Slow Show

(Помните тот устричный бар в Бруклине? Неожиданное воссоединение, «позволь искусить тебя» и неторопливое, жаркое, как пламя свечи, внимание Кроули, прикованное к человеку на другом конце узкого стола. Это далеко не вся история. Давайте ее закончим). Ази приехал сюда навестить друзей, а Кроули просто шатался по нижнему Ист-Сайду, словно тень (после того как он в последний раз вышел из рехаба, он пообещал себе, что если завяжет с наркотой, то позволит себе хотя бы раз в год растворяться в Нью-Йорке. До сих пор он сдержал оба обещания). Они с Ази едят устриц (ест больше Ази, а Кроули за ним наблюдает. Не в каком-то стремном смысле. Ну или — может, это самую малость и стремно, но есть надежда, что это хотя бы прибавляет ему сомнительного шарма). Когда они заканчивают, у Кроули голова плывет от выпитого мескаля, а Авери спрашивает: — Хочешь посмотреть спектакль? Сказать по правде — нет, Кроули не хочет. Он бы скорее предпочел сводить Ази куда-нибудь выпить кофе с десертом. Купить ему что-нибудь сладкое, подтрунивать над ним, когда он промакивает губы салфеткой, как какой-то викторианский денди (господи боже, с каких пор Кроули вообще такое заводит? Когда причмокивание губ Авери и один его стеснительный взгляд стали синонимом прелюдии? Может, Кроули где-то ударился головой и сам об этом не в курсе? Повредил лобные доли, и теперь его мозг перманентно перегрет от вожделения). В общем. Его ответ — нет. Нет, Кроули точно не хочет смотреть очередную осовремененную постановку «Гамлета» в андеграундном театре, переделанном из старого склада. Но когда Авери Фелл пригвождает вас взглядом своих васильковых глаз и едва сдерживает окрыленную улыбку — ну как вы можете сказать «нет»? Как у вас вообще может возникнуть такое странное желание, бога ради? («Да, пойдем», — говорит ему Кроули, и у Авери становится такое лицо, что им можно было бы осветить весь Нью-Йорк). Поэтому они идут на спектакль. Он оказывается достаточно неплох. Кроули за свою жизнь видел много Гамлетов (правда, сам его никогда не играл, вот жалость), но в этот раз актер выкладывается по полной. Гамлет у него выходит довольно развязным, сыплет косыми ухмылочками, и это не должно работать (Гамлету положено быть не слишком обаятельным), но почему-то работает. Когда дело касается Шекспира, Кроули становится известным снобом — ему нравятся классические серьезные постановки, — но актеры так полны энергии и энтузиазма, что выходит вполне весело. И все же, гораздо больше, чем происходящее на сцене, его завораживает смена эмоций на лице Авери: удовольствие, боль и тот момент во время монолога Офелии, когда Авери наклоняется к Кроули и на мгновение касается его руки (парень, играющий Офелию, тоже отлично справляется, есть в нем что-то такое потустороннее, но после этого прикосновения Кроули трудно удержать внимание на сцене. Трудно не повернуть немного голову в сторону Авери, трудно не пить каждую эмоцию с его лица, обжигающую пересохшее горло, как виски). Авери встает первым, когда опускается занавес (Кроули неохотно к нему присоединяется; он готов каждый свой цент поставить на то, что Ази аплодирует стоя любому спектаклю. Он кажется именно таким человеком). Ази наклоняется ближе, чтобы его было слышно на фоне оваций, и шепчет «чудесно» прямо на ухо Кроули. А Кроули кивает и думает о том, какие же яркие у Авери глаза, даже в темноте. После спектакля они находят работающую допоздна кондитерскую, и все идет согласно плану: Кроули пьет черный кофе и нежно дразнит Ази. Ази ест чернично-лавандовый чизкейк и промакивает губы салфеткой, викторианский денди на полную катушку (и боже, ни за что и никогда не дай ему увидеть, как ты на него смотришь, у него случится сердечный приступ). Когда Авери издает совсем уж неприличный звук наслаждения черничным компотé, Кроули решает, что это, возможно, был лучший спектакль в его жизни. Он готов посмотреть любую андеграудную постановку, которая понравится Ази, прочесать весь театральный раздел The Times в поисках самых ужасных рецензий, если это означает, что вечер закончится именно так. Это того стоит, стоит каждого мгновения. — Жаль, что пришло так мало людей, — сетует Авери, снова прижимая к губам салфетку. Кроули старается сфокусироваться на его словах. — Половина мест пустовала. Я смотрел его вчера вечером тоже, и зрителей было примерно столько же. Они ведь правда дают очень интересное видение персонажей, тебе не кажется? Кроули игнорирует тот факт, что Ази уже видел этот гребаный спектакль вчера вечером, и отвечает: «Да, мне понравилось». Имея под этим в виду мне понравилось, как прожекторы очерчивали контуры твоего лица, понравилось, как ты смеялся и как ты громко вздохнул, когда убили Полония… — Такой молодой, многообещающий театр! Мне бы очень не хотелось, чтобы они прогорели из-за этой постановки. — Было бы жаль, — молодые театры прогорают все время, такой уж это бизнес. Но Кроули этого не говорит: ему не хватает смелости, когда Ази смотрит на него с пятнышком черничного крема возле уголка губ. Кроули почти чувствует сладость на языке. — У тебя там что-то… — он неопределенно указывает на лицо Авери. — Ой! Да, спасибо, дорогой, — еще больше промакивания губ салфеткой. Кроули чувствует себя змеей на нагретом солнцем камне и только этим может объяснить свой последующий идиотизм. — Я подумаю, что тут можно сделать. С твоим драгоценным «Гамлетом». Ази замирает, не донеся вилку с чизкейком до рта. — Правда? — У меня есть пара знакомых, к которым можно обратиться. Из театральных кругов, — предлагает он слишком небрежно, и Авери — черт бы его побрал — смотрит на Кроули так, будто тот повесил в ночном небе ебучую луну, рассыпал