Slow Show

Тремя годами ранее. — Все хорошо, все хорошо, все хорошо, — шипит Кроули тихо, зарываясь пальцами в волосы (уже влажные от пота, о боже. Отвратительно). Он просто должен прийти туда и… да блять, это всего лишь читка сценария, никто его там не убьет. Он просмотрел текст уже тысячу раз, пробежался по своим репликам, отрепетировал их на камеру, пересмотрел эти записи, ему просто нужно… — Ебаный нахуй, сука, — он стискивает зубы, наматывая круги по трейлеру. Своему собственному трейлеру, впервые за сколько лет вообще? У него чуть инфаркт не случился, когда перед ним впервые открыли дверь и он увидел все эти лампочки и хромированные поверхности и гранитные панели на кухне — как будто он собирается поселиться тут навечно. Может, так и стоит поступить. Может быть, надо запереть дверь изнутри и отказаться выходить наружу. (Это твой шанс, самый последний, блять, шанс, и ты его проебываешь. Ты все проебываешь, еще пять минут — и ты опоздаешь, ты в пизде, в пизде, в…) Воды, нужно попить воды. Десять сигарет. Лоразепам — или — или что-нибудь еще, что-нибудь, что запрещено принимать, а он и не будет ничего принимать (пускай его запломбированные внутренности и звенят от желания). Кроули думает, не позвонить ли Бизз, просто чтобы услышать хоть чей-то голос кроме своего собственного. Они, наверное, наорут на него, скажут ему вытащить уже наконец голову из задницы. Угрозы, ругательства. У Бизз есть хотя бы одно достоинство, храни их бог, — предсказуемость. Раздается стук в дверь. — Сейчас, секунду, — отзывается Кроули, но голос его звучит едва слышно, как тонкое кружево. Блять, ему просто нужно чуть больше времени, может, пару часов. Ну максимум еще один день. Стук повторяется. — У меня тут трагичный момент! — огрызается Кроули и тут же себя ругает. Отличный способ доказать, что ты снова в строю — посраться с собственным ассистентом или кто там пришел тебя поторопить. Поистине шикарный ход, еблан. Кроули трет руками лицо и распахивает дверь, собираясь извиниться. Но за дверью его ждет вовсе не ассистент. Совсем нет — теплый и слегка помятый, одетый в кардиган и вязаный жилет, перед ним стоит его напарник по съемкам. Авери, черт его дери, Фелл. — Извини, что прерываю, можно войти? — Эм, — Кроули прекрасно осведомлен о том, как он сейчас выглядит. В каком состоянии его волосы и пошедшая пятнами кожа. Он даже очки не надел, а без них он чувствует себя все равно что голым, да и глаза у него наверняка вытаращенные и красные. — Э, без проблем. Если хочешь. Авери поднимается по ступенькам, заглядывает внутрь трейлера. В руках он держит термос в клеточку, точно такой же узор, как на его клетчатом галстуке-бабочке, плотно стягивающем шею. Боже милостивый. Над ним явно уже постарались костюмеры, потому что реальные люди так не одеваются. — Ох, тут очень мило. Какая симпатичная у тебя кухня. — Ага, ну да, — что он тут забыл? Кроули безусловно предпочел бы провести свой нервный срыв в уединении, так намного меньше шума и грязи. — У тебя здесь достаточно естественного света, не так ли, и такой чудесный диван. Я бы даже сказал… — Авери продолжает бегать взглядом по комнате, и Кроули это нервирует (что он ищет, а вдруг он что-то найдет, я точно все испорчу и подведу его). — Ты, эм, что-то хотел? — Ах, ну да, верно… Ты меня не слушай, это я так. Вот, я принес тебе чаю, — он протягивает термос. Кроули машинально берет его, все еще отставая от хода их беседы на пару шагов. А потом до него доходит. И он таращится на Авери. — Он с мелиссой. Ты такой пьешь? — Авери явно ждет какой-то реакции. — Нужно было спросить заранее. — Я… если бы я захотел чаю… — Кроули неуклюже машет рукой в сторону кухни. — Да, разумеется. Я просто подумал — приятно иногда, когда для тебя его делает кто-нибудь другой. Кроули таращится еще сильнее. — Я надеюсь, он не слишком крепкий. Не знал, какой ты предпочитаешь. Весь шум от парковки снаружи превращается в приглушенный гул, как жужжание пчел или рой колибри. Авери хрупко улыбается ему, так же осторожно, как при первой их встрече, но не холодно. Совсем даже наоборот. — Спасибо, — отвечает Кроули. Вместо голоса у него опилки, а вместо рта — дощатый пол. Авери неловко принимает его благодарность, едва заметно шаркает ногой, будто хочет отойти от нее в сторонку. — Ну, что уж там. Всегда пожалуйста. Увидимся через… о боже, через две минуты? Кажется, мне пора, не буду тебе мешать. Он поспешно уходит, но его запах остается в трейлере Кроули (и это пиздец как бесит. Он вообще не должен знать, как пахнет его напарник. Не в первый же день, во всяком случае). Кроули отвинчивает крышку термоса, вдыхает аромат поднимающегося пара. Он не большой любитель травяного чая, скорее предпочитает черный кофе по возможности (а в Америке такая возможность есть повсюду, можно утонуть в кофеине, едва проснувшись). Это не идет на пользу его нервной системе, но, знаете ли, что есть, то есть. И все же, один запах чая Авери Фелла в этом его миленьком клетчатом термосе — и Кроули чувствует, что снова может дышать. Наверное, в него что-то подсыпали. Кстати, а это неплохая мысль. Может, туда покрошили респиридон и как следует перемешали. Или еще что