Slow Show

Двумя годами ранее. Съемки первого сезона заканчиваются прощальной вечеринкой. Она проходит в одном из роскошных лондонских клубов, и Кроули приходит туда, потому что должен, игнорирует канапе и по большей части подпирает собой барную стойку, попивая из стакана виски (единственный за вечер, так что он намерен растянуть его надолго) и всячески избегая людей вокруг. Он ничего не может с собой поделать. Ну, или может, но точно не собирается. Он все еще не доверяет киношникам и всем этим улыбкам, смешкам и рукопожатиям от других актеров и съемочной команды, он знает, что все это может раствориться в момент. Знает, что для окружающих он все еще пороховая дорожка, и они только и ждут, когда он найдет свою спичку. Трудно расслабиться, когда это знание кусает тебя за пальцы. Да и в целом трудно расслабиться, на самом деле. — Развлекаешься? — Анафема прислоняется к бару рядом с ним. Она выглядит как всегда роскошно в коротком струящемся черном платье, и ее явно слегка развезло от шампанского, иначе она ни за что не стала бы тратить время на такой вопрос. — Нормально. Музыка, правда… — Кроули корчит гримасу, которая заставляет Анафему рассмеяться. Судя по всему, диджей — фанат классического легкого рока. Отец Кроули такое бы оценил, но сам он только внутренне содрогается от кринжа. — Что, не фанат этих ребят, кто бы они ни были? — Господи, это же The Eagles, ты, дитя. — Так ты все-таки фанат. — Тот факт, что у меня есть уши и базовые познания в музыкальной истории, еще не значит… — Хочешь потанцевать? — Под The Eagles? Нет, абсолютно точно нет. — Ну давай. Или стой — ты вообще умеешь танцевать? Кроули умеет танцевать. Несмотря на свой нынешний образ упакованной в черную кожу дрожащей змейки, подростком-то он был в конце ебучих восьмидесятых, так что он понимает кое-что в танцах. Большую часть времени он просто метался по танцполу, как конченный придурок, но все же — не хотелось бы хвастаться и все такое — он знает парочку движений. Просто дело в том, что ему требуется намного больше, эм, химической мотивации, чтобы дойти до состояния, в котором он сможет хоть немного отключить мозги и отдать телу контроль над ситуацией. Один стакан виски за два часа тут не справится. — Я умею танцевать, — говорит он, и Анафема закатывает глаза. — Докажи, — когда Кроули не отвечает, она надувает губы. — Ну давай… Я не хочу танцевать одна, а эти ублюдки вечно распускают лапы. Всего один танец? Признаю́, музыка — дерьмо, но… — Полагаю, ты бы предпочла Эда Ширана или типа того? — Сволочь ты, — она складывает на груди руки и сканирует взглядом зал. — Пойду тогда спрошу твоего бойфренда, может, хоть он окажется джентльменом. Авери однозначно куда больше походит на джентльмена. Он стоит в стороне, беседуя с Майкл и еще парочкой людей из команды, и совершает выразительные пассы руками, которые Майкл встречает смехом. Боже правый, он что, показывает фокусы? Если нет, то это лишь вопрос времени. Анафема переводит взгляд с Кроули на Авери и обратно. От ее улыбки становится по-настоящему жутко. — Он отлично выглядит сегодня, не находишь? — Ты думаешь? — отвечает Кроули нарочито ровным тоном. Авери всегда отлично выглядит, пусть и в каком-то смысле нелепо. Будто чьего-то дедушку превратили в волшебника и отправили в прошлое. Будто кто-то перечитал рассказов Э.М. Фостера и сделал кучу поспешных покупок в секонд-хендах. Сегодня вечером на нем самый настоящий, мать его, жилет. — Он придерживается некоторой… эстетики, надо отдать ему должное, — The Eagles затихают и плавно переходят в начальные аккорды Good Old-Fashioned Lover Boy группы Queen. Анафема широко распахивает глаза. — Все еще нет? Даже под Queen? — Точно нет. — Никакого с тобой веселья. Ладно, наслаждайся своей депрессией. Оставлю вас наедине. Она стремительно пересекает танцпол с уверенностью, которая Кроули никогда не светит (в трезвом виде), и приближается к Авери. Кроули скептически наблюдает за ними. Танцор из Авери никудышный, тот сам не раз это признавал. Когда-то он выучил гавот для съемок одного сериала (Кроули уговорил его показать пару движений однажды вечером, когда оба уже выпили пару бокалов. Это была просто катастрофа, Ази споткнулся раз десять, и Кроули хохотал до тех пор, пока не подавился вином, а Авери не кинул в него книжкой. Правда, всего лишь в бумажном переплете, так что это было не от всего сердца). Теперь он наблюдает за Авери из другого конца зала. За его резко распахнувшимися глазами, отрицательно качнувшимся подбородком, вежливым отказом. За взмахом его рук, за смешком в уголке губ, к которому Кроули потянулся бы и попробовал на вкус, словно мед. А затем, к величайшему веселью окружающих, Анафема берет Авери под руку и ведет его на танцпол. И это действительно смешно. Ази выглядит как никогда пафосно, кружась с Анафемой по залу, будто они пожилая пара, разучивающая фокстрот. У него нет ни чувства ритма, ни чувства такта, и уже спустя пару мгновений Анафема смеется так сильно, что чуть не падает. Авери тоже смеется. Забавно, каким он иногда бывает душным, и как переключается, словно по щелчку, когда занят любимым делом. Актерской игрой или ужасными фокусами, а теперь, выходит, еще и танцами. Попыткой в танцы. Под Queen, из всех возможных вариантов. «Я оплачу счет, ты попробуешь вино» Кроули очарован. Тем, как Авери улыбается, как путается в ногах, с каким жаром беззвучно подпевает песне. «Просто отвези меня к себе, все будет хорошо» Когда танец заканчивается, Анафема обнимает Ази, шепчет что-то ему на ухо. Они расходятся, Авери отходит куда-то вглубь толпы, а Кроули — прикусывает язык. Отпивает виски и убеждает себя, что тот приятно, а вовсе не едко обжигает горло. Что он «крутой». Загадочный и невозмутимый. Что он прекрасно чувствует себя, стоя в темноте, подпирая барную стойку и глядя, как Авери Фелл танцует с кем-то другим. (У Кроули не сердце, а ебаный таракан. Сколько бы раз он ни пытался раздавить его ботинком, эта тварь всегда выживает). — А ты не танцуешь? — помяни черта, и все в таком духе. Ази подкрадывается к нему, изогнув брови и выглядя крайне довольным собой. — Кажется, в этом мы похожи. — Ах, но мне очень нравится танцевать. — Ты танцуешь, как гребаная французская фрейлина. — Что ж. А ты ходишь, как новорожденный жеребенок. — Это называется «развязно», ангел. — Так вот как это называется? Мне было интересно, есть ли какой-то официальный диагноз. Кроули смеется против собственной воли. И все же сдается (потому что с самоконтролем у него