вокруг алмазы звезд и сказал, что это хорошо. Черт возьми, да Кроули шагнул бы даже в адское пламя, лишь бы еще раз увидеть это выражение на его лице. — Кроули! Ты правда это сделаешь? Спасибо, это так чудесно с твоей стороны. Пожалеет ли он об этом? Вероятно. Но это проблема Кроули из будущего, и пошел-ка он нахуй. Когда Кроули возвращается в гостиницу этим вечером, он принимает душ и долго бродит по комнате. В конце концов он понимает, что тянуть больше нельзя, и отправляет сообщение Чарльзу, мать его, Ишервуду. Помнишь пару лет назад ты хотел написать ту статью про «Голливудские дела»? Я передумал, я дам интервью. Спрашивай что угодно. И этот театральный уебок отвечает немедленно, срать он хотел на то, что уже глубокая ночь. С чего вдруг? Кроули морщится, стараясь не зашвырнуть телефон в другой конец комнаты. Он предпочитает держать свою личную жизнь в секрете, насколько это возможно, и избегает подобных интервью почти всю свою карьеру — и уж тем более после этого своего «камбэка», или как его назвать (рука Авери на его предплечье и тихий, печальный голос Офелии: А я? Кто я, беднейшая из женщин, с недавним медом клятв его в душе…) Кроули не швыряет телефон в другой конец комнаты. Сначала тебе придется посмотреть одну пьесу. «Невероятные квир-приключения Гамлета» становятся неожиданным экспериментальным хитом. О них пишут в The Times, на них выходит пара обзоров в Medium на тему гендера и искусства. Кроули сдерживает обещание и отвечает на тупые вопросы о своей любовной жизни (которая у него отсутствует), о том, каково быть открытым геем в шоу-бизнесе, и кто его «звездный краш» (он отвечает: «Почтальон Пэт. Хорошая стабильная работа. Классная кошка. Очевидный выбор, на самом деле»), и небо не падает на землю. Он не умирает. Оно того стоит. Потому что Ази пишет ему в тот день, когда выходит статья в The Times (это ты сделал???). И хотя Кроули не видит его лица, он может представить эту улыбку, тепло которой ощущается на лице и шее, и хочется откинуть голову назад и просто греться в ее лучах. Оно того стоит.

***

Два года спустя. Они сидят возле костра где-то в северном Клэре, в чаще какого-то гребаного ирландского леса. Зловещий янтарный свет костра облизывает очертания лица Авери. Он будто сошел с картины Караваджо — или как его там, этого, с драматичным освещением. Может, их было несколько. Скорее всего. В общем. Суть в том, что Авери прекрасен. Анафема сидит с ними, закутавшись в свой потрепанный плащ, затертый настолько, что он буквально просвечивает насквозь. В холодном воздухе их дыхание вылетает сгустками влажной сахарной ваты. У Кроули замерзло абсолютно все, кроме бока, к которому, как приклеенный, прижимается этот чертов трехлетка. Вот же блять — Адаму даже говорить ничего не надо; он и без всякого сценария вечно липнет к Кроули, дергает его за рукав, пытается взять за руку. Сейчас он, возможно, вообще уснул, устроившись под рукой Кроули и не обращая внимания на свет и крики режиссера. Как так получается, что дети постоянно находят взрослого, который меньше всех понимает, что с ними делать, и прицепляются к нему навечно? Прям как кошки. — Если мы останемся здесь, они найдут его, — говорит Анафема, бросая взгляд на взъерошенный комочек, посапывающий у Кроули на груди. — И это всем нам упростит жизнь, — его голос звучит напряженно, и у него не получается никого обмануть. — Мы можем пойти на север, — говорит Авери тихо и поднимает глаза от огня, чтобы посмотреть на Кроули. Мгновение они глядят друг на друга, и Авери сглатывает. Отворачивается. Кроули все еще привыкает к этим новым взглядам. Это та еще задача. Примерно так можно попытаться привыкнуть к ножевому ранению. — Скоро похолодает еще сильнее. И сколько мы будем бегать, а? Вечность? — Если потребуется, — Авери снова смотрит на него, опускает взгляд на свои руки. На его щеках виден легкий румянец, и огонь тут совсем ни при чем. — Давайте еще раз! — кричит режиссер. — Авери, спрячь немного свое влечение. Можешь попробовать? Все и так видно, все на поверхности. Неприкрыто. Смотри на него так… так, будто ты не хочешь, чтобы он увидел, как ты на него смотришь. Ази кивает, ничего не говорит. Кроули почти что слышит, как у него в голове крутятся шестеренки, выстраивая по кусочкам роль. Талантливый, сволочь. Да, пожалуйста, продолжай безуспешно прятать эти взгляды, полные запретного желания, Кроули же это не убьет, совсем нет. Они делают еще два дубля, прежде чем Майкл остается довольна. Кроули выпадает возможность еще дважды поймать взгляд Авери через костер, увидеть застенчивое влечение, спрятанное на дне зрачков, увидеть противоречие, сомнение, призрак желания, которое еще не осознало само себя. Каждый дубль оставляет особое, неповторимое и невыносимое послевкусие. («Я на него так же смотрю? — думает Кроули. — Подглядел ли Ази это выражение в моих глазах, как в зеркале? Хватает ли моих темных очков, чтобы скрыть это сияющее лунным светом желание? Или все небо сверкает вспышками фейерверков, как на ебаное четвертое июля, когда он оказывается в поле зрения?») Когда съемочный день заканчивается, мама Адама подходит к Кроули и забирает ребенка у него из рук. Она дарит ему улыбку, теплую, как пламя костра. — Он от тебя без ума, — говорит она, и Кроули хмыкает, закатывает глаза — все эти его любимые приемчики, прячущие доброту. — Ты с ним очень мил. — А, ну… он, эм, да, чудесный ребенок, — он зачем-то закашливается, просто чтобы сделать вид, что ему максимально некомфортно. — Никогда не задумывался о собственном? — спрашивает она, пересаживая Адама к себе на колени, и Кроули кашляет еще пару раз, чтобы наверняка. Анафема зевает, вытягивает руки над головой, а