другое, начавшее действовать даже до того, как Кроули сделал глоток (а вот другой запах, все еще чувствующийся в воздухе, тут совершенно ни при чем — этот аромат уютной библиотеки и нагретых ламп. А еще совершенно ни при чем глаза цвета солнечных бликов на озерной глади под конец долгого лета и уж точно ни при чем это «приятно иногда, когда для тебя его делает кто-нибудь другой». Это все не имеет никакого значения. Просто в чае наркота). Но Кроули все равно приносит этот термос с собой на встречу. Осторожно отпивает чай, пока все представляются по кругу, и когда приходит время читать сценарий, он встречается взглядом с Авери, сидящим на другом краю стола. Кроули выдавливает усмешку, очень неловкую — кажется, будто ее вырезали на его лице, как на тыкве, — но это уже кое-что. И Авери улыбается в ответ, на дне его глаз читается веселье и толика ехидства. А потом они вместе читают свои первые реплики, и весь ебаный мир сгорает в огне.

***

После «Золотого Глобуса» и тоскливой квартирки в ЛА Кроули возвращается в Лондон. Он ничем особо не занимается, тупо ждет, когда Ази вернется к нему из Штатов. Звучит довольно жалко (и в сущности так оно и есть), но в последнее время с друзьями у Кроули не густо. Кое-какие старые приятели объявились на горизонте, когда вышел «Чернокнижник», но они не совсем те, с кем Кроули хотел бы проводить время. Нет, конечно, с ними было весело, отличные ребята, чтобы отрываться и пускать жизнь под откос, но непонятно, о чем теперь с ними разговаривать. Так что в Лондоне он по большей части проводит время в одиночестве, вспоминает, почему так любил этот город. Он не мог жить здесь почти десять лет, все напоминало ему о вещах, которые он… ну, не то чтобы стремился подавить (у Пеппер есть Кое-Какие Мысли по поводу подавления), но и окунаться в них не горел желанием. Он не чувствовал себя в безопасности в этом городе и знал чересчур много мест, где можно было предаться разнообразным сладостным порокам, но теперь… Теперь. Он снова начинает чувствовать себя здесь как дома (над этим «как дома» Кроули нужно еще потрудиться, он сшивает это ощущение, как разорванную мышцу, но это не страшно. У него есть время на этот труд). И поэтому он заставляет себя ходить гулять. Он заходит в запрятанные в переулках ресторанчики и коктейльные бары, то набегающие, то исчезающие на следующей улице, как волны. Он находит лучший магазинчик с подержанными пластинками, кормит уток (замороженный горошек, говорите? Видимо, в нем вся проблема. Уткам он, очевидно, до пизды: на Кроули они в основном не обращают внимания, а если и удостаивают его взглядом, то на утином это по сути означает «эй, блять, где наш хлеб?»). Иногда он ходит на группы. Не часто. Все было намного проще, пока не вышел «Чернокнижник», а теперь люди снова стали его узнавать и смущенно замолкать или, того хуже, набиваться в друзья. Ну и ладно, он никогда особо не любил групповые терапии (только в самые отчаянные моменты, только когда эта акулозубая пасть у него в груди начинала петь). Кроули лучше справляется в одиночестве. Так он себе говорит. За парочкой примечательных исключений. — Что делаешь? — в одной руке он держит телефон, а другой пытается открыть бутылку вина. — Только что вернулся из спортзала. Кроули на мгновение представляет себе Ази — с капельками пота, блестящими в свете калифорнийского солнца, входящего в дверь в… в чем, в шортах? Икры, покрытые светлыми волосками, ноющие мускулы (Кроули едва не роняет бутылку на пол, нихуя себе). — Э-э, из спортзала? — он предпочитает игнорировать дрожь в собственном голосе. — Ты? — И вовсе необязательно так этому удивляться. Это Габриэль предложил. — Погоди, почему?.. — в Кроули тут же просыпается негодование. Менеджера Ази он встречал всего пару раз, но Габриэль вызывает в нем желание стереть зубы в крошку. То, как он разговаривает с Авери, будто делает ему одолжение, зарабатывая на нем деньги, будто Авери для него — не хлеб с маслом, а… — Ну, он подумал, что… Позволь спросить, что за допрос? Ты же сам ведешь здоровый образ жизни — йога, пробежки… — Это потому что я превращаюсь в чудовище, самого настоящего монстра, когда этого не делаю. Но ты, ты ведь… — блять, этот разговор заходит в опасное русло, надо как-то выплыть обратно в безопасные воды. — Я что? (Идеальный. Потрясающий, нереальный и идеальный. Не меняй прическу ни на волос, не разглаживай ни складочки на рукаве джемпера). — При любом раскладе то еще чудовище, — да ебаный в рот, откроется когда-нибудь эта чертова бутылка? Кроули зажимает телефон между плечом и ухом, пытается одолеть пробку уже двумя руками. — Ну, если тебе так уж важно — Габриэль действительно сделал несколько весьма… конкретных замечаний. Он считает, я как-то размяк. В области, ну, знаешь… — Этот ебаный, блять, ублюдок, бесполезный кусок говна, чтоб его… — Кроули задушит Габриэля его же драгоценным шарфом от Марка Джейкобса, как только его увидит. Он стискивает зубы так сильно, что они чудом не трескаются. — Да как он нахуй посмел, я клянусь, я… — Боже, прекрати. В чем-то он прав, и вообще, мне стоит, эм, пересмотреть свои привычки. Я в последнее время слишком уж сильно себя балую… — Ты