Slow Show

Детка, мы оба пережили засуху трудные времена в бесплодных землях Я буду хорошим парнем для тебя, Я хороший парень. - Джош Риттер «Хороший парень»

(Трудные времена: Интермедия)

1978, Хартлпул (9 лет) Авери почти уже добегает до доков (где он спрячется на корабле, идущем в Северную Америку, разбогатеет на Западе и никогда больше не увидит этот тупой Хартлпул, и тогда все они пожалеют), когда тяжелая рука ложится ему на плечо. — И куда ты собрался? Авери знает отцовский голос, но еще лучше он знает вес отцовской руки, запах масла, пота и пива. Он понимает, кто поймал его, даже прежде, чем этот человек произносит хоть слово. — И какого черта ты тут забыл один, а? Знаешь, сколько времени? Знаешь, как твоя мама переживает? — Пусти! — Авери отшатывается в сторону, но отец подтаскивает его обратно. — Только посмотри на себя… это что? Где ты это… Отец уже хватается за край платка, и у Авери не получается вывернуться так, чтобы он не задушил его случайно (или специально). — Что это? Мамин шелковый платок? Неужели стащил? — Я хотел быть похожим на Кэри Гранта! — огрызается Авери, когда отец окончательно стягивает с него красивый желтый шелк, уже испорченный и перепачканный, но Авери не виноват, это не он. — Кэри Грант? Это еще кто… Да он весь в грязи? Или это… Авери быстро отворачивается, когда отец подходит ближе и нависает над ним, как те самые огромные калифорнийские сосны. Авери видел их на фотографиях, видел их в книгах. Однажды он поедет туда и увидит их вживую, и не важно, что говорят ребята в школе. — Что случилось? Ты подрался с этим мальчишкой, с Гэррити? Я поговорю с его отцом, так что дай-ка… — Нет! — кричит Авери, разгоряченный от боли и гнева. — Давай, повернись. Дай я посмотрю. Авери закрывает рукой скулу, на которой наливается жизнью болючий синяк. Это был единственный камень, который в него все-таки попал — Эван и его тупая шайка ужасно целятся. — Дай посмотрю, я сказал. С драматичным вздохом (а он знает, как разыгрывать драму, так говорит ему Мисс Дэвис на каждом уроке) Авери опускает руку и поворачивается лицом к отцу. Мгновение тот ничего не говорит. А потом со свистом выдыхает сквозь зубы. — Это один из этих гребаных Гэррити, да? Авери не отвечает. Если его отец поговорит с отцом Эвана, все станет только хуже. — Они могли тебе глаз выбить, — продолжает отец, качая головой. — Думаю, надо к ним заглянуть… — Не надо, — просит Авери, — пожалуйста, не надо. Отец скрещивает руки на груди, смотрит на Авери так, будто тот какой-то инопланетянин, пришелец из далекого космоса, ничего не смыслящий в этом мире, которого надо учить есть, дышать и завязывать шнурки. Авери терпеть не может, когда отец так на него смотрит. — Они кидали в меня камни, — выплевывает он, — и толкнули меня в грязь. Обзывали меня… по-всякому, — он не сможет повторить эти обзывательства, его стошнит, если он произнесет их вслух. Нельзя ему было попадаться одному возле школы — но был такой замечательный осенний день, когда не хочется никуда спешить, а Авери как раз взял в библиотеке книгу Т.С. Элиота и не мог оторваться от чтения (вслух, но шепотом, просто чтобы услышать напев этих слов в воздухе: «какие моря какие берега какие серые скалы и острова…») Сейчас книга валяется где-то, втоптанная в грязь. У него даже не было возможности вернуться за ней. Миссис Пул так разозлится, она, наверное, целый месяц теперь не пустит Авери в библиотеку! А ведь он даже ничего не сделал! — Это не честно… Я их не трогаю, никому ничего плохого не делаю. Почему они так издеваются надо мной? — слезы щиплют глаза, просто невыносимо. Отец ненавидит слезы, и Авери пытается сморгнуть их обратно, сглатывает ком в горле. Он ждет, что отец наорет на него, даст ему по шее. Но вместо этого тот качает головой. Проводит рукой по редеющим светлым волосам. — Ты знаешь, мы с твоей мамой очень… — отец чуть закашливается, видно, что ему слегка не по себе. — Мы очень тобой восхищаемся. Понимаешь? Авери задерживает дыхание и надеется, что это скоро закончится. Он никогда не знает, как принимать добрые слова от своего тихого, но вспыльчивого отца. — Ты умнее нас всех в сотню раз, с твоими этими книжками и остальным. То, что ты читаешь… Не думаю, что я в жизни читал что-то хоть вполовину такое же умное, — он легонько толкает Авери локтем. Авери вздрагивает и отстраняется. — Мы знаем, что в конце концов у тебя все будет хорошо. Но просто… может, пока что, ты мог бы чуть-чуть постараться. Быть как другие ребята. Авери протестующе открывает рот: — Я не хочу быть, как они! Они хулиганы и гребаные лжецы и… — Эй, — наконец приходит очередь подзатыльника. — Ни за что не дай маме услышать, как ты ругаешься, она это быстро из тебя выбьет. А потом и мне достанется, что подал плохой пример. Авери трет затылок, угрюмо думая о несправедливости этого ужасного мира, в котором другие дети могут кидать в него камни, а ему даже нельзя ругаться. — Что скажешь? — голос отца снова смягчается. — Представь, что ты как будто… играешь роль. Как будто ты один из этих модников из твоих любимых фильмов. А вот это интересная идея. Авери раньше не думал об этом в таком ключе. Ему нравится актерское мастерство, нравятся фильмы даже больше, чем книги. Он три раза ходил на «Смерть на Ниле» в кино, обошел всех соседей, выполняя их странные поручения, пока не заработал нужные ему сорок пять пенсов. — Как Питер Устинов? — спрашивает он, обдумывая эту мысль. Его отец морщится. — Да, наверное. Это который? — Это Пуаро! — Отлично, как твой Пуаро. Ну так что думаешь? Авери думает, что это как-то неправильно. Почему он должен притворяться кем-то другим, а Эван, Джек и Уилл могут и дальше ужасно себя вести? Он пытается представить