Авери подходит, чтобы помочь ему встать. Кроули принимает его руку и старается не слишком смотреть ему в лицо. После съемок ему нужно немного времени, отстраниться ненадолго, иначе он начинает видеть отголоски — акварельные отпечатки сцен, в которых они только что снимались. Это все игры воображения, Кроули в курсе, но жжение от этого не утихает. — У тебя руки ледяные, — говорит он, когда Авери помогает ему подняться. — Ну да — мы всего-то уже три недели скрываемся в лесу. — Может быть, в следующей серии Анафема сможет наколдовать тебе пару шерстяных варежек. Я поговорю с Майкл об этом. — О, да ладно? — Ази смотрит на него с нежным раздражением, но Кроули рад любому взгляду, который начинается со слова «нежный». — Я был бы безмерно признателен. Заодно спроси ее про шарф. Узнай, можем ли мы случайно набрести на горячий источник. — С сексуальным завершением? — Кроули двигает бровями. (Боже, серьезно? Бровями?) — Хотя если подумать, лучше не заикаться про горячий источник. Или сексуальное завершение. А то Всадникам так понравится эта идея, что они поменяют всю концепцию сериала. Четверо продюсеров — на съемочной площадке больше известных как (только шепотом) четыре Всадника Апокалипсиса — любят заглядывать к ним время от времени и говорить про рейтинги (спрашивать, не нужно ли Анафеме то и дело купаться в горном озере — или нельзя ли добавить барменшу в ту сцену на постоялом дворе — а там, может, слово за слово, и она окажется в номере Кроули? Вот так развитие персонажа!) К счастью, у Майкл достаточно влиятельных друзей, чтобы пресекать большую часть их предложений («Купаться в горном озере? Посреди зимы, блять?»), но Кроули точно не станет упоминать никакие горячие источники. Продюсеры наверняка стали бы слишком внимательно слушать. Неподалеку уже ждет микроавтобус, чтобы отвезти их обратно в гостиницу в Лисдуне, и Кроули плюхается на сиденье, как мертвый. Он мечтает о горячем душе и как следует выспаться перед следующим съемочным днем. Авери сидит с ним рядом и молчит всю поездку, а Анафема почти сразу засыпает (у Адама и его родителей своя машина, заваленная разным детским барахлом). — Ты в порядке? — Кроули слегка толкает Авери плечом, когда молчание затягивается. На сельских дорогах нет фонарей, но светло-голубая подсветка приборной панели очерчивает контуры глаз Авери и складку между бровей. — Просто устал. Немного замерз. — Бедняжечка, — отвечает Кроули с полуулыбкой, коротко погладив Ази по руке. У них в автобусе есть одеяла, и отопление работает на полную мощность, но Ази все равно холодный на ощупь. — Скоро уже вернемся в твою шикарную гостиницу. Сможешь отмокнуть в ванне с лепестками роз. Ази закатывает глаза, но ничего не говорит. Он слегка ерзает и прижимается плечом к плечу Кроули. Если он и замечает это, то не подает виду. Они молчат какое-то время, но Кроули слышит, как сердце беспокойно бьется в черепе, прямо подо лбом. Чувствует жар руки Ази, прижатой к его собственной, хочет — прижаться ближе, обнять его, растереть его плечи, чтобы хоть немного согреть. Вместо этого он смотрит в окно, разглядывает проносящуюся мимо бесконечную черноту. Сердце у него в черепе бьется в такт со спокойным дыханием Ази. Вскоре он понимает, что голова Авери заваливается вперед. Тот уснул, почти касаясь подбородком груди, волосы бледнеют в мягком неоне автобусной подсветки. — Бедняжечка, — снова бормочет Кроули, каждый слог — будто отдельное слово. Он давится каждым из них. Когда они возвращаются в гостиницу, Авери обессиленно желает ему спокойной ночи, и Кроули бредет к себе в номер — его плечо все еще пахнет роскошным шампунем Авери и его еще более роскошной туалетной водой. В последнее время было много таких вечеров: вежливые прощания в дверях, оба слишком уставшие, чтобы разговаривать (даже за стаканом отменного скотча, который Авери наверняка припрятал у себя в номере. Кроули презентовал ему бутылку в их первый день в Лисдуне). Этот сезон тяжелее физически — им приходится карабкаться по холмам и взбираться по каменным тропам. Еще было несколько экшн-сцен, и хоть основное веселье в них выпадает на долю каскадеров, сейчас Кроули, пожалуй, в лучшей форме, чем когда-либо. А вот Авери устает. Это понятно по одному взгляду на него. Иногда она просачивается в сериал, эта усталость в изгибе его плеч — хотя в основном он может отбросить ее за секунду, убрать все лишнее перед камерой. Но когда камеры выключаются, Ази уходит в себя, становится меньше и тише, чем раньше. Он с сожалением качает головой, когда Кроули зовет его поужинать, отказывается от поздних посиделок за бокалом вина или чашкой чая. В их недавний общий выходной Кроули был решительно настроен вытащить Ази на прогулку в лес около Лисдуна (совсем не его стиль, но он думал, Ази понравится). Он сделал термос жутко приторного какао и купил пару булочек в той пекарне, которую так любил Ази, — и все только для того, чтобы услышать, что его напарник собирался провести день «дочитывая книгу, прости, дорогой». (Но булочки все равно взял, засранец, не настолько он изменился). Кроули это до такой степени выбило из колеи, что он пошел в лес один (он! в лес!) и провел целый, сука, день на этой ебаной природе, бесконечно думая о том, что же такого он мог сказать или сделать, из-за чего Ази от него устал, — и отмораживая задницу в своей черной кожаной куртке (но выглядя при этом чертовски круто). Он даже наткнулся на нескольких уток по пути, но из вредности не стал их кормить. На самом деле, на второй неделе съемок он даже звонит по этому поводу Трейси. — Ази болен? — спрашивает Кроули. — Ох, голубчик… — отвечает Трейси тоном более неоднозначным, чем того требует такой