ужасно, а еще он мог бы залить своей влюбленностью весь Английский канал). — Хочешь, уйдем отсюда? Поедем ко мне. — Господи боже, да, — отвечает Ази так быстро, что Кроули даже не успевает начать переживать — не слишком ли он напорист, не звучит ли жалко, не перебарщивает ли. Ази соглашается так, словно Кроули протягивает ему подарок, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный ленточкой. — Я надеялся, ты спросишь еще давным-давно. Ну и музыка у них сегодня! Я никогда не пойму бибоп. — Пожалуйста, замолчи. Я… то, что ты сейчас сказал, настолько неправильно… — Расскажешь мне об этом по пути. Так что Ази забирает свою куртку, и они едут к Кроули, и Кроули прилагает все усилия, чтобы добиться еще немного гавотства (гавотства?) от своего драгоценного ангела. Это у него не получается, но его попытки вызывают у Авери улыбку (раскрытая книга, растрепанные страницы), и оно того стоит. — Анафема сказала, ты ее отшил, — говорит Ази в какой-то момент. — М-м? — Кроули все прослушал, потому что отвлекся на завиток волос у виска Авери, который тот не переставая теребит. — Сегодня вечером. Сказал, что не потанцуешь с ней. — Ну, типа. Я был не в настроении. — А ты хоть когда-то в настроении? Не могу представить, — Ази отпивает вино из бокала. — Что бы стало для тебя достаточной мотивацией? Ты еще спрашиваешь? хочет сказать Кроули, но не говорит. И не скажет. — Музыка получше, — бормочет он вместо этого. — Ага, я так и подумал. Еще что-нибудь? На проигрывателе в комнате стоит пластинка The Velvet Underground and Nico. В прошлом Ази уже обзывал этот альбом «бибопом» (храни его бог), так что Кроули сомневается, что его мнение на этот счет изменилось. — Не знаю, — говорит он. — Я тебе скажу, если ты угадаешь. Авери улыбается, и сердце Кроули выживает снова и снова, как таракан. Они завелись еще во времена динозавров, верно? Теперь никуда от него не денешься. Потребуется астероид, чтобы уничтожить эту любовь. Потребуется гребаный конец света.

***

(Итак. На чем мы остановились?) Кроули летит в Белфаст один. В самолете он дергает коленом до тех пор, пока сидящая рядом женщина не адресует ему обеспокоенный взгляд — тогда он начинает барабанить пальцами (хэй, поздравляю, что вырос без тревожности, наверняка у тебя было абсолютно, блять, беззаботное детство, так держать). Возле аэропорта ждет машина, чтобы отвезти его в дом — Бизз позаботились (хоть раз в жизни) и арендовали ему жилье на эту неделю. Это лучше, чем гостиница. Теперь он сможет сам себе готовить (и для Авери тоже, если Авери с ним снова разговаривает) и хоть самую малость обустроиться. Отличная квартирка, не тесная. Два этажа, большая ванная, пианино и пара суккулентов, явно страдающих от чрезмерного полива; ничего, Кроули их вы́ходит. Вечером он отправляется бродить по окрестностям, покупает пару бутылок хорошего вина и отличный односолодовый виски из «Friend At Hand» (местная вискарня, он всегда заходит сюда, когда приезжает в Белфаст). Еще он забегает в пару продуктовых, купить того и этого, и в итоге набирает целую тележку еды, которая, он точно знает, понравится Ази. Просто на всякий случай. Просто на случай, если тот зайдет в гости. Кроули сможет сделать вид, что холодильник уже был заполнен, притвориться, что не стоял у витрины кондитерской, пытаясь угадать, захочет ли Ази тарт с маракуйей или трианон с шоколадом и фундуком. Что не выбирал целую вечность между швейцарским Эмменталем, валлийским чеддером и фрацузским Мимолетом — и не купил в итоге все три. Что не переборщил самую малость с грушами. Кроули даже не знает, прилетел ли уже Ази в Белфаст. Сидит ли он сейчас где-нибудь на другом конце старого каменного города, глядя в окно? Теребит ли рукав кардигана, трепетно перелистывая книгу? У самого Кроули съемки начинаются завтра рано утром, но, согласно расписанию, Авери стартует только на следующий день. Кроули думает о том, где Авери остановится, будет ли он жить рядом (напиши ему, напиши ему, шипит голос где-то в глубинах его гадкого рептильного мозга. Тот же голос раньше требовал вещей намного более опасных, имел куда более кровавые аппетиты, резавшие Кроули язык. Он учится игнорировать этот голос). Он не пишет Авери. Вместо этого он пишет Мэтту. Мэтт отвечает незамедлительно, присылает довольно — эм, пикантные фотографии, на которые Кроули не собирается отвечать взаимностью, но за которые тем не менее благодарен. Потом он добрых полчаса стучит по клавишам пианино (нихера не умеет играть, но просто стучать по клавишам тоже весело), распаковывает вещи и пьет слишком много ромашки (еб твою мать, да он тот еще бунтарь. Заприте своих мужей, от греха подальше). Бóльшая часть съемок в студии проходит в декорациях деревни. Ее построили в павильоне и теперь берут за основу для каждой деревушки, через которую проходят их персонажи. Вы удивитесь, сколькими способами можно расставить пару хижин, чтобы каждый раз они выглядели как совершенно другое место. Магия кино, так? После того, как увидишь закулисье, магии убавляется. В этой сцене много массовки, которая в основном крутится вокруг стола с бесплатными сэндвичами. Кроули как раз проходит блокинг перед тем, как сесть к визажистам, как вдруг — на другом конце площадки появляется Авери Фелл. У него бледные волосы и бледная кожа, он укутан в шерстяное пальто и клетчатый шарф, и Кроули тут же забывает обо всем, что ему положено говорить, делать и думать. — Ты пропустил, Энтони. Вернись назад, нужно обязательно дойти до отметки. — Оу, да, я просто… да, сейчас. Когда его на минуту оставляют в покое (Майкл разговаривает с этим новым парнишкой, зовут Ньют, вроде? Первая большая роль, и он весь трясется, бедолага), Кроули снова ищет Ази. Тот все еще ждет, стоя у выцветшего фасада деревенского постоялого двора, наблюдает за Кроули. От его вида у Кроули перехватывает дыхание, как и всегда, но этим утром что-то иначе. Бывало, что они не виделись и более долгие отрезки времени. Они и дольше не списывались, не созванивались. Но когда Кроули машет рукой, а Ази машет ему в ответ, то кажется, будто между ними пропасть. Откуда она взялась? (Кроули знает, он знает, откуда она взялась. Он сам разверз ее, когда положил ладони на шею Авери и прижал их губы друг к другу, как страницы молитвенника). Я сейчас извинюсь, думает Кроули в сотый раз. Я все исправлю. Обязательно. (Может, его жизнь и состоит из череды катастроф, но если на грязном школьном дворе его существования есть хоть что-то, за что стоит бороться, то это Ази). Когда