имеешь полное право себя баловать! — пробка наконец-то вылетает из бутылки, подгоняемая силой праведного гнева Кроули (ну хоть на что-то его праведный гнев сгодился). — Я не думал, что для тебя это станет такой проблемой. Давай забудем. Поговорим о чем-нибудь другом, о чем-нибудь поинтересней. — Да окей, без проблем. Просто… — Кроули щедро наливает себе бокал Гренаша, чтобы остудить пыл своей ненависти. Он разваливается на диване, осторожно устраивает бокал на коленях и смотрит на город. — Просто не позволяй этому уебку… — Что? Указывать мне? Это его работа, дорогой. — Ты, э-э, и так вполне ничего, — бормочет Кроули (самоконтроль самоконтролем, но о некоторых вещах нужно говорить, и Кроули погибнет смертью храбрых, защищая красоту и очарование Авери Фелла. Хоть всего его истыкайте копьями и мечами, все равно: он благородно истечет кровью и ни о чем не пожалеет). — И так вполне ничего, — смех Ази звучит, как наждачка. — Да, спасибо огромное за твою пылкую, полную энтузиазма поддержку. Кроули заставляет себя тоже посмеяться, хоть смех и колется еловыми иголками. Если Авери хочет услышать пылкий энтузиазм, у Кроули есть целый молитвенник комплиментов, которые он мог бы ему сказать. Кроули запросто мог бы воспылать энтузиазмом, если Ази хочет именно этого. А еще он мог бы стать ебать каким поэтом (он в последнее время много читает Исигуро, пытается тренировать внимание; но вместо этого он только сильнее погружается в себя и в меланхолию, даже не упоминайте при нем «Не отпускай меня», это просто разъеб). Но если Ази хотел бы поэзии, он бы ее получил. Если бы Ази хотел фиалковых полей, хотел гимнов в его честь, старых маяков и сердец, сложенных из бумаги и протянутых ему дрожащими, жаждущими руками, стоя на одном колене, если бы Ази хотел, чтобы его умоляли… В общем, короче говоря: Кроули мог бы выжечь и проклясть всю землю и все равно сумел бы вырастить на ней слова обожания к человеку, тихо дышащему на другом конце провода (а может, и не слова, нахуй слова. Чувства. Чувства, о которых он пожалеет. Желания). — Не могу же я допустить, чтобы ты совсем зазнался, — выдавливает Кроули. — Ну разумеется, — Ази шуршит чем-то, и Кроули становится тоскливо от мыслей о его уютной домашней жизни по ту сторону океана. На противоположной стороне мира. — Как Лондон? — спрашивает Ази, что-то куда-то передвигая. — Шумно. Жарко. Как Лос-Анджелес? — Шумно. Жарко. — Как там Трейси? — Все еще в Исландии с подругами, — Ази и Трейси встречаются уже, кажется, вечность, но при этом живут довольно разные жизни. Может, именно поэтому они до сих пор и не расстались, в отличие от всех остальных звездных пар. Когда Ази на съемках, Трейси обычно уезжает куда-нибудь с компанией подруг — путешествовать и фотографироваться с огромными бокалами белого вина. Кроули иногда видится с ней, когда она в городе, но это бывает довольно редко и с большими перерывами. — Она в восторге, разумеется. Постоянно присылает мне ужасные снимки. Она увлеклась черно-белой фотографией, воображает себя следующим Энселом Адамсом. — Разве реально вообще сделать ужасные снимки Исландии? — Ох, да боже мой… Трейси может сделать ужасные снимки чего угодно. Это талант. В голосе Ази столько нежности, что она ослепляет даже сквозь восемь тысяч километров. — А как у тебя дела, чем занимаешься? Кроме того, что ругаешь меня за тяжкий грех заботы о своем физическом здоровье? — Да особо ничем больше, честно говоря, — Кроули отпивает из бокала, смотрит в окно. Он живет на десятом этаже, отсюда видно окружающие его повсюду огни большого города. Складывается странное, смешанное ощущение удовольствия и одиночества, перевязанное ленточкой, как свадебный подарок. — Тогда тебе стоит найти хобби поинтереснее. — Но мне и это очень нравится. К тому же, у меня есть мои растения. Я с ними разговариваю, помнишь? (Как-то раз он случайно упомянул об этом в разговоре с Ази, и тот нашел это совершенно «очаровательным». Если бы он только знал, как именно Кроули разговаривает со своими папоротниками, он бы точно подобрал другое определение. Но лучше не будем об этом). — Извини, не подумал, что два этих занятия можно поставить в один ряд. Что это там за звук на фоне? Ази что… да ну нахуй, он там что, раздевается? Собирается пойти в душ после спортзала — разувается, пытается одной рукой избавиться от одежды… — Тебе нужно проветриться, дорогой, провести где-нибудь приятный вечер. Посмотреть спектакль, послушать музыку. Знаешь, есть одно чудесное кафе, мы с Трейси недавно там были… А что, если он сейчас стоит в ванной и его плечи покрываются мурашками, что, если прозрачная капелька пота медленно стекает по его позвоночнику, Кроули мог бы проследить ее путь языком… — Кроули? — Что? А, да. Проветриться. Да, наверное, — Кроули поспешно делает глоток вина, чтобы избавиться от привкуса кожи Авери во рту. И только слегка закашливается. Потрясающее прикрытие, никто ни о чем не догадался. Да тебе бы шпионом работать, дружище, служить в МИ-6. — Наверное, схожу. — Ну что же. Обязательно расскажи мне, как пройдет, — в голосе Ази слышится веселье, добрая насмешка, которую Кроули не потерпел бы ни от кого другого. Но в его устах она