простой вопрос. — Нет, он… просто, ну знаешь, ему тяжело дается этот сезон. Не парься, он скоро придет в себя. Идет уже третья неделя съемок, они почти закончили с этой локацией, а Ази очевидно не приходит в себя. Иногда за минуту до съемки он выглядит так мрачно, будто собирается идти в бой, а не заниматься любимым делом. Иногда он пожимает плечами, вращает головой, держится за переносицу, будто человек, все тело которого сделано из потрескавшегося фарфора. Кроули хочет прикоснуться к нему. Он всегда этого хочет, да, но сейчас он хочет прикоснуться к нему иначе. Он хочет устроить большие пальцы по обе стороны позвоночника Ази, вдавить их в мышцы (в них живет все беспокойство, это элементарная наука) и вымассировать из них всю усталость. Он хочет перебирать пальцами волосы Авери и гладить его по затылку, хочет, чтобы этот сукин сын заурчал от удовольствия. Когда в конце длинного дня Авери опускает голову и разворачивается, чтобы уйти в свой номер, Кроули хочет схватить его за рукав и остановить. Хочет сказать: «Погоди минуту, не уходи. Разреши мне… разреши мне все исправить. Давай я куплю тебе что-нибудь сладкое. Давай найду для тебя что-нибудь блестящее. Давай побуду для тебя сорокой, отвлеку тебя своими сокровищами, цветными стеклышками и осколками костей. Давай расскажу тебе что-нибудь, у меня так много историй — я рассказывал тебе про тот раз, когда я встретил Джули Эндрюс на приеме у моих родителей? А я рассказывал, как однажды ехал в Бентли настолько обдолбанным, что не понял, что она загорелась, пока не остановился? Давай я буду рассказывать тебе все пиздецовые истории из своей молодости, пока ты не улыбнешься и не закатишь глаза и не забудешь об этом грузе, который давит тебе на плечи». — Спокойной ночи, — говорит Кроули вместо этого. Как вежливо, как пристойно с его стороны. Потом он возвращается в свой номер и не ложится спать. Иногда он пытается медитировать, иногда читать, а иногда ведет невыносимые беседы с самим собой («Кроули, долбоеб, ты вообще слушаешь? Мне похер, каким он выглядит нежным и уставшим, держи глаза и руки при себе, блять»). Но в конце концов он всегда признает поражение и возвращается к сценарию третьего сезона. Потому что — так уж вышло — в нем есть поцелуй. Конечно же, он там есть. Потому что ни одна богиня, смыслящая в деле вмешательства в жизни смертных, не упустила бы возможности добавить поцелуй в этот ебаный третий сезон, не упустила бы случая испытать Кроули до полного уничтожения. Поцелуй вписан в сцену сна — это шестнадцатый век, тут никто не полезет целоваться после всего одного сезона пламенных взглядов. Нужно тянуть по возможности долго, поработать на рейтинг. Потом убить кого-нибудь из главных геров (возможно) и как следует подлить масла в огонь квирбейтинга (скорее всего. Майкл по большей части держит подробности сценария при себе, но в этом сезоне обронили парочку семян, которые могут перерасти во что-то между Анафемой и Кроули. А ведь она его на сколько — лет на двадцать младше? Как минимум? Да, где-то так). В общем, есть там поцелуй. Кроули перечитал эту сцену столько раз, что это, наверное, уже нездорóво. Авери видит сон: он в лесу один, плавно наступают сумерки. А потом, из темноты между деревьями, как узловатые корни, крадется видение — Кроули, гладко выбритый и с нежной кожей, Кроули тянется к нему, касается челюсти Авери, целует его в губы, прижимает к дереву, опускается перед ним на колени… Эта сцена для Авери должна означать искушение. Будто его чувства к Кроули — это испытание, будто их породила какая-то демоническая сущность и теперь ждет, когда они дадут всходы. После этой сцены Авери должен возненавидеть себя еще сильнее и отдалиться от Кроули. И они ни разу ее не обсуждали. (— Наверное, нам надо поговорить. Об этих, ну ты понял, о фотографиях. Ты же их видел, да? Ази только что вернулся в Лондон, с кожей, все еще позолоченной поцелуями лос-анджелесского солнца. Он заходит к Кроули на ужин, весь вечер нашептывает нежности его растениям, и Кроули не может оторвать от него взгляд. Он не знает, почему заговаривает о фотографиях — просто чувствует, что должен поднять эту тему прежде, чем это сделает Авери. Упредить ущерб. Проконтролировать нарратив, подать под нужным углом, и все вот это вот, о чем Бизз орали ему в ухо в офисе и по телефону. — Э-эм, о каких фотографиях идет речь? Кроули возводит глаза к небу. — О тех, где я выхожу из клуба с тем парнем. Ты их наверняка видел. Бизз рвет меня на клочки уже которую неделю. — Ах, ну да. Те самые, — Ази не смотрит на него. Вместо этого он разглядывает свою тарелку, видимо, не может отвести глаз от кусочка цветной капусты (Кроули приготовил вегетарианскую лазанью, и получилось пристойно. Он не часто готовит для себя и не отличается кулинарным талантом, но порой ему нравится пробовать что-то этакое. К тому же, он и «Вечера с Джадой» прекрасно понимают друг друга). — Я хотел убедиться, что тебя это… не беспокоит, — продолжает Кроули, потому что Авери явно уже понял, о чем речь. — Тебе не о чем волноваться. Я даже сделал тест на наркотики… — Серьезно? — губы Авери сжимаются в напряженный и расстроенный росчерк белых чернил, перечеркивающий лицо. — Да, разумеется. Чтобы Всадники не сходили с ума. Это была моя инициатива, не смотри на меня как… — Ты не обязан был это делать. Проявлять инициативу, я имею в виду. Это… вмешательство в твою жизнь, это унизительно… — Да не, — Кроули трясет головой, яростно желая не быть тем человеком, который небрежно обсуждает тест на наркотики за ужином. Желая быть кем-то более респектабельным, быть правильным актером, таким человеком, в которого Авери Фелл мог бы… мог бы… Но какой смысл в