его отпускают, он находит Авери — тот ждет его за столом с чашкой чая (наверняка с молоком и сахаром, как он любит. Кроули знает, как Ази пьет чай. Кроули знает, каким на вкус был бы его рот, если бы он наклонился, забрал кружку у него из рук и раздвинул теплые губы Авери языком). Блять, это вообще не помогает. — Приветик, ангел. Губы Авери подрагивают, и если бы за возможность видеть их Кроули задушили подушкой, то он только сказал бы «спасибо». — Здравствуй, дорогой. Кроули плюхается на стул рядом с ним и кладет руки на гладкую поверхность стола настолько близко к Авери, насколько хватает наглости. — Что ты тут делаешь? У тебя ведь ничего нет до завтра, да? — Подумал, стоит заглянуть. Принес кофе для съемочной группы. Эту жуткую американскую дрянь, которую ты так любишь. — Ну, поздравляю, ты только что стал моим любимым человеком на свете, — Кроули оставляет ржавую иронию в голосе, типа ха-ха, как забавно. Все дело в кофе, верно, вот он, ключ к моей симпатии. Ты тут совсем ни при чем. Не то чтобы я уже почти три года протягиваю тебе свое измученное сердце, умоляя откусить от него хоть кусочек. Можешь себе представить? Так смешно. — Я знал, что ты очень рано начинаешь. Подумал — фургон с кофе же прямо на парковке. Они тебе сварят все, что захочешь. — Ты весь день собираешься тут пробыть? Или просто забежал ненадолго с кофе? — останься, хочет сказать Кроули, останься там, где я могу тебя видеть. Я становлюсь лучшим актером, когда ты рядом, лучшим человеком. Хочешь посидеть у меня в трейлере со своим сладким чаем? Там есть книги (ты оставил их в прошлый раз), я закажу тебе еды, и ты сможешь подшучивать надо мной, пока я смываю грим, пока настраиваю микрофон, пока самую малость паникую перед съемкой. — Я, эм, — Ази обводит взглядом комнату, — думал побродить немного по городу. Во сколько ты сегодня заканчиваешь? — По идее в шесть вечера. Но господи, когда мы заканчивали вовремя. Нам уже пришлось отложить обед, — Кроули сглатывает. Продолжай говорить, задержи его еще ненадолго. — Где ты остановился? Бизз сняли мне квартиру, в ней даже пианино есть. Ты умеешь играть? Я не помню. — Нет, у меня чудовищное отсутствие таланта в этой области. — Ты должен зайти ко мне в гости. Опробовать его. — Разве я не сказал только что, что ужасно играю? — Сказал. И теперь мне еще больше хочется услышать, если честно. Так намного веселее, — продолжай говорить. Ази качает головой, раздраженно, но при этом как-то вкусно. Кроули хочется укусить его за ухо. — Знаешь, кажется, я припоминаю один паб около моей гостиницы, он выглядел очень многообещающе… — Поужинай со мной, — просит Кроули торопливо. Взгляд Авери мгновенно возвращается к нему, будто небесно-голубой удар в челюсть. (Он сейчас откажется. Ты все испортил, и он сейчас…) — Хорошо. Погодите — что? — Ладно, — Кроули удается произносить слова исключительно силой привычки. — Я, э-э, я тебе напишу, как закончу. Тогда. Да? — Хорошо. — Я тебя встречу возле гостиницы или возле паба. Где захочешь. — Да, — Авери сглатывает. — Хорошо. Так что они ужинают вместе. И сначала все кажется каким-то — неестественным, что ли, — но ближе к концу вечера они почти возвращаются к тому, как все было раньше. Почти (и слава богу, блять). Ази абсолютно невыносим, и Кроули пялится на него с другого конца стола, надеясь, что сердечки в его глазах не так сильно заметны за темными очками. И хотя до продолжения вечера у Ази в гостинице с напитками покрепче дело не доходит, для оставшихся у Кроули нервных клеток это, пожалуй, только к лучшему. Вместо этого они желают друг другу спокойной ночи. Кроули возвращается к себе один. Все в порядке. Они продолжают в том же духе еще пару дней. Ужинают вместе, встречаются за завтраком и пьют чай в трейлере Кроули. Они не говорят о поцелуе. Не говорят о том, что Ази неделю избегал Кроули (или о новых фотографиях Кроули в газете. Ад и небеса, Кроули от них уже тошнит — хотя Мэтт держится вполне стойко). После мыслей о том, как он все и навсегда проебал, Кроули кажется, что даже это — больше, чем он заслуживает. Если Авери может отбросить в сторону неловкость, то… то Кроули может попытаться отбросить все остальное. Но потом случаются две вещи (трудно сказать, которая из них хуже. Хотя нет, забудьте, не трудно). На четвертый день съемок приглашенный режиссер (Дэвид, мать его, Наттер) решает поменять сценарий. — Нужно больше, — говорит он. — Я думаю, ты должен обнять его. В этой серии Кроули возвращается с этакого небольшого сайд-квеста (он выведывал новости у своего бывшего приятеля весьма сомнительных моральных качеств, который все еще живет в деревне неподалеку). А вернувшись, обнаруживает, что церковь, где скрывались Авери и Адам, разрушена до основания пожаром. Они еще не сняли следующую по сюжету сцену (Кроули падает на колени, задыхается горем среди обломков и обугленного дерева. Они оставили эту съемку на самый последний день, потому что собираются в самом деле поджечь церковь — самый дорогой трюк во всем эпизоде). Но сегодня они снимают воссоединение. Кроули барахтается в слезах и алкоголе с кружкой эля в местной таверне, когда заходит Ази. Тогда Кроули испытывает шок, благодарность и, полупьяно спотыкаясь, тянет Авери за рукав на выход (есть нить, что соединяет мою руку с твоей), чтобы снаружи поговорить с ним наедине. — Давайте попробуем, я считаю. Он ведь немного теряет контроль, так? — Дэвид говорит с Ази, и Кроули сглатывает панику. — Он думал, что никогда больше тебя не увидит. Поэтому я хочу, чтобы он схватил тебя и прижал к себе — а ты ведь как раз этого хочешь, так? — он крайне редко к тебе прикасается, а ты только что видел тот сон про него. Поэтому тут он тебя обнимет, и вы так немного постоите, и потом, когда ты отстранишься… — Понял, — отвечает Авери тускло. — Я хочу, чтобы у тебя все было написано на лице, окей? Все, что ты не можешь сказать. — Хорошо. — Ты готов, Энтони? Кроули кивает. Он не прикасался к Авери со съемок поцелуя. Даже не хлопал его по спине на площадке, не задевал рукой его плечо за ужином. Кожа Авери снилась ему по ночам (снилось тепло под его ладонями, запах Ази на рукаве его куртки), но сны не считаются. Если бы сны считались, они бы уже поженились и сейчас проводили бы медовый месяц на побережье Амальфи, а еще Кроули был бы голым и без зубов. — Отлично, на исходную. Еще дубль, та же сцена! — кричит первая помреж. — Камера. — Есть камера! — Мотор. — Начали. — Я думал, ты… я не мог найти тебя, — играть эту сцену даже слишком