Slow Show

Путь от Лондона до Дитчлинга занимает около двух часов. Это значит, что Кроули успевает послушать Transformer три с половиной раза. Это значит, что он успевает проиграть в памяти вчерашний поцелуй с Ази в машине плюс-минус тринадцать раз, в зависимости от того, на каких моментах он останавливается подольше и пропускает ли сказанные им самим глупости. Это означает, что он успевает сгрызть ногти на правой руке почти до мяса и в конец издергаться от желания покурить (он не курит в машине, он же не животное). Это значит, что около двух часов он непрерывно переживает о том, не совершает ли он ошибку. (Просто идеальный день Из-за тебя я позабыл о себе) Кроули нихрена не ориентируется на местности, так что он безмерно благодарен навигатору всякий раз, как приходится выезжать за пределы Лондона — тот лишь однажды заводит его не туда. Скоростной же режим Кроули воспринимает скорее как рекомендацию, будто речь идет о выборе вина к ужину. Поэтому несмотря на то, что выезжает он во второй половине дня (чтобы дать Ази возможность доехать от станции на такси и обустроиться в доме), а движение довольно плотное, он добирается ровно в условленный час. (Я думал, что был кем-то другим, кем-то хорошим) Сассекс осенью неоправданно красив, а Дитчлинг причудливо старомоден, как и все местные городки. Бизз заказали доставку еды в коттедж (во всяком случае, так они сказали), и Кроули тоже захватил кое-что из дома, так что нет никакой необходимости останавливаться по пути. Но он все равно останавливается. Паркуется на въезде в город, курит, пока фильтр сигареты не обжигает пальцы. Нервничает. Возможно, позже он вернется сюда, чтобы все осмотреть. Он проезжал мимо какого-то музея — может, было бы интересно туда заглянуть. Если вдруг в домике станет слишком клаустрофобно, или если Ази потребуется от него отдохнуть. Да господи, Кроули и сам от себя довольно часто не прочь отдохнуть. А может, Ази бы захотел пойти с ним. Кроули не знает, позволено ли им это. Не против ли Ази все еще появляться вместе с ним на публике за пределами съемок. Кроули не знает еще очень многого, не знает правил: эти две недели за городом для того и нужны, чтобы их установить (и блять, аж две недели! Он не помнит, когда в последний раз так долго делил с кем-то жилплощадь. Боже, неужели это было с Люком? Пятнадцать лет назад? Это просто жалко). Конечно, он с тех пор много с кем спал, но ни с кем не оставался надолго. Никогда не жил вместе. Даже в одной кровати по сути не ночевал, если только совсем не вырубался (он немного, эм, прилипчивый? Приставучий? Когда спит. Рано или поздно оплетает партнера руками и ногами, как огромная, мать его, змея, и словно пытается впитать в себя все тепло в мире. Люк вечно был этим недоволен, говорил, что это слишком, жаловался, что не может нормально выспаться в одной постели с Кроули, и… знаете что, давайте не будем сейчас о Люке). Кроули заставляет себя вернуться в машину, выезжает на дорогу, ведущую от деревни к лесу. Он не спеша (с больши́м негодованием, но с еще бóльшим вниманием к лобовому стеклу) пробирается сквозь березовые ветви и лишь самую малость чувствует себя персонажем из первых кадров ужастика. Навигатор пищит, уведомляя, что он прибыл к месту назначения, ровно в тот момент, когда за поворотом показывается потрясающей красоты коттедж у озера. (Господи боже, во что он ввязался? Ох, блять, что же он натворил?) Коттедж стоит на самом берегу озера в окружении тополей, берез и сосен. Еще нет даже пяти вечера, но солнце уже начинает клониться к горизонту, небо раскрашено кисточкой и красками, а над озером поднимается дымка и растворяется в вечернем воздухе. Кроули паркуется и делает глубокий вдох. Говорит себе успокоиться нахуй. Орет на себя так же, как кричал бы на особенно чувствительную орхидею («Ты не можешь просидеть в машине весь вечер, ты, гребаное чудовище, а ну соберись, он в любую минуту может выйти из дома и увидеть тебя, увидеть, какое ты на самом деле ничтожество…) Впервые в жизни Кроули становится немного жаль свои растения. Он выходит из машины, забирает сумку с вещами с заднего сиденья и идет к коттеджу. Вашу ж мать, как тут все-таки красиво. Прямо за домом в воду уходит здоровенная, блять, пристань, и Кроули останавливается на ней, чтобы полюбоваться видом, пока набирается смелости зайти внутрь. У берега пришвартовано каноэ (он ни за что больше не залезет в такую штуковину, после прошлого-то раза), а парочка уток чинно плавают на мелководье. Пахнет сырой землей и кедровой корой. Пара вдохов, и Кроули кажется, будто он опьянен: в воздухе чересчур много кислорода, нужно срочно добавить побольше выхлопных газов. Ази, должно быть, услышал, как хлопнула дверь