этих желаниях. Что за цитату он там выписал у Исигуро (сразу после того, как в мучениях отбросил книгу в другой конец комнаты)? Есть другая жизнь, которой я мог бы жить. Но я живу этой. Никаких больше книг, решает Кроули. От них он начинает больше думать, а когда он думает, он невыносимо ебет себе мозги. — Ладно, не важно, — он разглядывает ножку винного бокала, страшась посмотреть напротив. — Когда сделаешь их десяток-другой, они становятся как любой другой тест. Я не против. И они тоже в своем праве, я уверен. Знал бы ты меня в те времена… — Я знаю тебя сейчас. Кроули быстро переводит взгляд на Авери. Он делает это не задумываясь. Авери смотрит на него так, как Кроули никогда бы не смог — открыто и бесстрашно, ясным, уверенным взглядом. Это длится всего мгновение (потом Ази розовеет, печально улыбается уголками губ и возвращается к своей недоеденной лазанье), но мгновения достаточно. Кроули сохранит его вместе со всеми остальными, отложенными им на зиму. Когда он неизбежно все проебет, когда Ази устанет от его дерьма и перестанет с ним общаться, у Кроули останется этот прекрасный клад, вокруг которого он сможет свернуться, как дракон. — Кстати, получилось божественно, — говорит Ази. — Идеальный бешамель. Даже ничего не значащий комплимент его посредственной лазанье сейчас кажется чересчур. Кроули бормочет благодарность в ответ — рваное, обнаженное сердце застревает в горле. Вот блять. — Этот, эм, джентльмен на том снимке с тобой, — Ази сглатывает. Звук ножа и вилки, скребущих по керамике, внезапно кажется очень громким. — Он показался мне очень… вы с ним что… НЕТ УЖ. — Добавки? Еще вина? Если хочешь, я пойду принесу бутылку. Сейчас вернусь. Он так быстро встает из-за стола, что едва не опрокидывает стул, и сбегает из кухни прежде, чем Ази успевает сказать хоть слово. Любое упоминание того, что Кроули может быть в «отношениях», имеет только два потенциальных развития. Первое: Ази чересчур обрадуется — «так долго был один, чудесные новости, ты такой молодец, ура-ура, аллилуйя» и так далее. Это будет как нож в сонную артерию, нет уж, блять, спасибо. Второй (менее вероятный) вариант — Авери расстроится. Возможно, слегка приревнует. Или ему будет все равно — а Кроули примет безразличие за что-то другое (он всегда жаждущими руками хватается за любой намек на симпатию). И тогда он начнет говорить и никогда не остановится, начнет уверять Ази, что это ничего не значит, что мужчина на этих фотографиях ему никто («нет, господи, нет, это только ты, ты единственный…») Вот. Поэтому Кроули идет за вином и наливает им еще по бокалу, и больше о фотографиях они не говорят. Слава богу). Пеппер звонит Кроули в гостиницу по скайпу раз в неделю, чтобы узнать, как он держится, глядя в зеркало своего отравленного желания почти каждый гребаный день на съемках. Ответ: не блестяще. Первые пару сцен были ужаснее всего. Ази — великолепный актер, и было совершенно поразительно наблюдать за тем, как он вытягивал на поверхность кожи скрытую страсть, как он начинал светиться ею изнутри, будто фонарь на противоположном берегу озера, всякий раз, когда смотрел на Кроули. Кроули видел это выражение на его лице в своих снах, видел его отголоски в пьяных фантазиях, где Авери всегда смотрел на него именно так («ах, дорогой, ты так потрясающе делаешь это, так хорошо… да, да, вот так, так идеально. Ты чувствуешь, как сильно я хочу тебя? Ты знаешь? Я так сильно хочу тебя, так сильно, милый, больше всего на свете…») Но спустя три недели Кроули почти привыкает к этому взгляду. Точнее, не привыкает (он никогда не привыкнет, никогда), но хотя бы начинает — ожидать его. Опасная штука, на самом деле. Иногда между дублей он ловит на себе ничего не выражающий взгляд Авери и думает: «Что не так? Что я натворил, чтобы… ой. Ой. Точно». (Ты меня не любишь). Просто пиздец, блять, когда они наконец доснимут этот сезон, Кроули посмотрит на Авери, увидит это безразличие в его глазах и превратится в кусок ебучего мрамора. Но до тех пор они не станут это обсуждать. Когда Ази снимается в своих отдельных эпизодах, Кроули бродит по симпатичному спа-городку, заглядывая в магазины и время от времени выбираясь на пробежку, занимаясь йогой в уединении своего гостиничного номера и отдыхая в кафе с книжкой и в темных очках (он знает, что это клише, окей? Он в курсе. Но он потратил на него годы, даже во сне теперь может отдыхать с книжкой и не собирается извиняться за стиль). Когда выходные у них совпадают — что случается крайне редко, но все же — Авери держится отстраненно. Иногда они завтракают вместе, пьют кофе, но чаще всего он стучит в дверь Авери и не получает ответа. Кроули, как безумный, мечется между глубокой озабоченностью и заживо сдирающим кожу самобичеванием, но он же профессионал. Во всяком случае, он старается. Он может любить Авери до почерневших кончиков пальцев с почтительного расстояния, они могут обмениваться тоскливыми влюбленными взглядами во время съемок, и они могут поцеловаться на камеру (Кроули отсчитывает сцены, оставшиеся перед тем, как они перейдут к этой. Майкл оставляет ее на последний день, потому что она ебаная садистка). И они никогда не говорят об этом. До того вечера, когда это все же происходит. Это их предпоследний вечер в Лисдуне, и он заканчивается так же, как все предыдущие. Ази желает ему спокойной ночи и с усталой улыбкой пожимает плечами, а Кроули смотрит ему вслед, притворяясь, что вовсе этого не делает. Он возвращается в номер, говорит себе, что все наладится, когда они отснимут этот эпизод. У них будет неделя отпуска перед съемками в студии; Ази сможет отдохнуть, выспаться, стать прежним собой. Если Кроули сделал что-то не так, он