просто, Кроули чувствует, как страх вязнет на зубах. Он думал, что уже потерял Авери, все еще думает, что это вопрос времени. Это ощущение затопляет, накатывает на его берега волнами цунами. — Все хорошо, я здесь. — Мальчишка… — Он в безопасности. — Ты ранен? Тебя… — Я же сказал, я… Кроули втягивает его в объятия, прижимает к себе крепко, крепче, чем нужно, вдыхает его запах. Даже если ты никогда не будешь со мной, даже если это все, что я получу, мне этого достаточно (ложь, ложь, никогда ему не будет достаточно, Авери мог бы разлиться морем к его ногам, и Кроули все равно хотел бы еще, умирал бы от жажды с животом, полным соленой воды). Потом они отстраняются друг от друга (до Кроули доходит, что он творит, и он тут же опускает руки), и Авери смотрит на него так, будто Кроули — это что-то драгоценное, священное. — Энтони, не встречайся с ним взглядом так, это выглядит, как подводка к поцелую. У вас же все невзаимно. Сердце Кроули останавливается. Лицо Авери превращается в камень. А затем — будучи той еще сволочью — он приподнимает бровь. — Постарайся держать себя в руках, дорогой. — Отвали, — шипит на него Кроули, и Авери дергает уголком губ. — Все еще снимаем! — кричит первая помреж. — Давайте заново, — говорит Дэвид, — с того момента, где ты его обнимаешь, — и сука, Кроули снова прижимает Ази к груди, позволяя себе вообразить на мгновение мир, в котором это было бы в порядке вещей, в котором это было бы им позволено (мир, в котором я мог бы касаться тебя, когда захочу. Чувствовать твое тепло на расстоянии, которое можно сократить в любой момент. Мир, в котором между нами нет этой морской шири цвета весны, непреодолимой даже на корабле). Они медленно отстраняются друг от друга. Ази смотрит на него как тогда, с сиденья такси, и у Кроули едва не кружится голова от желания. Авери — это подводное течение, из которого он никогда не выберется, будет барахтаться до тех пор, пока мышцы не ослабнут и он не пойдет смиренно ко дну. — Снято. Отличная работа, парни. Задержитесь так для фото. — Хочешь поужинать сегодня? — спрашивает Кроули. У Авери подрагивают губы — верный признак того, что он втайне доволен, но притворяется, что это не так. — Да, давай. — Приходи ко мне. Ты еще не был, — (и там полный холодильник твоей любимой еды, но я умру раньше, чем признаюсь тебе в этом). — Я приготовлю тебе что-нибудь. — Привез Джаду с собой в Белфаст, что ли? — Есть такая штука, называется интернет, ангел. Ты бы попробовал на досуге. Там можно кучу всего найти, кое-что даже про еду. Тебе понравится. — Как скажешь. — Около семи пойдет? Ази кивает: — Увидимся в семь. Когда съемочный день заканчивается и Кроули приезжает на такси домой, он слишком взвинчен, чтобы делать хоть что-то. Ему нужно в душ (у него на груди следы скотча от микрофона, и пахнет он лаком для волос), но он не может заставить себя подняться по лестнице и пойти в ванную. Ему нужно придумать, что готовить на ужин, и понять, не нужно ли докупить ингредиенты, и еще — еще, наверное, перемыть все чашки, которые он оставляет за собой повсюду, будто опадающие лепестки. Немного прибраться. Просто. Дайте минуту. Ази обнимал его сегодня, смотрел на Кроули так, будто тот ему нужен. И как теперь спрятать джина обратно в бутылку, а? Как можно забыть, каково это было, забыть эту бритву вожделения, плавно врезающуюся в кожу, недостаточно глубоко, чтобы выступила кровь? Кроули не в силах. Блять. Он думал, неделя передышки ему поможет, но ничего подобного (он стоит в чьей-то чужой кухне, с трудом держа себя в руках, и мечтает о тепле. О том, как Авери прижмется к нему всем телом, обхватит руками. От этих мыслей руки непроизвольно сжимаются в кулаки, каждая мышца отзывается болью…) Раздается стук в дверь. Он на мгновение впадает в панику, но потом смотрит на часы. Это не может быть Авери, еще даже шести нет. В надежде, что это не журналист и не какой-нибудь ополоумевший фанат, Кроули заставляет себя выйти из кухни и открыть дверь. И обнаруживает на пороге Бизз. — Ой, блять. (Он встретил их в рехабе. Когда попал туда во второй раз. Бизз (тогда еще Беатрис) были на пару лет младше Кроули, угрюмые и злые, и Кроули это даже по-своему восхищало. Он всегда питал слабость к тем, кто был по жизни раздражительным уебком — не конкретно по отношению к нему, таких Кроули не выносил, — но таким, кого просто раздражало всё и вся. И все вокруг. Как ту собаку, которая когда-то у него была, на руке до сих пор остался шрам. Пару лет спустя, после своего третьего и последнего, блять, срока в этом заведении, он сталкивается с Бизз снова. Оказывается, что если ты метамфетаминовый наркоман в завязке и к тому же немного гендерквир (не говоря уже о том, что полное хуйло), то могут возникнуть трудности с поиском прибыльной работы. Поэтому Бизз становятся новым менеджером Кроули (предыдущие два опустили руки, отчаявшись хоть когда-нибудь привести в порядок его жизнь). Бизз и сами по себе та еще головная боль, прямо как Кроули, поэтому по крайней мере они его не осуждают. Или осуждают не больше, чем всех остальных: Бизз вообще любят делиться с окружающими своим осуждением. Они на удивление хорошо справляются со своей работой, хоть Кроули и не собирается им об этом сообщать. Все, что Бизз для него делают, они делают стиснув зубы, с максимальной неохотой и злобой, поэтому Кроули не уверен, как будет воспринята его похвала. Бизз, наверное, поймут ее в ровно противоположную сторону). — Кроули, предатель, — начинают Бизз мрачно, вламываясь в дом так, будто это их собственность. Ну, вероятно, счет-то действительно выставят именно им. — Я думал, ты в Лондоне, — это чуть более вежливо, чем «какого хуя ты тут забыли?», которое Кроули собирался сказать — или, точнее, проорать. — Похоже, что я в Лондоне? — Не похоже, — тут его мозг наконец догоняет уши. — Погоди, предатель? Что я сделал на этот раз? — Важно скорее то, чего ты не сделал. Если конкретно — не воспользовался хоть толикой самосохранения, выбирая себе бойфренда. — Ну да, не особо люблю самосохра… — до его сознания доходит вторая часть предложения. — Это по поводу тех фоток? В тот раз я не валился на землю пьяный, и если мир не в силах пережить двух взрослых целующихся мужчин, то… Это же не было… — Музыкант, Кроули. Слушай внимательно, — Бизз не садятся, а только топчут прихожую своими грязными черными армейскими ботинками. Кроули придется помыть пол перед приходом Ази. — Музыкант. Совсем не тот человек, который захотел бы дополнительного внимания