в машине, потому что не проходит и минуты, как Кроули слышит скрип и шаги у себя за спиной. Он заставляет себя не вздрагивать, пока Ази подходит ближе, спрятав руки в карманы. Он укутан в — что это, кардиган поверх кардигана? Сплошные кардиганы сверху донизу (он выглядит слишком мягко, и боже, у Кроули большие проблемы). — Приветик, — улыбается Ази, но как-то неуверенно. Кроули чувствует себя так же. Словно если он расслабится хоть немного, то вскипит, а из глаз и изо рта пойдет пар. — Хорошо добрался? — спрашивает он, перевешивая сумку на другое плечо — спасибо, что хоть таким способом можно занять руки. — Ах, да. Прекрасные места. Я действительно насладился поездкой, мне всегда нравились поезда. Можно немного почитать в дороге. — Это, эм, отличное местечко, да? — Кроули сверлит взглядом тихую воду и несколько неторопливо плывущих по ней листочков. — Симпатичное и… лесистое. — Это хорошо? Тебе нравится тут? — Да, конечно, — Кроули снова поправляет сумку, как совершенно обыкновенный и нормальный человеческий человек. — Я большой фанат лесистости, да. Ази кидает на него быстрый взгляд, вот он есть, и через мгновение уже нет. Между ними повисает странная, непривычная тишина — а между ними не бывает странной тишины. Ну. Возможно, не было до недавнего времени. — Извини, я должен был предложить взять у тебя сумку… — Вот уж, блять, еще чего. Ты что, консьерж, что ли? Пойдем внутрь, проведешь для меня экскурсию. Он заходит в коттедж вслед за Ази (приходится снять очки, которые тут же запотевают — нахуй так жить). Сразу видно, что Ази уже начал здесь обустраиваться, и это… наводит на мысли. Горит пара торшеров, а на кухонном столе стоят зажженные свечи. Весь первый этаж занимает одна комната — открытая кухня, совмещенная со столовой, два кресла и диванчик, который Ази уже завалил книгами и стопками писчей бумаги. — Что думаешь? Тут ведь не слишком тесно для тебя, да? Я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто я… путаюсь под ногами. — Не, все супер. И бывали у нас квартирки и поменьше этой. Помнишь, что нам сняли на время первого сезона? Ази слабо смеется: — Даже не напоминай. Меня бросает в дрожь от одних мыслей об этом месте. За каминной решеткой полыхает огонь, и от него исходит такое тепло, под которым хочется свернуться, как под одеялом, в котором хочется греться, как ящерица на камне. Повесив свою кожаную куртку возле двери, Кроули ждет, пока Ази снимет Кардиган Первый и Кардиган Второй, и осторожно пристраивает их на вешалку, а потом… Кроули моргает. Чувствует, как земля плавно уходит из-под ног. На Ази надета футболка с V-образным вырезом. Только светло-зеленая футболка, и больше ничего. Она выглядит мягкой и чуть-чуть поношенной, обтягивает мышцы плеч и мягкую выпуклость живота. На нем нет шейного платка, или жилета, или еще какой-то, блять, хуйни, и у самого воротника Кроули видит крошечный завиток серебристого волоса. Он никогда в жизни не видел Авери более раздетым. Кто, блять, вообще ему сказал, что так можно делать? Светлые волоски на руках Ази погружают Кроули в такое состояние, будто он только что выпил канистру бензина и закусил коробком спичек. — Кухня, эм, выглядит пригодной к пользованию. Еды хватило бы, чтобы накормить армию… — Ну значит… значит… — а ну соберись, тряпка. — Значит, тебе точно должно хватить. — Ах, заткнись. К тому же, я в отпуске, могу делать, что захочу, — Ази бросает на него взгляд, пронизывающий до глубины души. Они пристально смотрят друг на друга, а потом оба смущенно отворачиваются. У Кроули горит лицо, и хочется пойти окунуть голову в озеро, чтобы остыть. — Диван раскладывается, — продолжает Ази, пытаясь вымести неловкость, как золу из камина. — И там еще кладовка, а за дверью винный погреб. — Ясно. — Давай, может… я покажу тебе, что наверху? В ответ на это Кроули пытается не упасть замертво. Он кивает, потому что если он хотя бы не кивнет, то придется все-таки говорить. А говорить сейчас вообще не вариант — ничем хорошим это не закончится для них обоих. Так что Кроули кивает и поднимается по лестнице вслед за Ази. Второй этаж почти полностью занят — ну, спальней. В основом, эм, кроватью. Окна во всю стену, почти никакой мебели, зато горы белых подушек и одеял. А в углу еще и огромная ванна на когтистых лапах, прямо напротив окна с видом на озеро. — Мгк, — говорит Кроули. Внезапно вся эта поездка кажется максимально хуевой идеей. Во всяком случае, остаться после нее в живых не представляется возможным, она уже положила на горло Кроули костлявые пальцы и теперь давит на трахею. Получается, Кроули сначала был такой типа «ах, давай я забронирую нам что-нибудь, где мы сможем отдохнуть и все обсудить», а потом без колебаний