выяснит, что это было, и все исправит. Может быть, пригласит Авери в тот итальянский ресторан, который он недавно обнаружил возле дома (паста — то что надо, чтобы поднять Авери настроение, всегда работает). Или может, он убедит его сходить на рок-концерт в один из тех клубов — если Ази захочет. Он не настаивает. Просто, можно было бы попробовать. Может, было бы весело. (Все, что пожелаешь, ангел). В итоге Кроули не засыпает, а гоняет мысли по кругу (ужасное занятие). Он выходит из душа и как раз решает, не заняться ли ему медитацией, как вдруг раздается стук в дверь. На Кроули сейчас джемпер и спортивные штаны, и он чувствует себя слишком мягким и беззащитным, чтобы иметь дело с кем бы то ни было (он думает, не накинуть ли сверху кожаную куртку, но решает, что это было бы — ну, странно). Выглянув в коридор, он обнаруживает Авери, держащего в руках бутылку того самого чудного скотча. — Можно войти? — спрашивает он (и конечно, ну конечно же, блять, можно). У Авери еще влажные волосы — у Кроули тоже. Кроули думает, что у них обоих, пожалуй, кожа сейчас одинаковая на вкус, как гостиничное мыло. Ази наливает им два стакана и сразу же выпивает свой, наливает еще. Он не садится, а только мечется по комнате, будто в клетке, размахивая стаканом. — Выходит, мы почти закончили, — с воодушевлением бормочет Ази практически себе под нос. — Разве не здорово. Будет немного времени прийти в себя. — Думаю, Трейси рада будет тебя увидеть. — Да, конечно, — кивает Ази сначала один раз, а потом еще парочку. Кроули наблюдает за ним из своего кресла, постукивая пальцами по стакану, по колену и по любой другой поверхности в пределах досягаемости (Боже, они оба излучают тревогу с такой силой, что это чудо, что спутники еще не падают с неба). — Нужно только пережить завтрашний день, а потом — домой, свобода. Хотя бы на неделю. Чудно. — Ха, ну да. Это будет, эм, здорово. — Да, очень здорово. — Ага… — Я думаю, нам нужно поцеловаться. Кроули едва не выплевывает скотч. — Ты… что? — Потому что… потому что завтра, — Ази делает еще один глоток, морщится, а потом ставит стакан обратно на комод. — Все должно выглядеть естественно. Ты — фантазия. Тебе положено быть очень умелым. — А с чего ты взял, что у меня с этим проблемы? — Кроули слегка обижается, но по большей части приходит в ужас. — Я не имел в виду… просто, в смысле, мы вместе. Ты знаешь, какими бывают первые поцелуи. Иногда. По крайней мере… возможно, только у меня. Блять. Ебаный нахуй. В своем беспокойстве Авери добрел до двери и теперь стоит возле нее, выжидательно глядя на Кроули, будто тот вообще хоть теоретически может сказать «нет» (Кроули представляет, как говорит ему «нет». Представляет, как это слово ляжет ему на язык. Было бы этого достаточно, чтобы спасти его, спасти их обоих? Или это только отсрочило бы неминуемое падение — тот прописанный в сценарии поцелуй, дамокловым мечом нависший над ними?) — Да, давай. Губы Ази дрожат, на его лице борются сразу миллион эмоций. — Правда? — Конечно, ангел, как… как скажешь, — от звука сердцебиения Кроули дрожит паркет на полу, дребезжит черепица на крыше. — Если завтра тебе так будет проще, давай сделаем это. — Ладно. Хорошо. Прямо, эм, здесь? — Меня устраивает, — Кроули встает. Во рту у него пересохло, поэтому он делает еще глоток скотча, прежде чем пойти навстречу своему напарнику. Наверное, в его плавной походке сквозит паучья угроза, потому что Авери отступает на полшага назад. Это его не ранит. Совсем нет. Кроули понимает, что иногда он может… настораживать окружающих. — Я, я раньше уже целовался на камеру, — быстро говорит Ази, когда Кроули делает еще шаг в его сторону. — Я тоже, — хотя прошло уже почти пятнадцать лет. И даже тогда в этом не было ничего романтичного — на площадке вокруг всегда слоняется слишком много людей, чтобы оставалось ощущение какой-то романтики или драмы. И в любом случае, Кроули всегда приходилось целовать женщин, что — как оказалось — его не особенно привлекает (его привлекают нежные, привередливые блондины с прекрасными манерами и еще более прекрасными глазами. Кто бы мог подумать?) — Но еще ни разу с кем-то, кого я так хорошо знаю, как тебя. Конечно же, — продолжает Ази. — Хорошо меня знаешь, да? — Кроули приближается еще на шаг, ощущая себя крадущимся, словно огромный и неуклюжий камышовый кот. Ази он наверняка сейчас кажется либо устрашающим, либо пиздецки нелепым. — Предпочитаю так думать. Это ведь должно упростить про… процесс, — взгляд Авери мечется по лицу Кроули. — Ты уверен? Это ведь была твоя идея, мы не обязаны. — Нет, я… да, разумеется. Просто. Я слишком быстро выпил тот бокал, наверное, зря. Но, эм, так сказать, для храбрости, ха-ха. Давай просто… Кроули не осознает, как он близко, пока едва не врезается в Авери грудью. Он кладет руку ему на плечо, успокаивая их обоих. Блять, это реально происходит. Может произойти в любую секунду. Кроули не готов, не сделал достаточно глубоких вдохов и выдохов, ему нужно больше времени (всего времени в мире не хватит, чтобы подготовиться к этому). — Значит, ты подкрадешься ко мне из леса, — бормочет Ази, облизывая губы. Кроули невольно следит взглядом за его языком. Но он имеет на это право. Сейчас и только сейчас, он может смотреть на Авери как угодно (сейчас и никогда больше). — Я подкрадусь из леса, — его рука все еще лежит на плече Авери. Блять. Надо ее убрать, но вряд ли у него это получится. — А я, наверное, буду напуган. Но — все равно буду хотеть, нехотя хотеть. Примерно… вот так… И Авери вдруг смотрит на него этим взглядом (черт возьми, какой же он охуенный актер) девственницы, ждущей, пока на нее набросятся. Он приподнимает подбородок, будто защищаясь, но