прессы, правда? Совсем не тот, кто мог бы извлечь для себя выгоду, переспав со стареющей знаменитостью… Ох. Блять. — Чуть меньше акцента на «стареющей», спасибо, — его сердце болезненно бьется, но он старается говорить спокойно. — Он звонил журналистам, — рычат Бизз. — Оба раза. У него есть друг… Кроули сглатывает едкую кислоту в горле. Он не станет паниковать или распадаться на части, как коллапсировавшая звезда. Не станет. — …работает в Vice. И он только что выпустил ебаный сингл. Кроули не станет паниковать. — Эм, и как он? Бизз отдают Кроули телефон. На нем открыто изображение, должно быть, обложка сингла: фотография Мэтта, мрачно смотрящего на море с акустической гитарой в руках, ветер задувает темные волосы ему в лицо. Витиеватый шрифт гласит: «Winsome Mariner». — Оу, — Кроули возвращает телефон. — Ты планируешь снова с ним встречаться? Если да, нам нужно составить план. Я подготовили соглашение о неразглашении, которое он должен будет подписать — тебе, вообще-то, стоило подумать об этом с самого начала. — Вот уж, блять, ни за что. — Это был не вопрос. — Вначале был вопрос. Планирую ли я — нет, я не планирую с ним встречаться. Я снова стану примерным евнухом, и тебе не нужно будет напрягаться из-за меня и всего моего секса. — Меня не секс волнует, — резко отвечают Бизз. — И ты это прекрасно знаешь. Меня волнует все остальное. — Какое остальное? — Я… — в лице Бизз мелькает что-то тревожное. Но быстро разглаживается, спрятавшись за презрением. — Я твой менеджер, а не твоя терапевтка. Уж я-то знаю, она присылает мне счета. — Правда? А я думал, их государство покрывает. — Вот поэтому тебе и нужен менеджер. Кроули вдыхает через нос, считает до пяти и выдыхает. Говорят, так учат дышать в бою. Техника для солдат, спецназа и актеров с хрупкой, блять, душевной организацией, у которых сердце все время истекает кровью. — Что ж, прекрасно, был рад тебя видеть, Бизз. Заглядывай в любое время, как захочешь снова меня морально уничтожить. В ответ Бизз содрогаются всем телом, что кажется вполне приемлемой реакцией. Учитывая характер их отношений. — Квартира нравится? — спрашивают они после небольшой паузы; Кроули кивает, и на этом разговор заканчивается (он ждет, пока Бизз уйдут, чтобы впасть в истерику. Нужно держаться за те ошметки чести, что у него остались). Блять. Блять. Блять. Сука. (В ту ночь, когда ушел Люк, Кроули разбил о стену бутылку пива, а тот ударил его по лицу. Они оба много пили, и Люк уже вытворял раньше много разного дерьма, но Кроули он никогда не бил. Когда это случилось, они в шоке уставились друг на друга, а потом Люк расхохотался, почти истерически — до хрипа, до судорог, до рыданий. Вероятно, он был настолько же обдолбан, насколько зол, и Кроули боялся тронуть его. На следующий день на съемках у него распухла губа. К тому моменту Люк уже ушел, упаковал вещи и вернулся к своей бывшей жене. Кроули никогда не рассказывал об этом. Ни Пеппер. Никому. Но он помнит силу этого удара, грубого и гадкого, помнит уверенность в том, что любовь всегда будет именно такой. Что она стоит хоть чего-то, только если причиняет боль). Авери находит его на ступеньках перед домом час спустя. Все это время Кроули в основном курил, ну и мок под дождем. Как и подобает старой и печальной королеве драмы, он сполз на ступеньки и не нашел в себе сил подняться, даже когда началась гроза. Хуже всего то, что он убивается даже не из-за Мэтта. У каждого есть право попытаться пробиться, и не то чтобы Кроули сам не использовал Мэтта в своих целях. Просто это — хорошее напоминание о том, что у него за жизнь. Какому риску он себя подвергает, связываясь с другими людьми (и слава богу, что он не отправил ему никаких фотографий, черт его знает, где бы они в итоге всплыли. Не то чтобы он в принципе собирался что-то отправлять, господи, ни за что. У него такое тело, которое лучше всего выглядит под одеждой. Заверните его в черную кожу, и он хоть наполовину будет похож на человека. Разденьте его, и он превратится в сплошные позвонки, ребра и прямые углы. Никому такое не нравится). — Что случилось? — Авери подходит к нему с выражением ужаса на лице. — Ох, дорогой… ты насквозь промок. Ты в порядке? Кроули не собирается беседовать под дождем, поэтому переносит вечеринку саможаления внутрь. Выражение лица Авери претерпевает странные трансформации, пока Кроули вводит его в курс последних событий. — Мне так жаль. Может, давай я… что тебе нужно? — Алкоголь, — отвечает Кроули, сбрасывая промокшую куртку. — Совершенно неприличное количество алкоголя. Ази кажется не слишком довольным таким ответом, поэтому Кроули продолжает говорить, в надежде исправить ситуацию. — Хочешь виски? У меня есть виски. А еще я планирую налечь на сыр, лучшее лекарство от страданий, а? Давай я тебе тут все покажу. Неплохое местечко. Хочешь посмотреть кухню? — Кроули… — Вот, смотри — пианино. В настроении пощекотать клавиши, ангел? Не отказывай себе в удовольствии, если хочешь. — Дорогой… — Извини, я должен был немного прибраться — Бизз тут оставили бардак, сейчас, секунду, я найду тряпку и все тут… — Энтони, прекрати, — Ази кладет руку ему на плечо, и это прикосновение настолько шокирует Кроули, что он так и делает. Прекращает. Вздрагивает (от неожиданности, а не потому, что ему неприятно прикосновение, но Ази этого не знает. Он тут же убирает руку, и Кроули сильнее, чем когда-либо, ненавидит этот ставший таким одиноким участок кожи). — Что тебе нужно? — Я же уже сказал, я собираюсь набу… — Здесь холодно, — перебивает его Ази. — Я зажгу камин. — Ты… — кажется, будто у Кроули не осталось больше слов, и он скребет по дну кастрюли, пытаясь найти хоть что-то. — У тебя есть ванна? Думаю, тебе нужно отогреться. — Ази, я приглашал тебя на ужин. — Я что-нибудь приготовлю. Или мы можем заказать. Чайник сейчас тоже поставлю. — Я… — Ты насквозь промок и пахнешь, как пепельница. — О, вот это мне нравится. В трудную минуту ты приходишь ко мне, чтобы помочь вернуть — мой мужественный запах? — Скотский, скорее. Кроули внезапно чувствует, что промерз до костей, как будто до сих пор он держался только на злости и адреналине. Он чувствует, что сдувается, плечи опускаются, и Авери смотрит на него так нежно, что становится немного больно (как от любви, верно? Той самой, которая хоть чего-то стоит). — Ничего не случилось, правда. Я не так уж и расстроился. Я в порядке. Все в норме. Просто это было некрасиво с его стороны, и не надо на меня так смотреть. Глаза Авери становятся все больше и больше с