позволил Бизз снять им ебаный Медовомесячный Секс-Коттедж. (Блять, просто дыши). — Вон там есть ванная, но сама ванна… эм. Как видишь, — Ази переминается с ноги на ногу, оттягивая подол футболки. — Ага, хах, очень, эм, роскошно. Ты только посмотри, можно прям… Классные окна, на что хочешь спорю, тут двойные стеклопакеты… знаешь, позвоню-ка я, наверное, Бизз, скажу им, что мы добрались, и что все просто… тип-топ или… эм, да. Позвоню им. Надо им позвонить? Я позвоню. — Не буду мешать, — говорит Ази быстро, и так спешит к лестнице, что запинается и чуть не падает. Кроули смотрит ему вслед. Потом не звонит Бизз. Ну конечно же, нет — зачем, чтоб они наорали на него, что ли? Вместо этого он разглядывает очень мягкую, очень воздушную, очень гигантскую кровать. Разглядывает ванну. Подходит к окнам и смотрит на озеро, а потом прижимается к стеклу лбом. (— Эм, нет, только не это… — Кроули тянется к креслу, пытаясь украсть у Ази пульт от телевизора. — Почему бы и нет? «Кое-что о розах»… Выглядит совершенно очаровательно. Вот уж, блять, как угодно, только не очаровательно. На экране в комнате, полной розовых и белых роз, двадцати-с-лишним-летний Кроули (о боже, блять, вы только посмотрите на эту прическу. Ну что за долбоеб) строит глазки Эмили Мортимер. — Да слащаво это, и больше ничего. Так сахарно, что зубы сгниют, — Кроули снова тянется за пультом, но Ази выдергивает его у него из рук. — Я не против слащавости. И только посмотри на эти пышные кудри… нет, я считаю, мы просто обязаны его посмотреть. В каком времени мы оказались? Было ли это посреди съемок первого сезона? Или второго? В какой гостинице это было, на каком диване, в каком месяце, под бутылку какого вина? Был ли Кроули уже жутко влюблен, но еще не мог подобрать нужного слова? Или это слово уже крутилось у него в голове, выводило свои буквы у него на ладони, кусало его за щеки по ночам, не давая спать? Потерялся ли он уже в этом лесу, отчаянно ища полярную звезду, что выведет его наружу? Или уже следовал за ее мерцающим светом все глубже и глубже в чащу, будучи уверенным, что спасение совсем близко?.. — Поверь мне, ты не хочешь это смотреть. Это просто куча романтической чепухи, там собраны все самые худшие клише. — Ты говоришь так только потому, что сам в нем играешь. И ты же знаешь, я люблю сюжетные повороты в духе «и в третьем акте он поехал вслед за ней в аэропорт». Широкие романтические жесты. — Ты что-то слишком воодушевился, — Кроули качает головой. — Публичные признания в любви… — Заткнись. Это полный бред. — Лепестки роз на простынях, медленный танец на кухне… — Такая чушь никогда не происходит в… — Кроули пронзает воспоминание. — Погоди, ты что, уже смотрел этот фильм? Ази хлопает глазами. — Нет, — его лицо принимает самое безучастное выражение. — Ха-ха, нет. Я просто… просто перечислял все самые худшие клише. А что? Там действительно есть танец на кухне? Запечатлено на камеру, как Энтони Кроули покачивается под софт-рок? Дорогой… теперь я настаиваю, чтобы мы посмотрели этот фильм. — Если ты снимешь с паузы, я за себя не отвечаю. — А не то что? — Ази смотрит на него уже совсем не безучастно. Он мягко улыбается, его щеки чуть розовеют (как лепестки роз, вот вам кое-что о розах…) — Что ты сделаешь? — Я позабочусь, чтобы вся съемочная группа получила ссылку на некую сцену в караоке из одной легкомысленной инди-комедии с рейтингом восемнадцать плюс… — Ты не посмеешь. — А ты проверь, ангел). Когда Кроули отрывает голову от окна, на стекле остается жирный отпечаток от его черепушки. Потрясающе. Прекрасное начало. Перепачкай все окна, облапай всего Ази Фелла своими грязными пальцами и посмотри, что будет. (Посмотри, сколько времени тебе потребуется, чтобы уничтожить нечто прекрасное). Впервые за долгое время Кроули думает, не позвонить ли Пеппер. Просто чтобы поболтать. У них запланирована встреча после того, как он вернется из этого — отпуска, или как его назвать, — но теперь Кроули задумывается, а не стоило ли поговорить с кем-то, кроме Бизз, до него. Составить план на случай разбитого сердца. Нарисовать диаграмму со всеми возможными неожиданностями и их потенциальным разрушительным эффектом. Ну. Раньше надо было думать, как говорится. Кроули делает несколько глубоких вдохов и спускается обратно на первый этаж. От контраста света и тепла на кухне с холодными тенями в спальне у Кроули режет глаза. Ази как-то умудрился найти, где сесть на заваленном диване, но увидев Кроули, он тут же вскакивает на ноги. — Полегче, — фыркает Кроули, и Ази слегка краснеет. А может, это просто из-за огня. — Как у них дела? — У кого? — У Бизз? Кроули хочется треснуть себя по голове. — Ах, да, отлично. Все просто… отлично. Ага, старина