себя в поросячьем умишке Эвана. Воображает, что смотрит на мир через щелки сощуренных от ненависти глаз. Ужасное чувство, кажется, будто все вокруг стало меньше. Но синяк на щеке ощущается ничуть не лучше, он болезненно пульсирует в такт биению сердца. — Роль всей жизни, а? Чтобы не выделяться на фоне их всех. Возможно, это будет хорошим испытанием. Проверкой. Авери хочет стать актером, когда вырастет, хочет выглядеть, как Кэри Грант, и поцеловать… поцеловать, эм, поцеловать Кэтрин Хэпберн, да, и носить шелковые платки и кремовые пиджаки и сдавать в полицию всех, кто кидает в грязь его книги. — Давай ты попробуешь, и мы просто купим твоей маме новый платок, хорошо? А этот я выкину, она даже не заметит, что он пропал. Или мы скажем, что его потрепала собака. — Хорошо, — Авери попробует. Попробует вписаться. Попробует просто быть как все остальные мальчики в классе. Если он хочет стать актером, можно начать с этого. — Молодец. Тогда пошли. Мама там пожарила картошки на ужин, может, ничего уже не останется, когда мы вернемся, — отец неловко приобнимает его за плечи, притягивает ближе в редком порыве тактильной ласки. — И надо будет сделать что-нибудь с твоим лицом, господи боже. Соцслужбы нам покоя не дадут, если увидят тебя в таком состоянии. Позади них закатное солнце соприкасается с кромкой океана, окрашивая весь мир в расплавленную медь. Почему-то Авери нравится этот цвет, нравится его теплое золотистое сияние. Как глаза змеи, оберегающей его своим взглядом. Авери позволяет увести себя домой. 1986, Ньюкасл-апон-Тайн (17 лет) — Что хочешь глянуть? — спрашивает его Дэниел, рассматривая постеры, вывешенные на стене кинотеатра. — Ты уже видел «Горца»? А «Сид и Нэнси»? — Будет мрачняк, дружище. Ты же знаешь, чем все кончится. — Может, в этот раз закончится по-другому, откуда тебе знать, — ухмыляется Дэниел, явно уже приняв решение. — Ну давай… Sex Pistols… Гари Олдман… — Ладно, хорошо. Но я есть хочу. Я возьму попкорн или «Монстр-Манч» или еще что-нибудь. — Эх ты, бедолага. Ты ж буквально просвечиваешь. — Отстань. — Таешь на глазах, серьезно! — Дэниел толкает его в живот, вот придурок, и все равно он единственный во всей школе, кто хоть чего-то стоит. Не то чтобы Авери кому-нибудь об этом расскажет. Теперь он со всеми держится дружелюбно, хотя в основном проводит время один. Он с головой уходит в книги, делает домашнее задание, не занимается ни театром, ни музыкой, не выделяется на уроках. Вписывается. Иногда даже пинает мяч с братьями Гэррити после школы и не напоминает им о том разе, когда они едва не выбили ему глаз камнем. Порой это выматывает, быть как все. Авери приходит домой со школы с ощущением, будто пробежал марафон, бежал десять лет без остановки. Но с Дэниелом все иначе. Как-то по-другому. Дэниел тоже любит кино, почти так же сильно, как Авери, и они откладывают деньги по возможности, покупают билеты на все, что показывают в Хартлпуле (репертуар всегда скромный). На прошлый день рождения Дэниел подарил ему «Книгу лучших речей и монологов из фильмов», и Авери выучил их все наизусть (только втайне, он же не должен выделяться, верно?), рассказывал их перед зеркалом с идеальным аристократическим произношением (у него на счету уже целая куча акцентов, но он все еще работает над американским. Пока что выходит немного гнусаво, будто он слишком сильно старается). С Дэниелом легко. Большую часть времени. Но иногда с ним становится очень сложно. Например, когда Авери видит его на другом конце футбольного поля, и в горле поднимается горячее и мерзкое нечто. Будто его сейчас стошнит или он вцепится во что-нибудь зубами. — Думаю, Харрисон Форд выиграет в этом году «Лучшего актера», — говорит Дэниел, пока они стоят в очереди за билетами. — Ты думаешь? — На что хочешь спорю, — им обоим очень понравился «Свидетель», хоть концовка и пробила Авери на слезу. — Возможно, когда-нибудь это будешь ты. — Хан Соло, мать его… — Авери качает головой. — Не неси чушь. — Я серьезно. Тебе нужно уехать в Голливуд после школы. Или в Лондон! На прослушивание в какой-нибудь крутой театральный. — Ну да. Со всеми деньгами, что я заработал, подметая пол в мамином салоне? Ага, так и поступлю. — Я уверен, они дают стипендии и все такое. Для бедных несчастных неудачников вроде нас, — Дэниел драматично поднимает руку ко лбу. — Ах, подайте нищим, дядя губернатор! — Перестань! — Авери сдерживает смех. — Люди подумают, что ты сбежал из сумасшедшего дома. — Я сбежал из Хартлпула, а это примерно одно и то же. У Дэниела очень строгая мама, но иногда она не против, чтобы они вдвоем сели на поезд до Ньюкасла, сходили на дневной сеанс, послонялись по городу. (Авери пытался делать домашку по пути сюда, но Дэниел кидался в него скомканными бумажками, а потом Авери начал кидаться в ответ, и к концу поездки их вагон выглядел как после метели). Они покупают билеты, потом Авери берет попкорн и пачку «Спэнглс», и они растворяются в темноте кинотеатра. Это еще одна причина, по которой Авери нравится кино. Ощущение того, что ты спрятался в темном прохладном месте, где тебя никто не найдет. Он становится просто еще одним лицом из многих, едва различимым в свете экрана. Настолько не выделяется, что становится невидимым. Они сидят на боковых местах (в зале почти никого нет, но Дэниел любит поболтать — особенно когда фильм так себе, — а Авери так глубоко сопереживает происходящему на экране, что его лицо начинает вытворять странные вещи. Лучше держать дистанцию между ними и благовоспитанным обществом). — Хочешь немного? — Авери предлагает попкорн, но Дэниел только отмахивается. — Не-а. Посмотри на свои руки, они же все липкие. Авери облизывает пальцы, и Дэниел тут же отводит