каждым произнесенным Кроули словом. Когда внезапно наступает тишина, он моргает. — Э-э, да, эм. Именно. — Ты в порядке? — Да, в полном. Ты это, иди наверх. Просто. Посиди минутку. Я обо всем позабочусь. — Ты не обязан вокруг меня суетиться. — Ну, кто-то же должен, — говорит Ази тихо. Кроули никогда не умел принимать доброту. Это не новость, да, но сейчас он не может поднять на Ази взгляд, ему приходится смотреть на что-то менее прекрасное, чтобы колени его не подвели. Итак. Он делает, что ему сказано, в кои-то веки. Он поднимается наверх, принимает ванну, соскребает с кожи этот день. Моет голову (теперь волосы станут еще кудрявее, они всегда высыхают более плотными завитками, чем ему нравится). Смотрит, как молочная вода покачивается и заливает его живот, грудь, татуировки из его проебанной молодости, о которых он теперь жалеет. После ванны ему становится лучше. Когда он снова спускается вниз, дом залит теплом и мягким светом камина, а Ази возится на кухне с пакетами из доставки еды. И едва не роняет их на пол, когда Кроули тихо заходит в комнату. — Ох, боже мой, — Авери обшаривает его взглядом с головы до ног. Наверное, Кроули сейчас выглядит довольно потрепанно: распущенные, все еще мокрые волосы и одежда, в которой он скорее бы умер, чем показался на улице (выцветшие джинсы на пару размеров больше, чем нужно, и старая футболка с The Cure, местами протертая насквозь и с парой дырок у воротника). Ничего страшного. Ази видел его и в худшем состоянии. Тут нечего стыдиться. — Ты заказал доставку, — говорит он тупо. — Да, и боюсь, слишком много. Я не знал, чего тебе захочется, — Ази проверяет шкафчики в поисках тарелок и ложек. — В прошлый раз тебе понравилось карри с ягненком, надеюсь, это не слишком острое. Авери случайно сбрасывает со стола вилку и чуть не ударяется головой, наклонившись, чтобы поднять ее. Он явно нервничает сильнее обычного. Кроули замечает открытую бутылку вина на столе и пустой бокал справа от Авери. — Ты тут, что ли, напиваешься без меня? — Напиваюсь? Понятия не имею, о чем ты. Вот, угощайся. Судя по всему, про райту они забыли? Какое-то время слышен только шум вилок и ложек, скребущих по тарелкам. Кроули ковыряется в ужине, как настоящий стервятник, а Ази уделяет больше внимания вину, чем еде. Это на него совсем не похоже. Кроули не может определить — с Авери все в порядке, и он просто злится, или это немая истерика. По поводу разбитого сердца Кроули? Кто знает. Всякий раз, когда их взгляды пересекаются, Ази поспешно отворачивается, и от досады Кроули едва не рвет на себе мокрые волосы. Им ни за что нельзя возвращаться к этой убийственной вежливости. Не после того, как все наконец стало получше. После ужина они немного спорят по поводу того, кто будет мыть посуду. Кроули выигрывает и отсылает Авери в гостиную с бутылкой старого вина. Вскоре Кроули присоединяется к нему. Ази сидит на диване, оставив возле себя место, которое Кроули ни при каких условиях не может занять. Вместо этого он садится на кушетку возле пианино, вытянувшись, насколько это возможно (это же ебаная кушетка), и осторожно поставив рядом с собой стакан виски. — Блять, ну и ночка, да? — в целом, могло быть намного хуже. Если бы Авери не пришел к нему, если бы он не знал, что Кроули нужно, а что — совсем наоборот. — Мне правда очень жаль, — Авери сдвигает светлые брови, и боже, Кроули обожает его мимику. Вот уж предмет для любви — он сам себе кажется сентиментальным идиотом от одних только мыслей об этом, — но ведь все так и есть. Этот слегка подрагивающий подбородок, этот изгиб губ, то, как он дохуя драматично моргает — обычно, когда злится… Вот сука, Кроули снова пялится. Забыл ответить, и на губах наверняка играет эта тупая улыбочка. Это по-любому тот еще красный флаг. — Все нормально. В смысле, не нормально, но. Мог бы и сам догадаться, наверное. Глаза Авери — цвета долгой зимы. — Серьезно? Такое уже случалось раньше? Э-э, чтобы ты встречался с кем-то, а потом выяснилось… — Мы не встречались, — поспешно прерывает Кроули. — Блять, это никогда не было чем-то — таким. — Оу, — голос Ази звучит слегка задушено, он откашливается. — Просто слегка развлекся, — Кроули начинает мутить, как только эти слова вылетают из его рта, и больше всего он хочет забрать их обратно. Не то чтобы с Мэттом не было весело, и не то чтобы он стыдился того, что было, — но просто то, как прозвучали его слова… Слишком беспечно. И Кроули действительно может быть беспечным, когда дело касается его здоровья и безопасности, его эмоциональной и финансовой стабильности, но он никогда не играет сердцами (других людей, разумеется. Свое он то и дело швыряет об стену, снова и снова, морщась от вида кровавых отпечатков, которые оно оставляет). — Слегка… слегка развлекся, — повторяет Авери тихо. От звука его голоса Кроули хочется залпом выпить весь стакан виски, но он только смачивает губы. Звук, с которым двигается его горло, кажется неприлично громким в этой тишине. Надо было поставить пластинку. Надо было открыть окна, пустить дождь внутрь. — Это то, что ты… и как часто ты таким… Кроули, должно быть, смотрит на него очень странно, потому что Ази замолкает и делает вдох. Вдох этот кажется каким-то значительным, не просто из разряда тех, что продлевают жизнь. Ази вдыхает так, будто готовится к удару в живот. — В смысле. То есть. Я никогда не — все эти случайные связи — что тебя в них привлекает? — Что меня… привлекает? — щеки Кроули бросает в жар от огня. Абсолютно точно от огня. — Ах. Ну, эм… что и всех. Ну, ты понимаешь. Когда Ази ничего не отвечает, губы Кроули трескаются в усмешку (больше похожую все-таки на трещину. Изломанную и гадкую, змеей переползающую его лицо). — Что, мне тебе в подробностях расписать? — А ты… хочешь? — Ази не смотрит на него, а крайне внимательно изучает взглядом бокал. Над его верхней губой блестит капелька пота, и кажется, слегка дрожит подбородок. Кроули не понимает, как он до сих пор не сократил расстояние между ними, не обхватил его лицо ладонями, не сказал… Не сказал что? Что Авери хочет от него услышать? — С ним было хорошо. Милый парень, по-моему. Ну, или мне так казалось, во всяком случае, — Кроули делает еще глоток виски и сползает по кушетке вниз. Наблюдает, как янтарь в стакане танцует со льдом. — Секс стоил свеч. Что еще ты хочешь услышать? — Что он, эм… — Авери качает головой, допивает вино. Поднимает с пола бутылку и наливает себе еще бокал. — Что тебе в нем нравилось? — Мне нравилось… ну, не знаю. Классно было пообжиматься