Бизз, все как всегда. — Ладно, — Ази не выглядит убежденным. Он закрывает свою написанную сколько-то веков назад книгу и возвращает ее в неустойчиво возвышающуюся рядом стопку. — Может, поужинаем? Хочешь, эм, что-нибудь выпить? Или… — у него нет манжетов, которые можно теребить, поэтому он снова теребит край футболки. — Там есть лодка. — Лодка — сразу нет, — перебивает Кроули. — Учитывая наш мореплавательный опыт… Возможно, Кроули сам себе это вообразил, но ему кажется, будто Ази на мгновение переводит взгляд на гору книг на диване. — Потерпевший кораблекрушение боится и тихой воды, — говорит Ази очень серьезно. — Это Овидий сказал, по-моему. Прости, что напомнил тебе о столь болезненном эпизоде. — Да что уж там. Не страшно. — Уверен, одного взгляда на каноэ было достаточно, чтобы воскресить тяжкие воспоминания. — Ты замечательный человек, ты знал? Очень тактичный. Посмеяться над чьей-то травмой — лучший способ дать им почувствовать себя как дома, — в голосе Кроули нет ни грамма язвительности — ну может, совсем капелька, — и он, не задумываясь, делает шаг навстречу Авери. — Бедняжка. Тебе нужно прилечь? После того, как ты выговорил слово «мореплавательный»? — Ази шагает ему навстречу и так улыбается уголком губ, что у Кроули едва не подкашиваются колени. — Боже, там воды было едва ли по плечо, если я правильно помню. — Думаю, ты помнишь неправильно. Мы потерялись в море на несколько дней. Еле выбрались оттуда живыми, — Кроули придвигается ближе, словно планета, которая не может не вращаться вокруг этой особенно прекрасной звезды. — Ты прав, я, должно быть… подавил в памяти подробности. — Учитывая травму, — говорит Кроули. Потом он понимает, как близко друг к другу они стоят, и во рту у него пересыхают все остатки болтовни. — Ты… — Так что, бокал вина? — энергично спрашивает Ази, отскакивая в сторону кухни с такой прытью, будто его пронзила пара сотен вольт. — Что ты хочешь? Я привез пару бутылок того Пенфолдса, который тебе понравился, надо было достать его подышать. — Эм, ладно. Им нужно поговорить, напоминает себе Кроули. Они поговорят. Они не будут болтать о море и вине все две недели. В какой-то момент тревога выпарится из них, как бренди из любимых Ази модных десертов. Они придут к этому. — Или ты больше хочешь Приорат? — спрашивает Ази из кухни. — Как знаешь. Им нужно поговорить, и у них есть две недели. Кроули не обязан протаскивать слова сквозь зубы, как сквозь ноющие швы. Он может подождать. Может. Ази наливает им по бокалу вина, и они выходят на пристань, смотрят, как закат угасает над озером. Снова повисает тишина — едва слышна песнь жаворонка, плеск воды о камни, но Ази, похоже, вполне устраивает попивать вино и то и дело тихо и довольно вздыхать (Кроули от этих звуков вполне мог бы сойти с ума. Мог бы представить их в… совершенно другом контексте. Да, он собой не гордится. Но разве когда-то было иначе?) Он снова надевает темные очки, думая, что так он сможет незаметно смотреть на Ази, а не на воду. Но тот, похоже, все равно как-то чувствует его взгляд, потому что поворачивается к нему и улыбается (блять, Кроули все еще бродит по лесу, верно? Так и не нашел путь наружу, наелся ядовитых грибов, окончательно спятил. Наверное, он никогда не выберется). — Чудесное место, — говорит Ази. — Я рад, что ты здесь. Что там было за слово на случай, когда тебя переполняют эмоции, но ты не в силах высказать их вслух так, чтобы не подавиться собственным сердцем? Ах, да: — Взаимно, — говорит Кроули. (Тогда как на самом деле он хочет сказать: «Поцелуй меня. Я тоже рад, что ты здесь. Я был бы рад оказаться с тобой где угодно, будь мы даже на дне шахты, я бы продолжил смотреть на тебя, как сейчас. Можно я тебя поцелую? Или, может… ты не против, если я возьму тебя за руку? Я так уже делал раньше, помнишь, и тут нет никого, кто бы нас увидел. Только утки. Можно я снова скажу, что люблю тебя? Я так уже делал раньше, помнишь, и тогда это было не вовремя, но возможно, здесь и сейчас — возможно, это подходящий момент. Тут нет никого, кто бы нас услышал, только — опять-таки — утки. Утки же нас слышат, верно? Типа, они же не слушают языком или перьями или вроде того, у них же есть уши. У уток есть уши? Должны быть. Но в любом случае им было бы плевать на… Не суть»). Вместо этого Кроули делает глоток вина и наблюдает за Ази сквозь стекла очков, сохраняя этот момент в памяти. У него много воспоминаний, оставшихся ожогами в мозгу, но вот это. Это. Оно будет одним из немногих хороших. Они возвращаются внутрь с опустевшими бокалами, и пока Ази возится с камином, Кроули изучает содержимое кухни. Он худо-бедно способен приготовить кáчо э пéпе и без помощи Джады, а в холодильнике есть