взгляд. Замолкает. Свет начинает гаснуть, так что Авери отворачивается к экрану. Вскоре после начала фильма их руки оказываются лежащими рядом на подлокотнике. Авери не сильно интересуют Sex Pistols, и в итоге он отвлекается на руку Дэниела в мигающих отсветах фильма. У него большие руки, не то что у Авери. Отец раньше говорил, что они у него девчачьи, а Авери сжимал их в кулаки и прятал в карманы. У Дэниела руки почти квадратные — с широкими ладонями, грубыми пальцами. На каждой костяшке растет пара темных волосков. Когда это случается в первый раз, Авери думает, что это прикосновение — чистая случайность. Он чуть отодвигает руку, чтобы она не занимала так много места. Но тогда — тогда Дэниел снова придвигается ближе, так, чтобы их кисти едва соприкасались. У него настолько горячая кожа, что наверняка останутся ожоги, черные волдыри, шрамы от которых не сойдут с ладони Авери до самой его смерти. Люди будут спрашивать его, что случилось, а он не будет знать, что им ответить (один человек прикоснулся ко мне кожей раскаленной, как кипящий чайник, как газовая конфорка, как включенный утюг). По-хорошему, Авери должен убрать руку — но он этого не делает. Если он в панике отдернет ладонь, Дэниел может подумать, что это странно. Авери отводит взгляд, чтобы не смущать его; Дэниел, наверное, даже ничего не заметил. Но потом Дэниел сгибает указательный палец. Проводит его подушечкой по коже Авери, и тот моментально возвращает взгляд. Он наблюдает за их руками в голубом свете кинотеатра. Наблюдает, как палец Дэниела выпрямляется и снова сгибается. Авери кажется, будто о его кожу зажигают спичку. Дэниел смотрит прямо перед собой с отсутствующим видом. Но Авери кажется, что его грудь вздымается и опускается так, будто он тяжело дышит, так же тяжело, как сам Авери. Так же тяжело, как сердце, стучащее в его узкой груди, каждое биение — будто удар кулаком в грудную клетку. У него на ребрах останутся синяки, если сердце продолжит так биться. И тут Дэниел поворачивается к нему, и Авери кажется, будто он смог бы сейчас проглотить весь мир. Внизу позвоночника просыпается волк, поднимается к горлу, распахиваются огромные, брызжущие пеной челюсти (я съем тебя целиком…) Авери отдергивает руку. — Что ты… не трогай меня, — выплевывает он, вскакивая с кресла, и уходит, уходит оттуда. Не видит, чем заканчивается «Сид и Нэнси», не знает, умирают ли они или сбегают на летающей машине. Авери вылетает из кинотеатра, идет, идет и потом бежит, и позади себя все еще слышит голос Дэниела: «Прости, прости, пожалуйста, не говори никому, Авери…» Авери никогда больше не садится на поезд до Ньюкасла. Никогда больше не кидается свернутыми кусочками бумаги в вагоне по пути в кинотеатр. И никому не рассказывает. 1991, Бристоль (22 года) Кто-то стучится в дверь мужского туалета, в котором Авери с трудом сдерживает истерику. Закрытое руками лицо, текущий нос — он собрал все жалкие клише душевных страданий, что-то такое обычно видишь в плохих фильмах, которые крутят по телевизору поздно ночью. — У тебя все в порядке? — спрашивает из-за двери женский голос. Авери делает судорожный вдох. Еще один. — Сейчас, одну минуту. Он вытирает лицо, проглатывает остаток слез и выпрямляется перед грязной раковиной. Смотрит на себя в зеркало. Зрелище хуже, чем он представлял, но тоже вполне банальное: наш убитый горем протагонист смотрит на свое отражение и не узнает этого человека. Кто я? вопрошает он драматично, глаза у него покраснели и опухли, словно два кулака. Кем я стал? (после этого он скорее всего разбил бы зеркало отчаянным ударом или что-то в таком роде, но Авери не столь далеко зашел в своем исступлении, чтобы забыть о правилах приличия). — Мне жаль, если ты плохо себя чувствуешь, мой хороший, но только я должна помыть там полы, — продолжает женский голос. — Мы скоро закрываемся. Авери плещет водой себе в лицо, полностью отдаваясь трагизму момента. С темно-коричневыми волосами он кажется еще бледнее (он покрасился перед учебой в Олд Вике и держал этот цвет уже несколько лет. Думал, это поможет ему обратить на себя внимание, не быть бежевым пятном, сливающимся со стеной. В этот раз, правда, получилось отстойно, он случайно покрасил кончики ушей). Авери думает, что он похож на картинку, которую пытался раскрасить маленький ребенок — черные уши, красные глаза, смазанные линии, выходящие за контур. — Тот, эм, молодой человек, который был с тобой, уже ушел, если это как-то поможет, — голос звучит очень мягко, почти до боли. Авери сдается и открывает дверь. Снаружи стоит девушка на пару лет старше него — или, может, немного младше? Трудно сказать, учитывая слой косметики у нее на лице. У нее светлые, почти белые волосы, светло-голубые тени на веках и разноцветное платье, спадающее с плеча. Она прислоняется к швабре и ведру так, будто тут сейчас и уснет. (Авери думает, что, кажется, чуть раньше видел ее разливающей пиво за барной стойкой. Он не сильно-то смотрел по сторонам, был слишком занят ссорой на своем… свидании. Или что это было у них с Гарри. Ударение на «было»). — О! Ты живой, отлично, — девушка оглядывает его с головы до ног и неодобрительно цокает — не по годам материнский жест. — Но только посмотри на себя. — Да уж, — выдыхает Авери, пытаясь скрыть отчаяние за смешком. Он ведь гребаный актер, хороший актер, иначе его бы не взяли в Олд Вик. — Все хорошо. Я в порядке. Мне, эм, пора. В ответ на это девушка только приподнимает бровь, а потом оборачивается и кричит через плечо: — Магс, закроешь там, ладно? — и опять поворачивается к Авери и смотрит на него, как на маленького утенка. — Я поставлю чайник. В итоге остаток ночи он проводит за барной стойкой и пьет чай с