как когда болят нервные окончания — боль то вспыхивает, то затухает (и когда она вспыхивает, это ебаная пытка, но когда она проходит, ты можешь как бы отодвинуть ее на задний план. Похоронить ее за домом и оставить гнить там, как мертвую птичку). — Ну ладно, — повторяет Ази тихо. Он провожает Кроули до двери, как приличный джентльмен. Ази в крайней степени приличный, а Кроули кто угодно, только не джентльмен. На заднем сидении такси Кроули пролистывает фотографии с церемонии, стараясь не задерживаться слишком долго на тех, где запечатлены они с Ази. Стараясь не рассматривать, как Ази улыбается ему и смотрит так по-дурацки счастливо, будто на рождественскую елку; этот взгляд порой появляется у него, когда они разговаривают. Это очень смущает, да и только, и вовсе ни о чем это не говорит. Кроули просматривает пару фотографий, которые уже прислали ему Бизз, и стискивает зубы. Говорит себе не выискивать то, чего нет, обзывает себя последними словами, но вот же он, этот взгляд — разумеется, стопроцентный натурал не стал бы смотреть так на своего коллегу… — Да иди нахуй, — шипит он и вздрагивает, когда таксист поворачивается к нему. — Не, это я не вам. Просто… трудный день. Его номер в отеле таит другие опасности, но к ним Кроули готов (он знал, чем все закончится, особенно после того, как открыли вторую бутылку вина). Он пытался наложить какие-то… ограничения на подобные мысли там, где он живет, в своей лондонской квартире, где Ази и Трейси бывали вместе, ужинали с ним, играли в карты. Там он не может позволить себе что-то такое — это неуважительно или типа того. Но гостиницы — это такие пограничные территории, где все существует очень условно и никому не нужно знать, не нужно признаваться в чем-либо. А раз так, то Кроули может… разобраться кое с чем. Образно говоря. — Ты… блять, да, вот так, — шепчет он, вбиваясь в кулак, и стараясь думать о ком угодно другом кроме своего натурал(оватого) напарника. Не-а, гиблое дело. Абсолютно гиблое, как и сам Кроули. (Посмотри на меня своими терпеливыми глазами, улыбнись своей терпеливой улыбкой, коснись меня своими мягкими-мягкими руками, гладкими от какао-масла, потому что ты такой чертовски выебистый… нет-нет, забудь, я не против, я хочу тебя с твоими капризами и мягкими от дорогих лосьонов пальцами, я хочу тебя с твоим пафосом и рассказами о твоей коллекции винтажной французской поэзии, я хочу тебя нервным и крутящим в руках чашку Эрл Грея, я хочу тебя каким угодно, каким только можно хотеть человека, которому ты не нужен…) — Сука, пожалуйста, ну же… потрясающий… пожалуйста, можно мне… Он представляет, как встанет на колени перед Авери и отсосет ему так сладко, что ничей другой красный и влажный рот уже не сможет его удовлетворить, никогда. Он представляет, как Авери расстегивает пуговицы, послушный и изнывающий от желания, разводит ноги шире, «пожалуйста, трахни меня, пожалуйста, скорее…» А может, все будет совсем иначе — ничего страшного, он примет Авери раздражительным и неуверенным (даже слегка стервозным), указывающим Кроули, что делать, о боже, блять, заставляющим его нагнуться и прижаться щекой к матрасу, шипящим ему в затылок «ты мой, да ведь, только мой, и я сделаю с тобой все, что захочу…» Пиздец. Блять. Он сейчас кончит. — Ангел, — выдыхает Кроули, кончая себе в руку, сперма стекает по костяшкам пальцев, а он обездвижен от удовольствия. — Да, господи боже, да… Он затихает ненадолго. Кожа Кроули наконец перестает петь. Не насовсем, но. Хоть чуть-чуть. Позже он заставляет себя выбраться из кровати. Заставляет себя пойти в душ, безжалостно трет кожу под самой горячей водой и с подходящим к случаю градусом самобичевания. Оно дается ему все проще, это недоговаривание. Это неговорение, никогданеговорение (Кроули повторяет себе это снова и снова, снова и, блять, опять, и надеется, что однажды это станет правдой).