звучит, как музыка, как тихая, нежная партия бас-гитары, обнимающая Кроули за плечи темными руками. — А, ты уже прочитал новый сценарий? Целую библию вчера доставили, не знаю, видел ли… Сука, сценарий третьего сезона уже вышел? Может, у Бизз он есть. — Нет, я еще не видел. И что там? — Я собирался сегодня вечером сесть и почитать. Дай мне знать, как получишь его — если, конечно, они не убрали тебя из сериала полностью. — Ах, вот как. Супер. Если ты так заговорил, то я справлюсь и без тебя. Сделаю спин-офф о своих сомнительных авантюрах. — И что же это за сомнительные авантюры? — Даже не знаю. Какой-нибудь замут в духе «убиваем по монстру в неделю». Может, путешествия во времени. С сексуальным завершением. — Естественно. — Сегодня обязательно нужно сексуальное завершение. Все ради этих, миллениалов, или как их там. Наверное. — Да, само собой… ой, Габриэль звонит. Наберешь мне попозже? — наступает пауза, огромная, как межзвездные расстояния, как задержка между ударами сердца. — В смысле, если хочешь. — Да, может быть, — попытка Кроули прозвучать естественно оборачивается самым неестественным тоном за всю его жизнь. — Отлично. Хорошего вечера, дорогой. — И тебе, ангел. Кроули убирает телефон. Сидит, смотрит на Лондон. Друзья ведь так делают, правда? Звонят друг другу, болтают ни о чем, называют друг друга «дорогой» и «милый» (это Ази) и смотрят друг на друга широко распахнутыми глазами, полными желания, тлеющего на дне зрачков (это Кроули). Это абсолютно нормально в дружеских отношениях. Ничего особенного. (— Ничего особенного, — сказал он Пеппер пару дней назад, сидя в ее чересчур приветливом офисе. В фотографиях на стенах, наверное, нужно искать какой-то глубинный смысл: листья крупным планом, переплетенные пальцы, силуэт дерева на фоне заката. Где она вообще их взяла? Это Трейси сфотографировала? — Ничего особенного? — Наверное, нет. Это не важно, — он нервно покусывает большой палец, не может остановиться. Это выглядит отталкивающе, но во время сеансов он часто тревожится: ему кажется, что на все ее вопросы есть правильные ответы, и если он ошибется, то она позвонит в прессу или типа того. — Все в порядке. Мы просто… друзья, вот и все. — Хм-м, — Пеппер всегда начинает так, прежде чем сказать что-то, что Кроули не понравится. — Ты не думаешь, что часть тебя тянется к нему именно потому, что он для тебя под запретом? — Э-э, нет. С чего бы я вдруг захотел сходить с ума по кому-то, кого никогда не получу? — С того, что если бы у тебя был шанс, тебе пришлось бы задуматься о том, как добиться взаимности. — И что? — Если бы ты задумался о взаимности, тебе пришлось бы признать, что ты достоин любви. Хах. Ну. Пожалуй, Пеппер уволена). Да блять. Кроули снова берет телефон в руку. Может, Ази и прав, может, ему нужно сходить куда-нибудь. Из других вариантов у него только дочитать «Когда мы были сиротами» (не закончится ничем хорошим) или распланировать, как он будет увольнять Пеппер (тоже добром не кончится. Пока она не уволена, конечно, но может, после следующей сессии. Или после еще одной. Возможно). Кроули много гуляет по Лондону, но обычно не заходит в бары в одиночку. Он не особенно вписывается в клубную публику, слишком стар, чтобы отрываться в «XXL» или в «Раю» (однажды его оттуда вышвырнули, еще в молодости). Но музыка — это совсем другое дело, и когда он проверяет афишу на сайте, то оказывается, что сегодня выступают The Orchids. Ну, стоит попробовать. Он уже тысячу лет не вспоминал об этой группе, и… сука, их музыка будто возвращает его в молодость. Кроули достает кожаную куртку, приводит в порядок волосы, оставляет солнечные очки дома — порой без них его узнают намного реже, какая ирония. Едет в клуб на такси, прислоняется к барной стойке в конце зала, в темноте, вспоминает, каково это — быть молодым и опасным. Вспоминает прошлое, когда можно было выбирать что угодно и любой выбор был правильным, когда он был зажигалкой, полной белого пламени, которое никогда не погаснет. Авери не особенно нравится подобная музыка — но The Orchids ему, пожалуй, понравились бы. У них довольно мягкое звучание. Кроули должен сводить его куда-нибудь, когда он вернется в Лондон, заставить пойти в один из этих подпольных клубов, которые он так любил раньше. Он возьмет с собой беруши для Ази на случай, если будет сильно громко. Им не обязательно оставаться там до конца, если Ази не понравится, но Кроули думает, что ему понравится. Он уже может вообразить, как Авери, подсвеченный прожекторами со сцены, поймает его взгляд и состроит серьезную гримасу. Или наоборот, улыбнется. Он часто улыбается Кроули, а Кроули подбирает эти тайные улыбки и сохраняет их на потом, засушивает, как цветы в книгах (и если лепестки пачкают страницы, ему до этого нет дела). — Что пьешь? Рядом с ним стоит парень. По-своему красивый, этакий задиристый ирландский музыкант: длинные волосы, рубашка в клетку, художественная небритость. Он несколько младше Кроули, но не намного — наверное (Кроули хуево определяет возраст на вид). — Это? По-моему, это называется «Мертвый пони». — В смысле, что будешь пить? Оу. Кроули смотрит на него еще раз. В целом, симпатичный тип, кем бы он ни