сумасшедшей. Оказывается, он уже встречал эту сумасшедшую раньше. — Так ты один из этих ребят из театра! Я так и думала! Я тебя узнала! — она вдруг вскидывает руки над головой с преувеличенно восторженной улыбкой. — Помнишь? Вот так? Та-да-а-а-а… Авери малость испуганно качает головой. — На мальчишнике у твоего друга! Как там его звали… Я вылезла из торта! С ванильным кремом, вроде бы, было здорово. Нет? Авери снова качает головой, хотя начинает припоминать нечто подобное. Мутные обрывки ужасной ночи, когда он только начал учиться и старался, изо всех старался… он тогда выпил слишком много, и его потащили куда-то вместе с парочкой одногруппников, и… кажется, да, гигантский торт запомнился ему больше всего. — Ну, я тебя помню, ты стоял в углу на грани нервного срыва. В жизни не видела, чтоб кому-то было так некомфортно, — она смеется и хлопает его по плечу, будто они лучшие друзья. — Было так жаль тебя, бедняжку. — Да, эм… довольно-таки, — каждое сказанное слово ощущается, как дутое стекло. — Так ты работаешь тут и, эм, там, и… — По четвергам я приоткрываю завесу, — (Авери не понимает, что это значит), — и еще иногда предлагаю интимный персональный отдых и снятие стресса для взыскательных джентльменов, — девушка подмигивает (что это такое, Авери тоже не понимает). — В общем, перебиваюсь, как могу, делаю, что придется. Я ж не вечность буду в Бристоле сидеть, уеду в Лондон когда-нибудь. Чегой-то важного в жизни добьюсь. — О, я тоже, — о Лондоне Авери может говорит вечно, Лондон преследует его во снах. — В смысле… я хочу переехать в Лондон. Когда доучусь. — Уверена, у тебя получится. Ты, наверное, из богачей, раз учишься в такой крутой школе. — Не совсем... как бы, — а вот об этом он говорить не любит, об этом он не говорит никому из однокурсников. Но эта странная девушка настолько дружелюбная и беззастенчивая, что с ней он и сам будто перестает стесняться. — Я получаю стипендию. Иначе бы у меня ни за что не вышло. Это невероятная удача, что я вообще хоть куда-то поступил, уж не говоря о… — Так ты из умненьких? — она чокается с ним своей чашкой. — Предки наверняка гордятся. Авери думает об отце, все таком же тихом и вспыльчивом, все так же работающем на заводе. Думает о матери — с искривленными, как отслаивающаяся березовая кора, пальцами (ранняя стадия артрита), слабеющей все больше и больше с каждым его приездом. — Да так… ничего особенного. Не так уж это и здорово. — Да ладно тебе. Конечно, это здорово. Ты молодчина, — она поглаживает ободок чашки накрашенными ногтями и внимательно разглядывает поднимающийся пар, будто гадает на чаинках. — Знаешь, я думаю, я тебя и после той вечеринки видела. Ты ж бывал здесь раз или два, верно? И все время с новым приятелем. Авери чувствует, как краска (которой и без того немного) отливает от его лица. Девушка тут же наклоняется ближе, накрывает его руку своей. — Ну тише, тише, не смотри на меня так. Меня это не напрягает, все окей. Я это сказала только потому… — Мне пожалуй пора… просто… — Потому что мне больно смотреть, как кто-то тратит время на людей, которые ужасно с ним обращаются, — она сжимает его пальцы, и Авери борется с желанием отстраниться от нее, отпрянуть, как испуганная (слегка пьяная) птица. — Почему ты им это позволяешь? — Позволяю… я не… ты правда… (После переезда в Бристоль Авери успел уже завести целый ряд — не отношений (интрижек? случайных связей?) с самыми жестокими, ненавидящими себя и свою ориентацию мужчинами, которых только мог найти. Никто и никогда не спрашивал его об этом. Потому что никто не знает. Он не приводит их в свою квартиру, даже не встречается с ними в своем районе. Он предпочитает сомнительные малопопулярные пабы — вроде этого, — где их никто не узнает. И он позволяет этим мужчинам делать с собой все, чего им захочется, в туалетах и переулках, позволяет им выцеловывать свое презрение на его горле. Обычно они обходятся с ним отвратительно, когда все заканчивается, поэтому они ругаются и расходятся, и Авери ненавидит себя еще недели две — а потом все повторяется снова. Постоянство. Это важно). — Какая разница? — наконец выдавливает он, когда паника перестает красть слова. Он знает, кто он. Знает, чего хочет. И знает, что никогда этого не получит. — А разве никакой? — Не то чтобы… не то чтобы это как-то далеко заходит, это вообще совсем не важно. Кому есть дело до того, как они со мной обращаются? — Мне. — Ты даже не знаешь, как меня зовут. — Ну и как тебя зовут тогда? Чтобы мне было дело, — девушка поднимает руки к голове и снимает длинный светлый парик, а потом и шапочку. Под ними оказывается копна спутанных рыжих кудрей. — Вот, так-то лучше. Меня зовут Трейси. А тебя? Когда Авери ничего не отвечает, она протягивает ему руку для рукопожатия: — Ну давай, не мнись. Я ж парик сняла, ну? Авери настолько шокирован, что невольно смеется (слезы в глазах и шипы в горле). Он принимает ее руку. Пожимает ее. — Авери. Авери Фелл. — О-о, прям как Бонд, Джеймс Бонд, — Трейси хлопает ресницами. — Круто. К этому моменту уже наступает рассвет, солнце проглядывает между ставнями, которые — Магс? — закрыла по просьбе Трейси. Авери чувствует себя как никогда уставшим, но с другой стороны, он выпил не меньше восьми чашек чая за последние часов пять, так что в ближайшее время он вряд ли уснет. — Хочешь, пойдем позавтракаем? — спрашивает Трейси. — В кафе на углу жарят отличные завтраки. По цене картошки фри. Какой сегодня день? Что-то он не может вспомнить. Комната расплывается по краям, как на старой фотографии. — Мне, возможно, надо на занятия через несколько часов. — Что ж. Пища для ума — важная штука, не спорю, — она снова похлопывает его по плечу, и на этот раз Авери не хочется вскочить и убежать как можно дальше. У него не очень много опыта с такими простыми дружескими прикосновениями. Наверное, тут нужна практика. — Тогда пошли, — говорит Трейси. — Я угощаю, окей? Раз уж ты у нас голодный художник. И у Авери не хватает духа отказаться от завтрака дважды. Так что он соглашается. 