редиска, чеснок и брюссельская капуста, чтобы как-то разнообразить вкус. Кроули завязывает волосы в пучок, надевает фартук (серьезное предприятие — готовка). Вскоре на сковороде уже обжаривается в сливочном масле чеснок, а в кастрюле варятся феттучини. Ази накрывает на стол, наливает еще вина. Наклоняется почти к затылку Кроули («Пахнет божественно»). Кроули вздрагивает, но делает вид, что этого не было. Он смотрит на Ази через плечо, на эту дурацкую мягкую футболку и прекрасные волоски на груди (абсолютно, блять, несправедливо, как Кроули вообще должен держать руки при себе? Это какое-то испытание свыше, не иначе). — Держись отсюда подальше. Я тебе не доверяю на моей кухне. — Твоей кухне? — Пока что я тут шеф-повар, и это моя кухня. Когда ты будешь — делать завтра подгоревшие тосты или еще что, тогда это будет твоя кухня. — Да что ты такое говоришь, я в состоянии… И вот они уже целуются, и Кроули не уверен, кто первым шагнул ближе, кто наклонился и кто кого притянул к себе, но они целуются на его кухне. Воздух пахнет чесноком, сливочным маслом и горящим деревом, Кроули сжимает мягкую футболку Ази в пальцах и чуть пошатывается на месте, когда засасывает его язык в свой рот (наконец-то, ну наконец-то, блять, он делает то, что ему хочется). — Пожалуйста, ах, пожалуйста, — бормочет Ази ему в губы, и Кроули покрывает поцелуями его шею, ключицы, слизывает соль с его груди. Его кожа пахнет потом и каким-то парфюмом, а еще чем-то горелым… Погодите. — Чеснок, — Кроули отстраняется, чтобы уменьшить огонь. Сердце бешено бьется, руки трясутся, пока он пытается перемешать содержимое сковородки, вкус губ Ази — единственное, о чем он может думать. — Ты… вот видишь… — Вижу что? — Ази выглядит слегка ошалевшим, приоткрывает рот. — Я знал, что тебе нельзя доверять. От тебя одно отвлечение. Ази издает смешок, и Кроули сосредотачивается на ужине, а не на чечетке, которую отбивает его пульс. Ему удается ничего не спалить в процессе, и это плюс. Он раскладывает еду по тарелкам, они вместе садятся за стол и болтают ни о чем, допивают вино. И Кроули не думает об огромной белой кровати наверху или об этой гребаной ванне. Он не думает о том, зачем он здесь и что случится сегодня ночью. Он просто разглядывает лицо Ази в отсветах камина и еще разок швыряет свое сердце об стену. Надеется, что оно к ней так и прилипнет. Или хотя бы оставит кровавый след. Когда огонь начинает угасать, а вторая бутылка вина почти заканчивается, Ази многозначительно смотрит на часы. Он поднимается на ноги, а Кроули накрывает паникой. — Я могу остаться на диване. Я ни на что не рассчитываю, хорошо? Не важно… — Ты ни на что не рассчитываешь? Какая жалость, потому что я… — Ази слегка запинается, — я рассчитываю. Не то чтобы ты… конечно, как знаешь, но если… если хочешь. Я имею в виду… Он раздосадованно качает головой, явно не находя слов. А потом протягивает руку. Кроули смотрит на нее — открытая ладонь, приветливая и теплая. Не может быть, что это для него. Это не для него. — Пойдем со мной в кровать, — тихо говорит Ази. — Если хочешь. И Кроули принимает его руку. (Понимаете, не всегда нужно рвать друг на друге одежду, тянуть за волосы и оставлять метки от укусов на горле. Не всегда нужно неистово прижимать друг друга к стене, не всегда нужно разбивать светильники разрушительной силой своего желания. Не всегда должно быть «я не могу больше ждать» или «сейчас, да, еще, ты нужен мне, блять…» Иногда так бывает. Позже наверняка так и будет. Но когда Кроули представлял себе это, все было нежно. Так у них и выходит. В этот раз, по крайней мере, все именно так). Они не включают свет. Луна освещает озерную гладь, и ее света как раз достаточно, чтобы серебристыми волнами падать на кровать. Они стоят у ее края, глядя друг на друга. Как люди делают это, не будучи вдрызг пьяными? Кроули должен был сделать пару глотков виски или открыть еще бутылку вина, он не может перестать думать, и он точно все испортит… — Энтони, — Ази, должно быть, замечает эту тревогу у Кроули под кожей, потому что делает шаг к нему навстречу. Кладет ладонь ему на щеку. — Ты… ты хочешь этого? А Кроули уродлив в своей любви (он ничего не может поделать с тем, как стремительно он падает, с грязными отпечатками, которые он оставляет на стекле…) — Я все испорчу, блять, — из тела Кроули испаряется вся кровь, теперь вместо нее только похоть и паника. — Я знаю, знаю, что я… — Сядь, — торопливо говорит Ази с выражением лица воина перед битвой. — Садись на кровать. Кроули садится. Сжимает руки в кулаки и кладет их на колени, старается не раствориться в воздухе, когда Ази наклоняется вперед, склоняется ниже. Прижимается лбом к его лбу. — Мой милый, — говорит он, — можно тебя