был. У него, хм, классные брови. — Не имеет значения, — врет Кроули, как заправский лжец. Задиристый музыкант решает в пользу текилы, и что ж, почему бы и нет. Текила — развлечение для молодежи, но похер, не зря же Кроули надел сегодня кожаную куртку. Он слизывает с ладони соль, впивается зубами в дольку лайма и слушает, как его новый знакомый рассказывает о своих песнях. У него руки гитариста, с широкими ладонями и длинными пальцами, Кроули чувствует на запястье их шершавые подушечки. За первым шотом следует второй, потом третий, ну и… в общем, у Кроули уже давно никого не было. Судя по тому, что от одного взгляда на руки Авери ему хотелось запихнуть в рот кулак целиком — слишком, слишком давно. На сцене поют Something for the Longing, и эта песня, конечно же, убивает Кроули быстрее, чем курение (Ох, детка, почему ты не обнимешь меня? Почему ты не обнимешь меня, моя девочка?) Три года. Три года он неебически сходит с ума по Авери Феллу. Сосчитай на своих спичечных пальцах дни, часы и минуты, а потом подожги себя нахуй. — Еще по одной? — Да, давай. Спустя еще пару шотов текилы они сосутся в туалете, словно подростки, и Кроули приглашает его к себе. (Разве я не просил тебя полюбить меня, разве не тосковал по тебе?) Дома у Кроули они вполне неплохо проводят время — да Господи, любой физический контакт не с его собственной рукой сейчас уже кажется роскошью, — и возможно, Кроули на секунду задумывается о мягких розовых губах Авери, когда Марк? Мэтт? покрывает поцелуями его живот, потирается колючей щекой о внутреннюю сторону бедра… Возможно, Кроули и представляет, как сжимает в кулаке светлые кудри, и проглатывает имя, которое так легко ложится ему на язык, давится своим «блять, да, вот так, я люблю…» — Ты такой стройный, — шипит Мэтт/Марк откуда-то из темноты, и блять, как же охуенно снова чувствовать себя желанным, как же охуенно ощущать чужие прикосновения. — Можно, я тебя трахну? Ты хочешь этого? — В-все, что захочешь, ангел… (— Что он делает? На краю съемочной площадки Авери собрал вокруг себя ребятишек, играющих второстепенные роли, и теперь довольно яростно тряс носовым платком над головой одного из них. Это похоже на какой-то стремный перфоманс, и Кроули чувствует, как сгорает от испанского стыда. — Он тебе что, еще не показывал? — смеется визажистка, заканчивая припудривать его щеки. — Он воображает себя фокусником. — Не может быть, — Кроули поверить не может, что до сих пор существуют люди, «воображающие себя фокусниками». И не просто люди, а изысканные британские актеры, хранящие в карманах носовые платки. Это слишком… ну, знаете, слишком. — Я работала с ним в «Последнем карнавале». Он говорит, он так развлекает детей. — Ха! Думаешь, работает? — Не-а. Думаю, по большей части он развлекает сам себя. Похоже на правду — эти самые дети стараются по-тихому отползти в сторону или снова утыкаются в свои айфоны. Но Авери отсутствие интереса, кажется, совсем не смущает. На самом деле… На самом деле, он выглядит до смешного довольным. На его губах играет улыбка, которую Кроули безумно хочется обвести подушечкой большого пальца. Хочется широким шагом пересечь съемочную площадку, протянуть руку и — нет. Никаких прикосновений. Откуда вообще, блять, такие мысли? Съемки начались всего пару дней назад; разумеется, Кроули сможет продержаться в своем уме несколько дольше. — Готово? — спрашивает он визажистку. — Я должен посмотреть поближе. — Иди. Скажи ему, я жду его через пять минут. Кроули идет на другую сторону площадки и машет рукой, отгоняя еще не сбежавших детей, чем зарабатывает от них парочку благодарных взглядов. — Слышал, тут показывают все виды черномагических искусств. — Кроули! — еще один факт, с которого Кроули не перестает охуевать, это то, что Авери всегда рад его видеть. Типа, они же вместе снимаются в сериале и никуда друг от друга не денутся, даже если захотят, и все-таки Авери светится от радости всякий раз, когда Кроули садится рядом с ним на ланче. От этого внизу живота у Кроули ворочается что-то теплое. Он не привык к такой… приветливости. — Здравствуй, милый. Ах, я боюсь, это самые базовые трюки. Просто парочка фокусов, которые я подглядел. — Случайно подглядел пару фокусов, а? Во время своих странствий? — Вроде того. В общем-то, ничего экстраординарного. Но я всегда считал, что самая необыкновенная сила из всех — это сила… — Авери разжимает ладонь, на которой оказывается бутоньерка в виде гвоздики (очевидно, он прятал ее в рукаве), — …нашего ВООБРАЖЕНИЯ! Кроули одаривает его скептическим взглядом — что не так-то просто, учитывая, что Авери собой чертовски доволен. Трудно не хотеть провести рукой по его волосам, сказать ему, какой он потрясающий, просто чтобы это выражение осталось на его лице еще ненадолго. — Ого, да я смотрю, нам в руки попался скептик! — Нам?.. Тут больше никого нет. — Посмотрим, получится ли у нас тебя переубедить! Смотри сюда, — Авери достает из кармана большую золотую монету, что-то вроде пиратского дублона из магазина карнавальных костюмов. Он размахивает ей перед лицом Кроули, и Кроули чувствует, как уголок его губ предательски растягивается в улыбке (Нет, нет, эй ты, еблан — ты