1998, Лондон (29 лет) Заголовки просто ужасны. И они повсюду. «Гомосексуальный скандал Энтони Кроули!» «Наркотики, насилие, мужчины: Энтони Кроули скатился по спирали». «Отбился от рук: родители Энтони Кроули горюют о непутевом сыне!» «Падающая звезда продолжает падать! Энтони Кроули арестован возле печально известного гей-бара в Сохо». Авери не знаком с ним, но конечно же, он его знает. Они никогда не встречались. Хотя — совсем уж по правде говоря — Авери поменял бы местами небо и землю ради такой возможности. Он… возможно, он пересмотрел почти все фильмы с Энтони, когда ему было двадцать с чем-то лет. Даже самые ранние, эти ужасные романтические комедии. Возможно, Авери все еще питает слабость к странно зазубренным очертаниям его профиля. К его кривой усмешке. К мягкой прядке рыжих волос, спадающей ему на глаза. Ничего не значащая влюбленность в кумира. Все в порядке, у кого их нет. И вообще-то, больше всего его привлекает именно талант Энтони — Авери может с чистой совестью заявить, что его восхищение сугубо профессиональное. Чем бы ни была эта тьма, которую Кроули похоронил под кожей, она выступает на поверхность в его игре, и это — меняет тебя. В большинстве его ролей (даже в ужасных романтических комедиях) есть слабый отсвет этой внутренней боли, и Авери уважает это, Авери в восторге от этого, и Энтони кажется ему ужасно, поразительно увлекательным зрелищем. И теперь вот это. Какая потеря. «Энтони Кроули попал в рехаб для знаменитостей». «Тайная жизнь: запретные интрижки Энтони Кроули, скрытые от семьи и фанатов». Запретные интрижки, черт побери… Да господи боже. Как будто он обязан отчитываться о том, с кем и когда он спит, вести календарь приема любовников, чтобы любой желающий мог внести туда правки и утвердить их. Это ужасно — будто у тебя на глазах происходит автокатастрофа. Авери думает об этом с тех самых пор, как история попала в прессу. Не важно, насколько тебе кажется, что нравы изменились… Ну, вот и подтверждение того, что он все делает правильно. Живет правильной жизнью. Он только изо всех сил надеется, что Кроули получит помощь, которая ему необходима, и однажды сможет оставить весь этот хаос позади. — Что делаешь? Я даже из комнаты слышу, как ты тут вздыхаешь, — Трейси заходит на кухню, вешает на плечо сумочку и поправляет волосы. — Уф, The Sun? Ничего путного там не прочитаешь. Не верь ни единому слову. — Ну да, — Авери снова вздыхает, не может справиться с изнеможением, льющимся из него, словно кровь. Он знает, всегда знал, что СМИ так относятся к людям, которые… которые хотят… В общем, одно дело знать в теории, и совсем другое — иметь прямо перед собой зубодробительное подтверждение на практике. — Ты куда? Снова к этому, как там его? — Этому-как-его еще повезло. Нет, просто встречаюсь с девчонками. Я зареклась иметь дело с мужчинами. На этот раз навсегда. — Прямо как в прошлый раз. — Я серьезно. Мне нужно полностью сосредоточиться на Трейси, заняться… ну, ты понял. Саморефлексией. Может, даже посоветоваться с Картами. — Дай мне знать, что они скажут. Трейси кладет руку ему на плечо, целует в макушку. Они живут вместе уже пять лет, с тех пор, как переехали в Лондон. Трейси работает в нескольких барах и то и дело подрабатывает всякой эзотерикой. Авери тоже начал зарабатывать — не очень много, но достаточно, чтобы платить по счетам и еще кое-что оставалось. Он сыграл в паре пьес, снялся у нескольких независимых студий и уже приобрел небольшую известность. Люди стали все больше и больше обращать на него внимание. В некотором роде, это пугает. — Пока ты не ушла… я хотел спросить, — (Запретные интрижки Энтони Кроули, скрытые от семьи и фанатов!) — Хочешь пойти со мной на показ на следующей неделе? У меня два билета на премьеру. — Конечно, хочу! Это самое захватывающее событие со времен моего развода. Пора стряхнуть пыль с какого-нибудь платья мадам Трейси, а? — Ха, ну да… как хочешь, — сердце Авери бьется с бешеной скоростью. Это может оказаться чудовищной ошибкой. Или верхом гениальности. Трудно понять между ними разницу. — Дело в том, что я надеялся, что ты согласилась бы составить мне, эм, компанию. Компанию на вечер. Трейси смотрит на него непонимающе. — Разумеется. Ты разве не об этом только что попросил? (Наркотики! Насилие! Мужчины!) — Ты, э-э, читаешь газеты? Следишь за новостями шоу-бизнеса? — Ты про всю эту драму вокруг Энтони Кроули? Бедняга, похоже, ему совсем не сладко приходится из-за всего… этого, — она хмурится. Потом садится за стол напротив Авери. Может, она и создает впечатление легкомысленной девицы, но она не дура. Совсем нет. — О чем ты меня просишь, Ази? Его сердце все бьется и бьется, отказываясь остановиться. Иногда Авери думает, что, может, всем было бы проще, если бы оно это сделало. — О том, что, возможно — если бы тебя спросили — ты могла бы сказать, что мы, эм, пришли вместе. Трейси ничего не говорит. Она поджимает ярко-красные губы и не отрывает взгляд от его лица. — Кажется, поднялся кое-какой, э-э, шум вокруг моего фильма, — поспешно продолжает Авери. — Не то чтобы я многого от него жду, но… читая, что в газетах пишут про Энтони… — (он все еще чувствует тот воспаленный, черный синяк на скуле, призрачную боль в том месте, куда в него прилетел камень так много лет назад). — Если бы ты пошла со мной, если бы ты сказала им — мы ведь уже и так живем вместе, может, мы могли бы… — И как