поцеловать? Кроули кивает, на эту просьбу он бы никогда не ответил отказом, скорее отрезал бы себе язык. Как только их губы соприкасаются, его нервозность начинает утихать. Не до конца — Кроули даже в лучшие свои времена как на иголках — но вскоре вкус вина и чеснока на языке Ази и бархатистая мягкость его нижней губы вытесняют омерзительный внутренний монолог у Кроули в голове. Ази зарывается пальцами в его волосы, и это лучше, чем просто хорошо, лучше всего на свете. Кроули понятия не имел, что прикосновения рук к волосам могут ощущаться так. — Можно потрогать тебя? — спрашивает Ази. — Блять, да… Ази расстегивает пуговицу на (узких, нереально узких, о чем он только думал) джинсах Кроули, расстегивает молнию, спускает их ниже. Протягивает руку, пробирается под тонкий слой хлопка, и когда Кроули чувствует его ладонь на себе, то блять, господи, это просто… Он издает жалкий хныкающий звук, беспомощно толкается бедрами в кулак Ази. — Ты потрясающий, — бормочет Ази, прижимаясь влажными губами к челюсти Кроули. — Я… я сейчас разденусь. Ты просто… сиди тут. Трогай себя, если хочешь. Я… Ази отстраняется, одной рукой стягивает через голову футболку. Кроули сталкивается с реальностью его обнаженного торса. С его мягкостью. С покрывающими его серебристо-светлыми волосками (совсем немного, на груди и ниже пупка. Рот наполняется слюной от одного вида, блять). — Перестань, — говорит Ази грубовато (действие его грубости на Кроули стоило бы, вероятно, изучить в присутствии Пеппер). — Ты смотришь на меня так, будто… — Будто что? — Кроули не может унять руки, выводит пальцами узоры у себя на ноге, на тазовой косточке, на внутренней стороне бедра. Он сдерживается, едва сдерживается от того, чтобы сдаться и сделать именно то, чего так хочется его члену, чтобы обхватить его ладонью, рассматривая тело Ази. — Будто бы я… — на секунду Ази кажется расстроенным, будто он столкнулся с чем-то невозможным, но очень желанным. Кроули хочется, чтобы он договорил, но вместо этого Ази качает головой. — Может лучше… закроем шторы? — спрашивает Ази, кивая в сторону окна. — Все-таки свет и… вот это вот, — он указывает на свой живот, и Кроули мгновенно перестает нервничать. Он встает, делает три шага навстречу Ази, обнимает его и продолжает идти, пока не прижимает его к стене. — Если ты думаешь, что я смогу выжить, не глядя на тебя, — он остервенело прижимается губами к шее Ази. Ему нужно чувствовать зубами кожу, нужно ощущать биение пульса языком. — Если ты думаешь, что каждый кусочек твоего тела не идеален, что я, блять, не схожу по тебе с ума… Ази издает какой-то сдавленный, нечленораздельный звук и запрокидывает голову назад, давая Кроули как следует вылизать свою шею. А Кроули, может, и похож на комок из тревоги и проволочных вешалок в кожаной куртке, но он бегает почти каждый день, часто занимается йогой по вечерам, и ходит в зал, когда в поездках ему не сидится на месте. Это он к тому что — не хотелось бы хвастаться и все такое, но — кое-какая физическая подготовка у него имеется. — Ох! — выдыхает Ази, когда Кроули опускает руки ниже и поднимает его в воздух. — Ты… — Обхвати меня ногами, — рычит Кроули ему в шею, прижимая его к стене. — Что ты хочешь? Я сделаю что угодно, — он приникает к губам Ази, и их языки соединяются, словно ключ с замком. — Что ты хочешь? Хочешь прямо здесь? Хочешь, я снова тебе отсосу? Я сделаю это в ту же секунду, только скажи, и я встану на колени, с удовольствием. Хочешь выебать мое горло? Хочешь, я… — Пожалуйста… — Только скажи, и я все сделаю, скажи мне… Ази целует его, как в тот первый раз в гостиничном номере («вот так, ах, вот так»), и Кроули хочется умереть. Удовольствие всегда самую малость вселяло в него ужас, и он знает, что никогда не оправится после этой ночи, знает, что каждое последующее мгновение его жизни будет окрашено другой палитрой — что он расчертит свою жизнь на линии долготы, разломит ее на части, как апельсин, на все, что было До, и на все, что После. После этого. После Авери. — Я бы очень хотел почувствовать тебя… внутри, — произносит Ази, краснея. — И я хотел бы вернуться в кровать. И хотел бы, чтобы ты разделся, если… если эти твои джинсы вообще снимаются. Кроули смеется, уткнувшись в шею Ази, (во время секса можно смеяться? Это вообще нормально, это допустимо?) и чувствует, как тот обнимает его крепче. Прижимается губами к виску Кроули, и Кроули возвращает его на пол, отходит назад. Процесс избавления от узких джинсов — зрелище малоприятное, но куда больше его заботит верх. Но он все равно стягивает толстовку, а за ней и футболку, не отрывая взгляд от лица Ази. Авери смотрит на него так, будто он прекрасен, и Кроули ему не верит (он знает, как