с кем-нибудь время от времени. Мне нравились его руки. — А что с ними? — спрашивает Ази слишком быстро. У Кроули внезапно пересыхает во рту. Он обнаруживает, что стиснул руки в кулаки, жадно ища, к чему бы прикоснуться. Огонь потрескивает и резко вспыхивает. Блюдце неловкости наклоняется, и она переливается через край. — Извини, — выпаливает Авери. — Я, очевидно, слишком много выпил, что за вопрос… тебе наверняка неудобно отвечать, и это после того, что ты сегодня пережил… Я не знаю, что на меня… Прости. — Размер. Как показывают карьера и личная жизнь Кроули, он никогда не умел противостоять искушениям. Почему вдруг сейчас должно быть иначе? — У него были большие руки. Сильные. Мне нравилось, как он… — здесь ему приходится остановиться, сглотнуть. — Ази, ты что… — Покажешь мне? — Авери поднимает на него взгляд, который застревает у Кроули в горле. Кроули выдавливает звук, который не произносил еще ни разу в жизни, на который, он думал, способны только киты. Это не… Авери Фелл не может просить о… нет. Нет. Это абсолютно невозможно. — Боже, мне так жаль — о чем я вообще, не слушай меня, я явно… Кроули поднимается на ноги. Авери замолкает. (Это плохая идея. Это ужасная идея. Но Кроули — полная противоположность рациональности, а еще он пиздецки пьян и безумно влюблен. Влюблен в плохие решения, очевидно — его первая серьезная любовь, — но еще больше влюблен в человека, сидящего напротив, уже на протяжении трех ебаных лет. Господи, блять, иисусе. Трех лет своей жизни. Только никому не рассказывайте. Такую любовь нужно держать при себе. Как карты на столе, рубашкой вверх). Он делает два шага навстречу Авери. Недостаточно близко, чтобы коснуться его, но достаточно, чтобы лучше разглядеть, как вздымается и опускается его грудь, увидеть розовый язык, прошедшийся по губам. — Он был грубым. Это ведь не может происходить на самом деле. Этого не должно происходить. Он не так себе это представлял (а он представлял, даже слишком часто, прямо-таки нездорóво часто. Большинство этих фантазий начинаются грязно и резко, но потом переходят во что-то болезненно мягкое — Кроули стоит на коленях перед Ази, проводит губами вверх по его голени. Прижимает его к мягкой простыни, выцеловывает дорожку волос внизу живота. Авери зарывается пальцами в волосы Кроули, говорит ему ужасные, губительные слова: «Я так хочу тебя, мне с тобой так хорошо, мой милый, я люблю…»). — Как, — Авери сжимает ножку бокала дрожащими пальцами, — эм, именно? Кроули отрывается от своих нежных фантазий. Он не в кровати, солнце не заливает простыни, а волны не бьются о берег. Он в чужом доме. — Как будто он был главным. Делал со мной, что хотел, — Кроули на мгновение замирает в нерешительности, но его руки словно одержимы кем-то другим, и он расстегивает пуговицу на джинсах (здесь явно творится что-то демоническое). Молния жалобно скулит, когда он тянет за нее, слишком громко в повисшей тишине. Из других звуков слышно только треск огня и стук дождя по асфальту, и сердце Кроули изо всех сил пытается пробить себе путь наружу, вырваться у него из груди и побежать навстречу неизбежному смертельному падению с тринадцатого этажа. — Тебе такое нравится? — спрашивает Ази. — Ты специально ищешь что-то… что-то подобное? — Иногда, — а что нравится тебе? Чего ты ищешь? Я сделаю это. — А что еще, что он… — Он трогал меня. Вот так, — это лютый пиздец, Кроули спускает расстегнутые джинсы до середины бедер, а его черное белье не оставляет простора воображению. Но пока еще он на краю пропасти, и нужно решить, может ли он шагнуть в нее, должен ли сделать это, и когда же он уже наконец, блять, падёт. — Я не… — Пожалуйста. И блять, этого оказывается достаточно. Авери Фелл произносит «пожалуйста» голосом шатким, как осыпающиеся руины, каждый звук — артефакт, который Кроули занесет в каталог своими губами. (Все что угодно, ангел. Все, что захочешь). Он тянет белье вниз, обнажая мышцы живота и скорее медные, чем рыжие волосы. Он возбужден до такой степени, что даже больно, и не может отвести взгляд от лица Авери. — Он делал… так, — Кроули проводит рукой вниз по тазовой косточке, и когда Авери громко выдыхает, он обхватывает себя рукой, вздрагивая всем телом от пронзительности первого прикосновения. Кроули кажется, будто с него заживо сдирают кожу, раздевают до мышц, до нервов, до костей и гниющего, жаждущего нутра под ними. — Тебе это нравилось? Когда он… — призрак этого третьего мужчины висит в воздухе между ними, свисает с уголков губ Авери — как будто от этого происходящее становится более нормальными. Как будто они не вместе погрязли в этом, как будто Авери не сидит и не смотрит, как Кроули трахает собственный кулак с выражением прекрасного опустошения на лице. — Боже, блять… да, я… — Кроули ускоряется, становится грубее (жесткий и быстрый темп он всегда переносит легче, это не так нестерпимо, как нежность — именно она убивает. Именно плавность заставляет скулить от боли). — Ты думаешь сейчас о нем? Услышав это, Кроули сбивается, всего на мгновение. Он опускает глаза на губы Авери, блестящие от слюны. Потом взгляд падает ниже, между его разведенных бедер. У него встал, думает Кроули, видит его очертания в брюках. От этого рот наполняется слюной, хочется забыть о себе, упасть на четвереньки и подползти к нему. — Нет, — шипит Кроули. — Тогда… тогда о ком… Кроули чувствует влагу на ладони и сгусток пламени в пояснице и думает, что, наверное, умрет, если не кончит в ближайшее время (лицо Авери в свете камина, рваные движения его собственной руки, скользкая кожа под пальцами, боль, гвоздем пронзающая сердце…) — О тебе, — с члена капает смазка, и каждое движение рукой ощущается, будто разряд тока. Он вот-вот кончит, чувствует, как узел затягивается все туже. — О тебе, о тебе, блять, сука… Авери шумно вздыхает, когда Кроули кончает, бешено содрогаясь и вбиваясь бедрами в кулак, продолжая водить по члену рукой. — О боже, — шипит Кроули, — о господи… (Все должно быть совсем иначе. Идет дождь, хорошо, и горит огонь в камине, ладно. Но еще должны быть мягкие одеяла и ковер из овечьей шерсти на полу, и Кроули должен раздевать Авери, медленно и постепенно. — Дай мне посмотреть на тебя, — пробормотал бы он, — дай мне тебя коснуться. — Ах, дорогой… — Вот так, — прошептал бы Кроули, покрывая поцелуями грудь Авери. — Вот так. Позволь мне… — Ты потрясающий. — А ты такой красивый. Возможно, они переплели бы пальцы, прижав руки к подушке возле головы Авери. Губы Кроули на его шее, Авери скрещивает