долго? — Что… о чем ты? — Ты хочешь, чтобы я лгала твоим — коллегам? Друзьям? Как долго? Как долго ты собираешься притворяться? Авери смеется. Ну или, во всяком случае, думает, что смеется — из горла вырывается какой-то колючий звук, и он почти улыбается, так что наверняка это смех, что же еще это может быть. — Всю жизнь, разумеется. Я никогда… Трейси выглядит так, будто вот-вот заплачет, и Авери поспешно берет ее за руку, нежно поглаживая. — Ох, моя милая, все не так… все не так плохо. Не слушай меня. Уверен, однажды я найду, ну… Или мир изменится. Кто знает? И так мне даже больше нравится, ты разве не видишь? Мне нравится играть, и выходит это у меня лучше, чем заводить отношения. — Но это так, так грустно… — Мне не грустно, — настаивает Авери, и ему правда, правда не грустно. Он делает правильный выбор. Он делает один и тот же выбор каждый день, и каждый раз он оказывается правильным. — И это никого не касается. Если ты скажешь, что мы вместе, никому и в голову не придет задавать вопросы. Конечно, если ты встретишь кого-нибудь, мы тут же разорвем это соглашение. Я никогда не встану между тобой и… — Встречу кого-нибудь? Как щедро с твоей стороны. Я же сказала, я зареклась иметь дело с мужиками, забыл? — Ну, я бы не стал предполагать, что это пожизненный обет. — Боже правый, конечно, нет, — у Трейси все еще это странное выражение лица, но губы уже не так поджаты. — Я подумаю об этом. Ладно? — Спасибо тебе огромное. Ты бы безмерно мне помогла. Помогла нам обоим, на самом деле… — Но ты должен пообещать мне — что не влюбишься в меня по уши ни при каких обстоятельствах, понял? Авери широко распахивает глаза, и Трейси усмехается. — Я смотрела фильмы, Ази, я знаю, чем это обычно кончается! Но тебе придется противостоять моим чарам. Пообещай мне. Я не выйду замуж за гея второй раз, каким бы ты ни был очаровашкой. — Ты чудо. — Я еще не согласилась! Я посоветуюсь с Картами. Судя по всему, тем же вечером Карты решают в пользу Авери. И две недели спустя он идет на свой первый премьерный показ под руку со своей лучшей подругой. 2018, Виктория Они уже почти подходят к докам, когда Кроули указывает на магазинчик подержанных книг. Обычно у Авери есть шестое чувство на подобные места, но сейчас он отвлекается на океан (это всегда происходит около большой воды, он погружается в воспоминания о детстве, ностальгия с нотками паники). А вот Кроули всегда на страже… чего-нибудь. Он скорее крадется, чем идет, взгляд постоянно мечется. Сначала Авери это напрягало, но сейчас это просто кажется ему очень милым. Они приехали в Канаду на конвенцию, сразу после выхода первого сезона «Чернокнижника». Панель прошла вчера днем, Авери жал руки и фотографировался с людьми, наряженными, как его персонаж, или как его подобие, — и все это было в крайней степени чудесно. Лестно, неожиданно и — чудесно. Авери до этого не часто снимался в жанровом кино или сериалах, не привык к подобному взаимодействию с фанатами. И как же это потрясающе. Сегодня у них выходной перед (совместным) полетом в Остин на еще одну конвенцию, и они решают пообедать на набережной. Ну или — Авери решает. Кроули только дразнит его и идет следом, убрав руки в карманы, стянув часть огненно-красных волос в хвостик, чтобы они не падали на лицо. Он весь состоит из темных цветов и контрастов, и по сравнению с ним Авери порой чувствует себя невзрачным. Его бесцветная кожа, волосы и одежда выглядят, как грязная вода в раковине, рядом с пронзительной черно-красной элегантностью Кроули. — Хочешь зайти? — спрашивает Кроули, махнув в сторону двухэтажного магазинчика на углу. Разумеется, Авери хочет зайти в книжный магазин. Когда он не хотел? — Давай, почему нет? Он прохаживается между полок, пока Кроули ерзает на месте, рассматривает записные книжки, делает вид, что интересуется новыми поступлениями. То и дело он смотрит на Авери с нежной усмешкой — Авери чувствует это даже не глядя, отдав все свое внимание тисненым корешкам на полке. Кроули посмеивается над ним, Авери в курсе, но как-то по-доброму. (Порой ему хочется оторвать Кроули от дел, прервать его прикосновением к плечу посреди съемок, за ужином или на прогулке и сказать: «Я знал, что ты талантливый. Я всегда знал, что ты крутой. Но я не знал, что ты еще и добрый». Конечно, он так не сделает. Кроули подумает, что это какая-то нелепость. Но слова никуда не деваются, иногда они прожигают Авери нёбо. Он пьет холодную воду, старается их игнорировать). На полках с антикварными книгами не густо, а вот в отделе поэзии он замирает на месте, заметив знакомый желтый корешок: «Т.С. Элиот. Избранные стихотворения». По телу пробегает короткий шок и, видимо, как-то отражается у него на лице, потому что Кроули моментально оказывается рядом. — Что такое? — Ох, это… это книга, которая у меня когда-то была. Точнее, я брал ее в библиотеке. — Ну, конечно, ты из тех, кто помнит каждую библиотечную книгу, чему тут удивляться… — Не каждую, их было слишком много. Кроули фыркает. — Просто эта мне хорошо запомнилась, — продолжает Авери. Последний раз он видел ее валяющейся в грязи с мятыми и вырванными страницами. — Я был маленьким, и она мне… нравилась. Очень сильно. — Хочешь ее? — Я… — он хочет. Но в то же время не хочет, чтобы воспоминания об этой книге, о том дне, пылились у него на полке. Как будто это что-то обыкновенное. Что-то нормальное. Ах, да ладно, это уже такая давняя история. Верно? Какая разница. — Одной больше, одной меньше, а? — Кроули осторожно забирает книгу у него из рук (это еще одна черта, которую Авери не ожидал в нем найти — осторожность). — Позволь мне. — Нет, дорогой, тебе вовсе не… Но Кроули уже подходит к кассе, кладет на стойку книгу и пару плиток