он выглядит). Торчащие ребра и тазовые кости и вся эта эпопея дебильных татуировок, от которых он лишь по большому везению ничем не заразился. Целая россыпь рисунков, набитых вручную в грязных подсобках, иллюстрированная карта плохих решений (Кроули знает, знает, как он выглядит). — Ох, — выдыхает Ази, и Кроули отводит взгляд, сосредотачивается на джинсах, пытаясь выползти из них максимально грациозно (как люди делают это, не будучи обдолбанными в дрова? Это невозможно, полное безумие, эти люди просто социопаты, вот они кто). Секунду спустя Кроули понимает, что полностью разделся перед другим человеком впервые за более чем десяток лет. Еб твою мать. Он заставляет себя снова посмотреть на Ази, который — тоже полностью раздет. Такой мягкий, с гладкой, золотистой кожей, и… …и Кроули влюблен в него. Любит его. Ему нечего стыдиться. Хотя бы они не стали включать свет. — Я не знал, — говорит Ази. — Про… Кроули сжимает руки в кулаки, но не позволяет себе спрятаться. — Ага, сделал когда-то пару, эм, наколок. Ничего красивого, просто… — Красиво. Кроули пялится на него. Он снова слишком много думает, слишком надолго замирает на месте. — Мне они нравятся, — продолжает Ази, и когда Кроули качает головой, проводит рукой по волосам и отворачивается, Ази подходит к нему, чтобы погладить. Проводит руками по его бедрам, по плоскому животу. Кроули позволяет себе эти прикосновения, иногда это дается сложно — но не в этот раз. Он позволяет Ази нагнуться и лизнуть его сосок, позволяет Ази провести языком дорожку к его ключицам и снова к губам. Они целуются стоя, пока у Кроули не начинает кружиться голова. Кажется, его руки навсегда останутся у Ази в волосах, совсем навсегда. Ази отстраняется первым, и что бы он ни увидел в лице Кроули в этот момент, это заставляет его принять какое-то решение. — Садись на кровать. К спинке. Блять, как же здорово, когда тебе говорят, что делать, когда кто-то берет контроль в свои руки и можно расслабиться. Кроули забирается на кровать, вытягивает ноги, держится за спинку, чтобы не начать себя трогать. Смотрит, как Ази ищет что-то в чемодане. Это на самом деле происходит. И это нормально. — Все нормально, — шепчет Ази (как будто читает мысли Кроули, как будто пытается убедить их обоих). Он забирается Кроули на колени, трется об него, и они оба стонут в унисон. — Все… хорошо. — Блять, да, все очень хорошо, — Кроули притягивает его ближе, толкается бедрами навстречу, прижимается поцелуями к его шее. Ази отстраняется, насаживается ртом на пальцы Кроули и посасывает их, обводит языком. Мир на секунду вспыхивает белым. — Пожалуйста, можешь… Все становится как в тумане после того, как Ази касается языком его кожи (он никогда не оправится от этого, рот Ази начисто сжег его отпечатки пальцев). Каким-то образом Ази оказывается на нем верхом, увлажняет пальцы Кроули слюной и смазкой. Каким-то образом Ази оказывается над ним, смотрит сверху вниз, направляя пальцы Кроули внутрь, в поисках, в поисках… — ОХ… да, вот… …вот оно. Потом презерватив, еще больше смазки, а потом Ази зарывается пальцами в его волосы и смотрит на Кроули так, будто тот не прогнивший торчок, покрытый шрамами и уебищными татуировками, — а так, будто к нему хочется прикасаться, будто он красивый, священный… — Столько времени прошло, — говорит Ази. Его голос дрожит так же сильно, как руки. — Ты уже… — Кроули не знает, что ему позволено спрашивать, — делал это раньше? — Мне почти пятьдесят… я что, похож на краснеющего девственника? — Ази сам себе противоречит, краснея при этом вопросе, и Кроули целует его в обе скулы. — Да, — продолжает Ази. — Делал. Но… с другими. Не как ты. — Как я? — у Кроули пересыхает во рту. Не секрет, что множество людей имеет определенное мнение насчет «таких, как он», и что бы Ази о нем ни слышал, вряд ли это было что-то хорошее, возможно, он… — Не с кем-то, кто мне… нравился. Кроули требуется пара мгновений, чтобы переварить это. И еще пара. Когда он снова может дышать сквозь зазубренные осколки своего сердца, застрявшие в горле, он приникает губами к шее Ази и покрывает ее поцелуями. — Посмотри на меня, можно? — голос Ази дрожит. — Ты не против? Не против. И Кроули смотрит. Мог бы смотреть вечность. Он любит румянец, розовыми лепестками покрывающий шею и грудь Ази. Любит завитки светлых волос, розовые соски. Любит родинку на его левой ключице, мягкие очертания его плеч. Ази кивает, чуть приподнимается на коленях и отклоняется назад, ища нужный угол. Он опускается вниз и закрывает глаза, но Кроули не может закрыть свои. Не собирается. Даже не моргнет ни разу за все две недели, которые их ждут. — Ох, блять, — выдыхает Ази, и это ругательство из его губ звучит на удивление