в то же время подставляя открытое горло. Тщательно проработанный образ он передает парой едва заметных движений: наклон головы, чуть сведенные вместе брови — и у Кроули рот полнится словами обожания. — И потом ты… п-положишь, — у Авери трескается голос, когда Кроули кладет вторую руку ему на грудь и ведет вверх по его шее до подбородка. Кроули знает реплики, знает свои действия. С тем же успехом он мог бы уже вытатуировать их у себя на запястье, порой они снятся ему в воспаленных кошмарах… — Один в лес-су, святош-ш-ша, — голос чуть громче шепота, свистящий изгиб бледных пальцев (манящих во тьму, иди со мной). — И потом я… — Ази ахает, под взглядом Кроули на его лице читается отвращение и испуг, но в то же время — зачарованность (это просто игра, он актер, даже на секунду не допускай мысли, что он действительно может так на тебя смотреть). — И тогда… тогда ты… Кроули наклоняется ближе, еще ближе, пока сигаретный пепел его сердца не вспыхивает алым под ребрами. Авери Фелл — сплошной оголенный нерв под его взмокшими руками, глаза широко распахнуты, губы приоткрыты… — Вот так, — шепчет он в губы Авери за мгновение до того, как касается их своими. Целомудренный поцелуй, легкий, как осенний лист. Кроули отстраняется на сантиметр, смотрит на губы Авери (не может посмотреть ему в глаза, ни за что на свете). — Нет, это слишком… — дьявольские искушения так не целуются, не важно, насколько жестко они влюблены. — Скорее уж… — он наклоняется снова. На этот раз слегка приоткрывает рот, проводя влажной нижней губой по губам Авери, а потом — о господи… — Вот так, — бормочет Ази в ответ, и Кроули склоняется над ним снова, скользит языком между его губами, и вот уже они оба вжимаются друг в друга горячими, распахнутыми ртами. Они целуются — целуются, блять, — и Кроули чувствует языком кромку зубов Авери, сгорает от желания ощутить, как тот укусит его до крови, наполнит красным его рот. Он кладет обе руки Авери на щеки, так, как всегда хотел, поворачивает его голову чуть влево, чтобы они совпали, как кусочки пазла, созданные друг для друга. Неостановимое, ужасное, идеальное соответствие, целый затерянный континент, показавшийся на поверхности воды… — Да, вот так, — шепчет Авери, и потом: — Ах… Кроули прижимает его к двери, а Авери стискивает в кулаках его кофту, притягивает ближе к себе. Столкновение губ, жаркое и яростное, мокрое от слюны и страсти, и вдруг — Авери замирает. Отстраняется, насколько это позволяет дверь у него за спиной. Встречается взглядом с широко распахнутыми глазами Кроули. — Я бы не стал… — мучительно медленно Авери убирает руки. Выпускает джемпер Кроули из пальцев. — Тебе, тебе пришлось бы… Кроули не в силах хоть что-то возразить прежде, чем Авери прижимает обе руки к двери у себя над головой. И смотрит на Кроули, как… как… — Вот так? — Кроули обхватывает запястья Авери пальцами, не давая пошевелиться, и дожидается сорваного «да» и согласного кивка, прежде чем снова приникнуть к его губам. Блять, это лучшее, что когда-либо случалось с ним в жизни. Авери на вкус, как скотч и дым, он тихо стонет в поцелуй, и теперь, когда Кроули держит его руки, они оказываются еще ближе, вжимаются друг в друга грудью и бедрами… — Вот так… У Кроули встал еще в тот момент, когда их губы впервые соприкоснулись, поэтому сейчас он уже едва стоит на ногах от возбуждения. Но что еще хуже — бедром он вплотную чувствует очертания члена Авери в брюках, его раскаленный жар, и это уже не просто актерская игра, блять, скажите, что это не игра, пускай это все окажется на самом деле… Он вдруг понимает, что они держатся за руки — больше никто никого не удерживает, их пальцы сплетаются вместе. Это убийственный сорт блаженства, и Кроули впивается зубами в линию челюсти Авери, а тот откидывает голову назад (ему это нравится), ударяется о дверь затылком, вздрагивает, и тут… Он не говорит «хватит». Не говорит «нет» (хотя мог бы, мог бы сказать в любой момент, и Кроули отпрянул бы от него, как от огня). Вместо этого у Авери странно перехватывает дыхание, а Кроули — он знает его, знает слишком хорошо, чтобы не распознать в этом панику. Одним плавным движением он отпускает запястья Авери, отстраняется, отступает. Они уже стоят в шаге друг от друга, когда Авери просит: «Подожди». Они стоят молча. Кроули смотрит на Авери, а Авери смотрит в одну точку на стене позади него, избегая его взгляда. Его глаза сияют, а губы наливаются пурпурным, и у Кроули останавливается дыхание. Я сейчас извинюсь, тут же решает он, даже не задумываясь. (Это моя вина, да? По-любому моя. Исправь, исправь, исправь все, что ты натворил, пока есть время). Но Авери заговаривает первым. — Думаю, так нормально, — каждое слово — брошенный камень. — То, что надо. Для завтра. — Авери… — Хорошо, что мы… разобрались с этим вопросом, — Авери нашаривает ручку двери и пытается открыть ее. Кроули наблюдает за его безуспешными попытками, но как только он делает неловкий шаг навстречу, чтобы помочь, это оказывается уже не нужно. — Отлично, — говорит Ази. — Эм, это… спокойной ночи, — он тут же выходит и закрывает за собой дверь, даже не обернувшись. Кроули замирает на месте и пялится на захлопнувшуюся дверь. Он чувствует привкус Авери Фелла во рту. Чувствует запах Авери Фелла на своих руках. Кроули хотел прикоснуться к нему, и вот это произошло, и теперь он однозначно, абсолютно, бесповоротно в полной жопе. Он пялится на закрытую дверь, мечтая, чтобы Ази снова вошел в нее. Ждет, когда снова раздастся стук, ждет еще одного тихого вопроса (можно войти? Можно сказать тебе, что все хорошо или точно будет хорошо? Можно я все исправлю для тебя, для нас обоих?) Кроули ждет всю оставшуюся ночь.