дорогого темного шоколада, которые он взял, пока Авери не видел. — Спасибо, — говорит Авери после того, как он уже расплатился. Кроули возвращает ему книгу. — Без проблем, ангел. С тебя обед, — он широко улыбается за темными очками, и у Авери слегка кружится голова. Пожалуй, ему тоже стоило взять темные очки. На улице солнечнее, чем он ожидал. Они покупают пару горячих сэндвичей и коробочку клубники (Кроули не дает Авери ни за что заплатить, несмотря на свои недавние слова) и садятся у воды. Авери съедает свой сэндвич, а потом оставшуюся у Кроули половину, и они смотрят, как в бухте кружат рядом лодки, словно дельфины, словно спутанные сети, словно переплетенные пальцы. — Какие моря какие берега какие серые скалы и острова, — читает Авери вслух, совсем тихо (просто чтобы услышать эти слова в воздухе. Все в порядке, Кроули сам попросил. Тут нечего стыдиться). — Какие воды ударяясь в борт… Кроули откидывает голову на спинку скамейки, на которой они сидят, мелодия его горла и кадыка зигзагом устремлена в небо. Его пальцы окрасились розовым от клубничного сока. Авери чувствует, как что-то зажигается у него в груди. Если бы сейчас было темно, просветы между его ребрами осветились бы, как вспышки молний. — И запах… и запах елей и песнь дрозда в тумане, — продолжает Авери. Когда он запинается, Кроули переводит на него взгляд. Уголок его губ приподнимается в полуулыбке. — Ты ведь вырос на воде, да? — спрашивает он. — Хороший моряк, наверное? — О господи, нет, — Авери качает головой, странно обрадованный и польщенный этим вопросом. Просто потому, что Кроули мог посмотреть на такого, как он, и представить, что он умеет находить путь по звездам и поднимать паруса. Определять север даже в темноте. — Максимум, что я делал, — это… на вот таких… Он указывает на весельные лодки и каноэ, качающиеся на зеленой глади перед ними. Внизу, на пляже, есть прокат, они проходили мимо, пока гуляли, и видели семьи и парочки, которые набивались в лодки все вместе. Что-то давненько Авери не был на воде. Пускай он и не моряк. — Хочешь взять напрокат лодку? — спрашивает он у Кроули, приподнимая бровь. — Этот вопрос не предполагал перехода к… действиям, — Кроули произносит это слово, чуть содрогнувшись, будто оно бензиновое на вкус. Но теперь, когда эта идея в нем укоренилась, Авери уже не может ее выкорчевать. — Давай! Сегодня как раз чудесная погода. Будет здорово выйти в открытое море… — Господи боже. — Ветер в волосах, дует в спину. Запах, э-э, рассола, — с морскими терминами у Авери совсем сухо, но хотя бы он заставил Кроули рассмеяться. По ощущениям это похоже на слабый разряд тока. Кроули не часто удается рассмешить (обычно Авери получает только невольные кривые усмешки), но когда это происходит… У Авери становятся дыбом волосы на руках. Кажется, будто он может плеваться искрами. — Ну пойдем. Порадуй меня, милый. Они арендуют лодку — каноэ, — спасательные жилеты (безопасность превыше всего) и гребут вдоль бухты, поедая темный шоколад (Авери) и жалуясь (Кроули), пока послеполуденное солнце не начинает угасать, а на воде не становится все меньше и меньше лодок. Воздух окрашивается тревожно-розовым перед сумерками, Авери отвлекается на прядь рыжих волос, упорно лезущую Кроули в рот, и они только начинают грести обратно к берегу, как вдруг… Как вдруг. Мимо на большой скорости проплывает катер водной полиции — видимо, она существует даже в Канаде. Так или иначе, он поднимает огромную волну, которую Авери замечает первым и едва успевает вцепиться обеими руками в борта лодки, прежде чем ее сильно подбрасывает. Они наклоняются в противоположную сторону, пытаясь ее уравновесить, но — о, черт — она все-таки переворачивается. Вода оказывается жесточайше холодной. Но Авери вырос на берегу Северного моря; он довольно быстро приспосабливается к холоду (и к жестокости). — Блять! — Кроули показывается на поверхности мгновение спустя, шипя, как мокрый кот. — Ты в порядке? — спрашивает Авери одновременно с Кроули, и оба сыро кивают друг другу. Глубина здесь всего лишь по плечо, им ничего не угрожает, и они достаточно близко к берегу, чтобы вытащить за собой лодку было не труднее, чем попытаться снова в нее залезть. Это дело всего нескольких минут, но когда они выталкивают каноэ на песок, Кроули вдруг поворачивает обратно. — Ай, сука, — он забегает обратно в воду, стаскивает спасательный жилет и плещется, как безумный. — Подожди, что ты… — зовет Авери, запаниковав, и пытается понять, стоит ли бежать следом. Когда Кроули внезапно ныряет под воду, Авери так и делает. Он добегает до воды за пару шагов, все больше убеждаясь, что Кроули просто-напросто сошел с ума. Кроули выныривает и снова погружается под воду. Авери кричит ему: «Энтони!» (имя словно обжигает язык). Кроули всплывает, ныряет опять. И когда из воды наконец показывается его вытянутая рука, то в ней зажато что-то желтое… Авери перестает бежать к нему. Стоит по колено в ледяной океанской воде. — Книга, — говорит Кроули, с плеском возвращаясь на берег. Его волосы похожи на спутанный ком рыжих водорослей. Он промок насквозь (но умудрился не потерять свои темные очки) и держит в руках книгу стихов Т.