ноги у него за спиной, и все так мокро, и медленно, и очерчено мягкими отблесками огня. — Кончи для меня, милый, — пробормотал бы Авери, уткнувшись влажными губами в его шею. — Я так хочу этого, я хочу тебя, хочу тебя всегда…) Кроули закрывает глаза. Как только он приходит в себя, он смотрит на Авери. Лицо у того пылает, а губы приоткрыты, и Кроули хочет закопать себя на месте. Волны удовольствия спадают, оставляя его лишь с гулко стучащим сердцем и испачканной рукой. — Энтони… Авери смотрит на него, а на Кроули нельзя смотреть, не сейчас. Ему не хватает координации даже на то, чтобы застегнуть джинсы, он может только вытереть руку о бедро, упасть на колени и ползти, чтобы оказаться между ног Авери. Авери дрожит. Мышцы бедер предают его, когда Кроули накрывает их руками и плавно ведет вверх. — Пожалуйста, можно мне… — он разбит нахуй, он полностью сломлен. Он весь состоит из стеклянных осколков. — Ты не, ты не обязан… — Боже, я сделаю что угодно, все, что захочешь… — Да, — это слово будто высекли из кожи Авери кнутом, но все же это «да», и это значит, что Кроули может протянуть руки к его ремню, к его брюкам, может прикоснуться к нему. — Ох, — выдыхает Авери, когда Кроули нежно оглаживает его член, привыкая к его теплу и весу в своей руке. — Я не… — Можно мне? — Кроули продолжит спрашивать, потому что… потому что Авери все еще дрожит, и все кажется таким непрочным, и если Кроули все испортит, то он может в буквальном смысле задохнуться. — Если ты… да. И тогда Кроули голодно склоняется над ним, обхватывает его член влажными губами. Авери издает звук, больше всего похожий на всхлип, и зарывается пальцами в волосы Кроули. И боже, Кроули даже не думал, что ему настолько сильно это понравится (потяни сильнее, господи… да, резче). Эти слова песней звучат в голове, пока он отсасывает Авери так, будто изголодался по нему. Потому что так и есть. Он слегка отстраняется, и Ази издает тихий, болезненный звук, который заставляет Кроули тут же опустить голову обратно. Он сглатывает вокруг его члена снова и снова, и когда Авери слегка приподнимает бедра, глубже вбиваясь в его рот, Кроули благодарно стонет (да, да, желай меня, наслаждайся мной). Кажется, проходят считанные мгновения, прежде чем Авери сжимает его плечо, его бедра подрагивают, и он тихо, задушено вскрикивает. — Я сейчас… ты не… я, ах… Рот Кроули наполняется жаром и солью (если бы он уже не кончил, этого бы хватило, сто процентов. Без шансов). Когда он наконец отстраняется и поднимает взгляд, лицо Авери мокрое от слез; еще у него сияют глаза, и Кроули не знает, что сказать. Как отреагировать. Все, на что он способен — это сидеть на коленях у его ног. — Ты… извини, ты можешь меня поцеловать? Просто иди нахуй (Кроули не говорит этого, хотя сердце едва не останавливается от перенапряжения при попытке сдержать эти слова). Вместо этого он, словно животное, забирается Авери на колени, и они целуются, о боже, блять, о черт, о небо, они целуются. В этот раз по-настоящему, это не для сериала, не для репетиции. Кроули чувствует вкус спермы и слез, его язык океаном вливается меж губ Авери, с водорослями и затонувшими кораблями. Он мог бы возбудиться снова только от этого поцелуя. Сначала он кладет руки на шею Авери, потом зарывается пальцами в его волосы (мягкие, как утята и одуванчики, и о боже, его так тепло обнимать). Кроули трется челюстью о его щеку, чувствует липкую от слез щетину. Он засасывает нижнюю губу Авери между своими, мягко прикусывает. Ази в ответ на это вздыхает, и Кроули отстраняется, прижимается лбом к его лбу. Контакт горячей кожи опьяняет, и он чувствует, как Авери сжимает в руках его футболку. Кроули наклоняется, чтобы снова приникнуть к его губам… — Мне нужно идти. (Кроули мог бы поспорить сам с собой, какими будут первые слова Авери и какие из них могли бы ранить его больше всего. «Это какая-то ошибка» было явным претендентом на победу. «Мне нужно идти» не было даже в списке, но оглядываясь назад — ну, знаете, как там говорят. Удар под дых и все такое). Очень медленно, он отстраняется. По сантиметру, постепенно, он отпускает волосы Авери. Соскальзывает с его колен. Сидя на полу, он поднимает голову и встречается с Авери взглядом. Кроули не забудет этот момент, наверное, никогда. Он клеймом отпечатывается на его ребрах — сияние слез на лице Авери, его покрасневшие глаза, опухшие губы… — Не надо, — голос Кроули звучит грубо, использованное горло саднит. — Не уходи. — Мне… нужно. Я должен, — Авери закрывает глаза, и руки у него трясутся слишком сильно, чтобы с ними можно было сладить. Кроули одевает его, застегивает брюки. Прижимается к его бедру лбом, потому что смотреть Ази в лицо сейчас невыносимо. Встав с дивана, Авери медленно гладит Кроули по волосам, и это кажется почти непристойным. Позвоночник Кроули выгибается против его воли. — Я… — Авери движется, будто в трансе. Он едва не врезается в кофейный столик, чуть не падает, запнувшись о ковер. — Я… завтра. — Можно, я вызову тебе… — Нет, я прогуляюсь. Немного пройдусь, — Ази покачивается и опирается на стену. Кроули заставляет себя подняться с колен. — По-моему, это не лучшая… — Пожалуйста. И вот оно, то самое слово, верно? Начало и конец всего. Потому что Кроули не знает ничего, в чем он смог бы отказать, когда Ази просит его так. И даже если бы он просил как-то иначе. — Хорошо. Авери с трудом влезает в плащ, обматывает шею нелепым шарфом. Снова превращается в персонажа из романа Диккенса (Кроули все еще чувствует вкус его спермы и слез во рту, обжигающе соленый). На улице дождь льет стеной, сильнее, чем Кроули вообще мог себе представить. Ази открывает дверь и выходит под ливень — без капюшона, без зонта, без единой мысли. (Не говори никому. Держи при себе. Не вскрывай карты. Энтони Кроули, не смей, блять…) — Я люблю тебя, — говорит Кроули. Авери выглядит так, словно ему выстрелили в живот. Будто он вот-вот истечет кровью и даже не поймет, отчего. — Прости, — говорит он тихо, и капли дождя стучат по его волосам, делая их пепельно-серыми. Кроули чувствует, как в его груди засело что-то, что не может выйти наружу и не дает дышать. Это жидкость в легких, он тонет, наверняка так и есть. — Не твоя вина, ангел, — удается ему выговорить сквозь застрявшую в горле лопату. Авери кивает, но будто передумывает. Мгновение еще кажется, что он вот-вот скажет что-то, но нет. Вместо этого он уходит под дождь, как в самом убогом из киношных штампов. А Кроули смотрит ему вслед. А Кроули закрывает за ним дверь.