вообще-то должен быть крутым парнем. Тебя не должно быть так легко рассмешить. А ну кончай улыбаться, быстро). — Но что, если… — Авери щелкает пальцами, и монета «исчезает». Выражение безмерного удивления и невинности в его широко распахнутых глазах заставляет Кроули еще плотнее сжать губы (улыбка хочет расцвести на его губах, как золотистые озерные водоросли, убивающие несчастных рыбок). — А-а-ах, видишь? — И куда бы она могла подеваться? — Кроули заставляет себя говорить безразлично, чтобы не выдать, как глубоко он очарован. — То-то! Я думаю, она может быть… — Авери быстро протягивает руку, касается шеи Кроули, его щеки и волос…) На следующее утро воспоминания Кроули состоят из отдельных лоскутков. Многих кусочков не хватает. К примеру: Он абсолютно не в состоянии вспомнить, Мэтт ли это или все-таки Марк, и спрашивать об этом сейчас было бы немного по-свински. Еще он смутно помнит опрометчиво сорвавшееся с губ «ангел», но в этом можно обвинить алкоголь (к тому же, Мэтт/Марк никак это не прокомментировал, слава богу). И когда Мэтт/Марк наконец уходит (а Кроули обнаруживает несколько пропущенных звонков и четыре сообщения от Бизз), он пытается вспомнить, не заметил ли он вчера вечером все эти вспышки камер, когда выходил из бара в обнимку с парнем. Потому что совершенно очевидно — судя по количеству фотографий, на которых Мэтт/Марк засовывает язык ему в горло, — вспышек было столько, что их заметил бы кто угодно. Кто угодно, кто не был вдрызг пьян от бессчетного количества шотов текилы. Пожалуй, кто угодно, у кого есть хоть толика инстинкта самосохрания. — Да еб вашу мать, сука… — Ты закончил? — спрашивают Бизз тусклым от разочарования голосом. — Если нет, перезвони попозже. Или хотя бы придумай что-нибудь пооригинальней. — Сука, — все равно повторяет Кроули. Боже, он на этих фотках выглядит как шатающийся похотливый тарантул. Он что, всю свою голову целиком пытается запихнуть в рот этому Мэтту/Марку? — Могло быть и хуже. Не то чтобы мир забыл о том, что ты гей. — Вот видишь? — слабо подхватывает Кроули. — Ха, кое-какие бонусы, э-э, бонусы совершения публичного и ненамеренного каминг-аута, будучи объебанным в говно. Это все сильно упрощает. — Ага, настолько упрощает, что последние пятнадцать лет мы изо всех сил пытаемся восстановить твою репутацию. Сука, сука, сука! — Ну и нахуй мою репутацию. У всех остальных тоже бывают пьяные демарши, и по-моему, это несправедливо, что… — Это несправедливо, — перебивают Бизз. — И ты это знаешь. Лео может отрываться с шайкой своих мерзких волчат и разносить в щепки хоть каждый встречный клуб, и ему ничего за это не будет. А ты должен быть стопроцентным святошей, иначе все подумают… — Ну и похуй тогда, что они подумают. Это было вообще ни о чем, это ничего не значило. Я ведь не… — Ты вообще не помогаешь. Я надеюсь, ты хотя бы запомнил, как его звали, — когда Кроули ничего не отвечает, Бизз жужжат, как рассерженная муха. — Кроули… — Я знаю, как его зовут. — Ну и как же? — Это конфиденциальная информация. — Ты, придурок — послушай, я все утро на телефоне, уверяю всех подряд, что ты не слетел с катушек окончательно, что не вернулся к своим старым… Раздается второй входящий звонок, и Кроули на секунду отнимает телефон от уха, чтобы посмотреть, кто это. Ох, блять. О боже, нет. Почему они вообще не спят в такое время? — Бизз, прости. Я должен ответить. — Только попробуй мне не перезвонить потом. Нам нужно составить план, ты не можешь просто… Он так и не узнаёт, чего он просто не может (хотя это наверняка очень длинный и красочный список, приправленный оскорблениями). Но больше тянуть нельзя: Кроули зажмуривается и встает с дивана, начиная нервно ходить по комнате. Он отвечает на звонок, будто раскусывает капсулу с цианистым калием. Сука, сука, блять. — Привет, мам. На том конце провода повисает укоризненная тишина. А потом: — Энтони. (— Ну-ка, а это что? — Авери касается местечка за ухом Кроули, там, где кожа очень нежная и чувствительная. Шея и плечи Кроули покрываются мурашками, но он не тянется навстречу прикосновению — не тянется, хотя и безумно этого хочет. Авери убирает руку и показывает зажатую в пальцах золотую монету. Он смотрит Кроули прямо в глаза, и его улыбка — это ключ от замка, который, Кроули готов был поклясться, заржавел навечно). — Звонишь узнать, как у меня дела? Поболтать? Очень мило с твоей стороны. Мы не говорили с… — Репортер из The Mirror связался с твоим отцом сегодня утром. Спрашивал про тебя. — Правда? Здорово. Думаю, «Чернокнижник» пользуется успехом. — Он больше спрашивал про определенные фотографии с тобой и другим… человеком. Снятые вчера вечером. Ты, конечно же, в курсе? — Ага-а, — раздраженно тянет Крули, чтобы продемонстрировать ей свое недовольство (это все доступные ему нынче способы протеста). — Этот репортер интересовался, не обеспокоены ли мы с отцом твоим физическим и ментальным здоровьем. Не было ли никаких предпосылок к… — А, я понял. Окей. Вы хотите, чтобы я снова сделал тест на наркотики? Я чист, у меня все под контролем. — По этим фото не скажешь, что все под контролем. Похоже, ты едва держался на ногах. — Это просто у меня такая походка. — И твой