С. Элиота. У Авери нет слов. — Книга! — снова кричит Кроули, подходя ближе. — После того, сколько шума ты из-за нее наделал… — Ты… — что-то происходит. Происходит в костях Авери, в самом костном мозге. — Ты не обязан был… — Представить не могу, какой бы ты поднял шум, если бы она потерялась. Кроули шагает навстречу, протягивает ему книгу. Их пальцы на секунду соприкасаются. Слегка. Едва заметно, на самом деле. И они уже прикасались друг к другу раньше, десятки раз — обнимали друг друга за плечи на фотосессиях, толкались на съемках, поправляли друг другу микрофоны, плащи или волосы… Они прикасались друг к другу и раньше. Но никогда это не ощущалось так. — Высуши ее стоя, должно помочь… — Да, я знаю, как сушить книги. Кроули усмехается («Конечно, ты знаешь»), и Авери внезапно чувствует… голод. Как будто он мог бы проглотить весь мир. (Бросить жизнь мою ради этой жизни, речь мою ради невысказанного) — Тогда пойдем, мне все равно, что ты скажешь, я вызываю такси. Я не собираюсь возвращаться пешком в таком виде. Да ебаный в рот, телефон… (Ради пробуждения, приоткрытых губ, надежды, новых кораблей) К тому моменту, как они приводят себя в порядок, вызывают такси и приезжают в гостиницу, закатное солнце едва соприкасается с кромкой океана. (И песнь дрозда в тумане) В руках у Авери промокшая книга стихов, спасенная с грязного океанского дна. Позади него небо, объятое золотом. 2020, Лондон (Прошло уже столько времени. Обещаю, мы почти закончили). Он открывает глаза под трель мобильного. О господи, о боже, блять, это Габриэль. Авери не готов говорить с ним прямо сейчас. Не готов говорить вообще ни с кем. Но он неизменно вежлив (во всяком случае, старается), да и вообще ему всегда кажется, что у него нет выбора, когда дело касается его менеджера. — Ты еще не проснулся? — с первой секунды Габриэль звучит неприятно удивленным. — Я-то думал, ты уже вовсю на фитнесе, когда планируешь начать? — он громко смеется. Авери передергивается. — Да, я… плохо спал вчера ночью, — он думал о своем последнем разговоре с Кроули, об отчаянном желании повесить трубку прежде, чем он скажет что-нибудь лишнее. Супер-пупер? Береги себя? Иногда подобные фразочки трещат у него в черепе и вырываются на свободу, и он ничего не может с этим поделать (Кроули всего лишь хотел поужинать с тобой, и ты ведь тоже этого хотел, ты тоже этого хотел, последний ты трус). — В общем. Я хотел заранее предупредить тебя об определенных, э-эм… фотографиях. О господи. О господи. Легкие Авери разваливаются, как прогнившие фрукты. Неужели кто-то увидел… той ночью в гостинице… Что, если там под окном притаился фотограф, заглядывающий в просвет между штор — и как Авери не догадался проверить? Можно ли будет сказать, что это была репетиция — потому что так и было, это была просто репетиция, ничего больше. Боже, сейчас фотографии должны быть уже повсюду, их увидит его отец, сколько времени у него осталось, прежде… прежде чем… — Габриэль, я… о каких фотографиях ты говоришь? — Авери старается скрыть панический ужас в голосе. Может, он еще сможет все спасти, исправить, объяснить. — Успокойся, — говорит Габриэль легкомысленно, явно забавляясь. — Честно. Это не так уж и… — Что за фотографии, Габриэль? Габриэль вздыхает. — Твой дружище Энтони. Он и его любовничек снова сошлись. Не знаю подробностей. Авери требуется какое-то время, чтобы воспринять это, осознать смысл слов в том порядке, в котором они стоят. Его первая мысль: ох, слава богу, это не тот поцелуй, никто не знает, никто не знает… Его вторая мысль: у Кроули нет никакого любовничка. Что Габриэль вообще несет? — Может, на этот раз все серьезно, мазаль тов, кому какое дело? Подумал, тебе стоит знать, если вдруг тебе кто-то позвонит. Таблоиды с ума сходят от его личной жизни, не знаю, почему. — Так эти фотографии… — повторяет Авери, как идиот. — Проснись, солнышко, — сухо смеется Габриэль. — Да, они по всему интернету. Ничего откровенного, просто тот же самый парень, что и в прошлый раз. И в общем-то больше ничего интересного. У меня следующий звонок через четыре минуты, так что я перезвоню перед твоим вылетом. Окей? Окей. — Ладно… — И знаешь, что помогает лучше спать? Спор… Авери завершает звонок прежде, чем Габриэль успевает договорить, не слушая и не желая слышать продолжение. Как какой-то жалкий подросток, он гуглит в телефоне «Энтони Кроули» и ждет неотвратимого. Это тот же мужчина, что и раньше, тот, из клуба, с шикарными волосами. Они целуются в окне квартиры Кроули. Они целуются еще и возле его дома. Он выглядит спортивным, угловатым, широкоплечим. Совсем не мягким. Так держать, Кроули, думает Авери про себя. Просто находка. Повезло ему. Авери не хотел бы, чтобы его напарник был одинок. Он заслуживает счастья, заслуживает найти свою любовь. Он заслуживает кого-то, кто будет целоваться с ним в дверях и возле окон и не переживать, что их кто-то увидит. Кого-то такого, как этот парень. (Не такого, как я). Это хорошо. Отличные новости. Возможно, все серьезно. Разве не было бы это — замечательно. На прикроватном столике у Авери лежит потрепанная книга со стихами, которую он порой читает, когда не может уснуть. Она деформировалась от воды, но высохла вполне неплохо. Одно время вокруг нее, будто акулы, кружили плохие воспоминания, но потом Кроули взял и заменил их на хорошие. Взял камни и превратил их в золото. Авери смотрит на эту книгу, но не может заставить себя прикоснуться к ней. Это хорошо. Он еще какое-то время изучает на фотографиях лицо Кроули, прижатое к шее этого другого красивого мужчины. Авери никогда не смог бы выглядеть так. Сколько бы над ним не работали костюмеры и визажисты, он останется блеклым и бесформенным. Он не похож на ходячий след от укуса, как его напарник. Линия его челюсти никогда никого не убьет. Как и его губы. Возможно, так будет даже легче. Если он будет знать, что у Кроули есть кто-то еще, он меньше потеряет, любя его. Меньше пожалеет, даже не говоря об этом. Авери может задвинуть эти чувства подальше, как он всегда делал. Может снова вернуться к тому, чем занимался раньше. Он может быть как все. Это как актерская игра, верно? Теперь-то он исключительно хороший актер. Должен им быть. (И так мы возвращаемся к дню сегодняшнему).