***

Они целуются на камеру. Целуются снова и снова. Это ощущается странно и неестественно, Авери все время извиняется, а Майкл заставляет их переснимать сцену до тех пор, пока губы не теряют всякий смысл. К концу съемок у Кроули опухают губы, а Авери подчеркнуто перестает на него смотреть. — Отличная работа, господа, — говорит Майкл (неубедительно), и они оба загружаются в микроавтобус. Ази садится на заднем сиденье, в стороне от Кроули. Один. — Ну как, достаточно искусительно было? — спрашивает Кроули, потому что он не смог бы заткнуться даже ради спасения собственной жизни. Будь клевым, будь дерзким, будь пиздливым ебаным ублюдком до тех пор, пока Ази не забудет, что его язык когда-то был у тебя во рту. — Как думаешь? — Да, довольно, э-э, подло, — отвечает Ази небрежно, но мыслями он явно не здесь. Он печатает что-то в телефоне (как всегда неуклюже, но Кроули все равно завораживают движения его пальцев). — Ага, ты же знаешь, какой я подлый. Остаток этого сезона (конкретно они, по крайней мере) будут снимать в павильоне, чтобы потом на них наложили все эти классные компьютерные спецэффекты. Но перед этим у них еще остается пресловутая долгожданная неделя отдыха. Авери возвращается в Лондон, чтобы увидеться с Трейси. Кроули возвращается в Лондон, чтобы увидеться с… Лондоном. Возможно, с Пеппер — хотя нет, зачеркните это, — стопроцентно с Пеппер. Они возвращаются одним рейсом, но сидят далеко друг от друга, поэтому по сути прощаются уже перед выходом на посадку. Трейси обнимает их обоих, когда они прилетают в Гатвик, но Авери все так же упорно избегает его взгляда. — Хорошо долетел? — спрашивает Кроули. — Боюсь, я довольно быстро заснул. Ах, вот и мой чемодан, — Ази поспешно отходит, пробираясь сквозь толпу, как отчаянно уплывающая от хищника рыбешка. — Ты должен зайти к нам на ужин перед тем, как вернешься в Белфаст, — говорит ему Трейси, пока они ждут остальной багаж. — Да, конечно, — Кроули зарывается рукой в уничтоженные перелетом волосы и глубоко вздыхает. — Ты в порядке, мой хороший? — В полном, — отвечает Кроули с улыбкой, которая по ощущениям похожа на острый нож. Все, блять, зашибись. Они стоят в очереди к такси, и Авери не смотрит на него. Потом водитель загружает вещи Ази в багажник, а тот открывает дверь для Трейси, садится рядом с ней и… И за мгновение до того, как закрыть дверь, он смотрит на Кроули. Кроули уже видел этот взгляд десятки раз, может быть, даже сотни раз — у костра, и в лесу, и на скалистых утесах. Этот взгляд — как открытая могила, как желание, смешанное с болью, это взгляд человека, который никогда-никогда-никогда, ни за что не может допустить, чтобы вы увидели, как он на вас смотрит… — Подожди, — зовет Кроули, но осекается, и звук его голоса умирает в шуме парковки, и вот уже момент упущен. Авери отворачивается, дверь хлопает, такси уезжает в облаке выхлопного газа. (— Он актер, — объясняет Кроули Пеппер два дня спустя, все еще ощущая крик этого взгляда в своей нервной системе. — Это его работа. Должно быть, просто случайно сбился. Так бывает, когда слишком долго снимаешься. Стирается граница между персонажем и настоящим тобой. Пеппер со скепсисом обдумывает его слова. — Ты правда в это веришь? — Да, разумеется, это же… — И это не просто удобный нарратив, к которому ты привык? Кроули трет лицо руками. У него слишком большая нехватка кофе и сигарет для этого разговора. — Мы отсняли ту сцену. Сцену с поцелуем, — предлагает он новую тему, будучи уверенным, что эта пикантная деталь отвлечет ее от его разрушительных проблем с самооценкой. — И как все прошло? Тебе было трудно отыгрывать близость в таком публичном сеттинге? — Совсем не трудно. Ничего… — («Я бы не стал… тебе пришлось бы», — Авери прижимает руки к двери, подставляя обнаженную шею под зубы Кроули). — Ничего особенного. Просто актерская игра, верно? Это наша работа.) Кроули так и не приходит на ужин. Он звонит Авери по телефону, но тот сначала измотан визитами к сестре (у нее целая толпа ебучих детей, Кроули видел их на фотках, и по какой-то причине они всегда перемазаны вареньем), потом подхватывает легкую простуду, и в конце концов Кроули просто говорит: «Окей, ладно, увидимся в Белфасте». — Да, конечно. Хорошего полета, дорогой. Кроули хочет спросить его — но, по правде говоря, не хочет знать ответ на свой вопрос. — Все… ты в порядке? — Прости? — Ази шатко смеется в ответ. — В полнейшем. Все тип-топ. Супер-пупер. Береги себя, — он практически немедленно бросает трубку, и Кроули кажется, будто его ударили по лицу мокрой перчаткой. — Ну, — рядом нет никого, кто мог бы его услышать, кроме его растений, но и этого достаточно. — Это было нечто. Он ненавидит себя достаточно сильно, чтобы пойти на пробежку, а вернувшись домой, обнаруживает в телефоне сообщение с номера, о котором уже и думать забыл. Привет это Мэтт. Какие планы?? Кроули не собирается отвечать. Правда не собирается. Но потом он думает — ай, да пошло все нахуй. Особо никаких. Только что вернулся в Лондон на пару дней. И как молодежь это делает? В каждом слове читается неявная угроза, какое-то молчаливое ожидание. Составить тебе компанию? — спрашивает Мэтт. — Сука, блять, блять, блять, да какого хуя, — шипит Кроули на свой несчастный фикус. Это не лучшая идея. Пеппер бы сказала, что это не лучшая идея. Или нет? Может, она сказала бы, что это прогресс — попытка Кроули расширить свою «систему поддержки». Разве она не говорит об этом все время? К тому же, ему одиноко. Вы только не говорите никому, что он это сказал (может, ему нужно завести какую-нибудь кошку, блять, или типа того. Красивую, черно-белую). Окей, — пишет он Мэтту. Тот приезжает спустя сорок минут с бутылкой джина, и остаток ночи Кроули не одиноко.