этот, кхм, друг на снимках. Нам стоит знать, кто это? Кроули интересно, насколько на самом деле небьющиеся окна у него в квартире. — Нет. — Ах, — даже через телефон он чувствует жар осуждения в голосе своей матери. — Тебе не мешало бы — в следующий раз — задуматься о том, как такие «выходы в свет» отражаются на имидже всей твоей семьи, а не только на твоем собственном. Не мешало бы помнить, кто поддерживал тебя, когда подобное произошло впервые, и где ты в итоге оказался. (Вдох, выдох. Сконцентрируйся на блеске монеты в руке у Авери, на том, как его пальцы касались твоего уха, а глаза вспыхивали, когда он смотрел на тебя, как будто это ты был золотым. Как будто это ты исчез, а он достал тебя из воздуха. Волшебство). — А тебе не мешало бы помнить, что мне почти пятьдесят лет и что я не совершил ничего противозаконного. Если люди не могут придумать ничего интереснее, чем обсуждать, с кем я потрахался… — Неужели обязательно так выражаться? — Мне пора, звонит мой менеджер. — Да, конечно, у тебя свои приоритеты. Понимаю. Ну что ж, иди. Но если в будущем всплывут новые фотографии… — Не всплывут, — господи, дьявол и все остальные — Кроули проведет остаток своих дней, как монах и затворник. Он найдет пещеру на острове или типа того, построит вокруг кирпичную стену, примет обет молчания и целомудрия и тихо умрет. Вот. Что, все довольны? Он откажется от всего, что делает его живым, дышащим человеком с кожными порами, вкусовыми сосочками и прочими гадостями. Это ведь все так мерзко. Можете себе такое представить? ( — Не могу себе представить, каково тебе было, — сказал ему Авери однажды. Это было посреди съемок второго сезона, они ужинали в одном пабе в Ирландии, который, казалось, всегда пустовал, хотя кормили там вполне сносно. Авери уже покончил с порцией рагу из говядины и теперь неторопливо и с откровенным наслаждением лакомился чем-то вроде пудинга с патокой. Кроули смотрел, как он ест. Он порой так делал (лучше об этом не думать). И поскольку он был расслаблен, пьян парой кружек пива и по-дурацки счастлив, он позволил себе сбросить броню. Позволил разговору как-то незаметно свернуть к теме родителей. — Расти в такой семье. В окружении творческих людей. Ты смотрел фильмы со своими родителями, когда был маленьким? А они твои смотрели? — Нихера они не смотрели, — Кроули подавляет дрожь в руке, вцепившись в край стола. — Они… что бы я ни делал, их это никогда не впечатляло. Для них это слишком просто, понимаешь? Не то что их настоящее серьезное искусство. — Серьезное искусство? Дорогой мой, ты явно… — В общем. Не важно. А что насчет твоих родителей? Ази адресует ему взгляд, которым можно резать стекло. — Я… ну, они… Кроули и так знает. Как будто он не гуглил Авери Фелла, как будто он не открывал его страничку на IMDB. Он знает, что Ази родом из простой семьи (сын парикмахерши и заводского рабочего), знает, что у него не было возможности заниматься искусством, пока он не получил стипендию в театральной школе Олд Вика. Знает, что все эти его пристрастия к бабочкам и галстукам и выебистые манеры — скорее всего попытка скрыть детство, которое было каким угодно, только не роскошным. В отличие от Кроули, который родился в золотой колыбели. Именно поэтому он провел молодость в рваных джинсах и булавках, просыпаясь в клоповниках, пытаясь подавиться своими привилегиями, как давился давно скисшим вином. Он стыдился своей беспечной жизни, и вот во что он ее превратил. Господи, каким же он был уебком. Им и остался. — Они не то чтобы сильно меня поддерживали. На первых порах. Мама умерла еще до того, как у меня появились серьезные роли, так что… Но мой отец до сих пор жив, живет все в том же доме. Он разрешил мне немного его отремонтировать, но даже слышать не хочет о переезде. Говорит, у него есть гордость и все такое, — в голосе Ази внезапно слышится северный акцент, видимо, его воскрешает упоминание об отце (Кроули приходится вцепиться в столешницу уже обеими руками). — Мои сейчас во Флориде, купили дом в Палм-Бич. Даже не разъехались до сих пор, к счастью или к сожалению. В основном к сожалению. Мама еще снимается время от времени. — Да, я знаю! Она была в том фильме года два назад, его еще номинировали на «Оскар»… — Наверное. С нее бы сталось, — Кроули знает точно, о каком фильме говорит Ази, это жуткое кино о синдроме Альцгеймера под названием «Подношение», он прорыдал над ним практически от начала до конца. Он никогда никому в этом не признается, разумеется, и тем более своей матери. — Мне жаль, что твоя мама не успела увидеть, как ты… ну, знаешь. Прославился. Но она бы тобой гордилась. — Ты не обязан это говорить, — Ази отводит глаза, опускает взгляд в тарелку. Кончики его ушей слегка розовеют. У него на щеках тень от щетины (в этом сезоне приходится много бродить по дремучим лесам, так что они оба выглядят весьма седыми и потрепанными). Кроули думает, что Ази даже идет, хотя кого этим удивишь. Он хочет дотронуться до его щеки рукой или губами. Хочет потереться лицом о его щетину, как кот. Он абсолютно уверен, что она мягкая. — Уверен, твои родители тоже тобой очень гордятся, — говорит Ази. — О да, — соглашается Кроули с улыбкой, от которой болят зубы. — Гордятся, когда никто не видит. Безмерно мной довольны.) — Мы правда за тебя переживаем, — запоздало добавляет мама. — Конечно, переживаем. Мы только хотим убедиться, что ты принимаешь решения, которые всем в твоей жизни пойдут на пользу. — Яс-с-сно, я понял. — Мы не хотим, чтобы ты забывал, где ты был десять лет назад. — Ну, это вряд ли случится, не думаешь? Если я даже на полшага не могу выйти за рамки приличий без того, чтобы вам не позвонили из The Mirror… — Мне не нравится твой тон. Я надеялась, тебе будет стыдно, учитывая, что ты натворил… Кроули вздыхает и думает о том, реально ли задохнуться, если вдохнуть достаточно глубоко. Это был бы славный фокус. — Мне пора, мам, целую. — Энтони!.. Что ж. Всегда приятно поболтать с родителями (сколько еще раз он должен извиниться, как долго он еще должен ползать перед ними на брюхе, словно змея, сколько лет жить с пеплом во рту, сколько…) Как минимум еще парочку, верно? Верно. Он не перезванивает Бизз. Потом будет только хуже, но он все равно решает отложить этот разговор как можно дальше. Наверное, у них все под контролем. Возможно. Кроули вовсе необязательно лезть под руку и все портить. Вместо этого он идет на пробежку (уф, что может быть хуже пробежек, но они хоть немного успокаивают нервы, так что сегодня это необходимое зло). Небо серое, грязное и затянуто тучами, как раз такое небо, которое он сегодня заслужил. Кроули делает растяжку в парке и, трагично завалившись в траву, отправляет долбаное сообщение, которое должен был отправить еще несколько часов назад. Хай, это Энтони из клуба. Не знаю видел ли ты фотки, но надеюсь у тебя все в порядке. Не думал что так выйдет. Извини за всю эту суматоху. Если захочешь поговорить дай мне знать. Ответ приходит практически мгновенно. Привет!! Рад что ты написал. Все хорошо, я в порядке. Фотки дерьмовые, но у меня в инсте есть и похуже ;) Мне очень понравилось вчера, напиши если захочешь повторить Кроули на самом деле не ебет, как общаться этими вашими смсками, поэтому просто отправляет «ты тоже» в ответ и считает, что на этом его миссия выполнена. Можно погладить себя по головке, выдать золотую звездочку. Хоть одно социальное взаимодействие за сегодня, которое он не утопил в токсичности. Он выкуривает две сигареты (в качестве награды), а потом бежит домой. Принимает душ, одевается во все черное и мягкое и просто ждет. Думает о том, сколько сейчас времени в Лос-Анджелесе. Думает о том, что почувствует Авери, когда увидит фотографии, на которых Кроули буквально высасывают лицо. Он подумает, что ты мерзкий алкаш, говорит ему дьявол на левом плече. Он подумает, что ты уебок, и не захочет иметь с тобой дело. Нет, ему будет абсолютно похер, говорит ему второй дьявол (да, Кроули в курсе, что на другом плече должен быть ангел, но у него только два демона, один чуть гаже другого). Авери не волнует, чем ты занимаешься. Ему пофигу, он уж точно не станет ревновать, можешь хоть весь Лондон перецеловать у него на глазах, и он ничего не почувствует. — Отъебитесь, — говорит Кроули им обоим и идет на кухню, чтобы выпить подряд три стакана воды, задержав при этом дыхание. Это их заткнет хоть ненадолго. Когда он до половины опустошает второй стакан, звонит телефон. И это Авери. Потрясающе. Шикарно. Разберись со всем и сразу, размажь травму, как масло по бутерброду. — Алло? — Ты это видел? Сценарий, ты его уже прочел? Такое приветствие сбивает Кроули с толку — он и думать забыл про сценарий после их вчерашнего разговора. — Эм, нет. Я забыл его попросить у Бизз. Все в порядке? Я думал, ты звонишь по поводу фотографий. — Каких фотографий? — Да это… ты в интернет заходишь вообще? — Я все утро читал третий сезон. А ты нет. Так ты не в курсе… — Не в курсе чего? — он крепче сжимает стакан в руке. Вот блять, они собираются его убить. Они собираются его убить, и он узнаёт об этом именно так. — Габриэль звонил мне вчера по этому поводу, поэтому я… Но я хотел сначала сам все прочитать, прежде чем обсудить с тобой. Просто это было слегка неожиданно. — В чем дело? Я умираю? Они меня убьют? — Нет, ты… — Я выдержу, просто скажи. — Я влюбляюсь в тебя. Кроули предельно осторожно возвращает стакан на стол, а потом медленно сползает на пол. Он теперь будет тут жить, ноги навсегда ему отказали. Наверное, он не расслышал, наверняка… — Я, я… — как он умудряется сейчас что-то говорить? Почему он не истекает кровью, лежа на мраморной плитке, по которой расплывается красное пятно? — Извини, ты — что? Авери. Авери, что ты сказал? — В третьем сезоне. Можешь себе представить? Ох. — Прошлый сезон был про кризис веры. Теперь кризис ориентации. Прямо кризис за кризисом… Ох. — Я думаю, написано все вполне неплохо. Ну, это первое прочтение, я уверен, многое поменяется, как обычно, да ведь? Ох. — Но я хотел обсудить с тобой, убедиться, что ты не думаешь… Кроули сжимает руку в кулак и прижимает ее ко лбу, плотно зажмуривается. Выдыхает через нос длинный и медленный поток воздуха. Окей. Итак. Ази проведет этот сезон, влюбляясь в него. Это… это просто… Кроули окончательно сползает на пол, откидывает голову на холодную плитку. Пожалуй, он пока не станет увольнять Пеппер.