уместно. Плотный жар обхватывает головку члена Кроули, и ему требуется вспомнить каждый урок медитации и самоконтроля в своей жизни, чтобы не начать бездумно толкаться бедрами вверх, не просто брать, брать, трахать и трахать… — Ты… ты такой… — Ази ерзает, тяжело дышит, опускается ниже сантиметр за сантиметром. — Тебе хорошо? — спрашивает Кроули. — Пожалуйста, тебе… — Да, да, милый, мне хорошо, очень хорошо, просто… — Ази принимает его полностью, опускается до конца и стонет, будто от удара. — О господи, о боже мой… Кроули просто убивают его стоны. Ази лихорадит, он едва двигается, но уже распадается на атомы. Кроули отчаянно пытается не перестать дышать. — Я сейчас… ты в порядке? Это не..? — руки Ази подрагивают на плечах Кроули, невозможно твердый член пачкает смазкой его живот. Кроули достаточно гибкий — он думает, что если Ази отклонился бы немного назад, то он, пожалуй, смог бы отсосать ему параллельно с… — Потряс-с-сающе, ангел. Авери двигается, слегка приподнимается, и у Кроули уже плывет перед глазами. — Ах, блять, ох-х, — Ази выдыхает сквозь зубы, снова опускаясь, запрокидывает голову, глядя в потолок. — Это… — Да, — шумно выдыхает Кроули, вбиваясь в него ровно настолько, чтобы заставить Ази вскрикнуть. — Вот так. Так хорошо, правда? Хорошо, тебе… — Нравится, — Ази закрывает глаза, постепенно увеличивая темп, скачет на Кроули уже основательно. — Мне нравится, так… — Боже, господи, да, вот так. Трахни меня, ангел, просто… как тебе нравится. — Мне нравится так, — Ази поднимается и опускается, мышцы его бедер напрягаются под изголодавшимися ладонями Кроули. На секунду Кроули представляет, как мог бы трахать Ази пальцами в это же самое время, или взять в рот его член, или вылизать его там, где член Кроули вбивается в него, или впиться зубами в его затылок, или… господи, ему никогда не будет достаточно, верно? Это слишком приятно, слишком, и он уже на полной скорости несется к оргазму со всеми этими приглушенными стонами и вздохами, вырывающимися из бледного горла Ази. — Ты такой охуенный, блять, — шипит Кроули, — Давай, трахни себя моим членом, не сдерживайся… Ази вскрикивает, сильнее вцепляется в плечи Кроули. — Да, вот так… — (выходит, Ази нравится болтовня во время секса, а? Какое счастье, что бессмысленная болтовня — это его специальность). — Вот так, давай, я хочу увидеть, как ты кончишь. — Ах-х, ты… да, я почти… — Обкончай меня всего, — говорит Кроули, слабо надеясь, что продержится достаточно долго. Его разум беспорядочно мечется между кучей воспоминаний, фантазий об этом моменте, ни одна из которых не сравнится с реальностью. В его фантазиях у Ази никогда не было настолько мягкой кожи, он никогда не сжимался так влажно и так горячо на его члене. В его фантазиях Ази никогда не скулил «блять», когда Кроули толкался бедрами вверх, никогда не впивался ногтями в плечо Кроули, удивленно давясь стонами, роняя руку, чтобы обхватить собственный член. — Я не могу, не могу, я сейчас… прости, любимый, я… (Любимый, он сказал любимый) и Кроули сжимает бедра Ази, полностью насаживает его на член, хочет сделать ему хорошо, хочет, чтобы Ази хотел его, хотел его (желай меня, наслаждайся мной…). — Я люблю тебя, — говорит Кроули, никчемные слова выпадают из его никчемного рта. — Я люблю тебя, пожалуйста… Ази сжимает волосы Кроули в пальцах, отклоняет его голову назад и целует. Волосы и поцелуй становятся последней каплей. Кроули теряет остатки контроля и содрогается в оргазме, который все не прекращается, не может прекратиться, все длится и длится, блять, еб твою мать… У него хватает соображения, чтобы накрыть руку Ази своей и вместе довести его до пика — потерявшего дар речи, оглушенного, но все еще постанывающего в губы Кроули, ему в шею, в такт его рваным толчкам. — Да, вот так, мой хороший… сука, да, — бормочет Кроули, чувствуя, как рука становится липкой, разум замолкает, а сердце светится розовым неоном, когда Ази обмякает у него на руках. Позже. Позже наступает «После» (вся оставшаяся жизнь Кроули теперь будет «После»), они разговаривают в темноте. Наверное, так проще. Наверное, Ази проще разобраться, что к чему, когда Кроули не пялится на него, поставив подбородок на руку и светясь от счастья. — Расскажи мне об этой, — просит Ази, прижимаясь губами к татуировке змеи на бедре Кроули. — Щитомордник. Не знаю, нахуя я это сделал, я был… Они ядовитые. Я думал, что я тоже. Ази целует ее и поднимается губами к пиковому тузу на ребрах Кроули. — Это партак, — говорит Кроули прежде, чем Ази успевает спросить. — Один мой… друг собирался набить такую. Хотел, чтобы мы оба ее сделали. — Она что-то значит? — Значит, что я был кретином. Еще есть якорь. Алмаз. Классическая ласточка с черепом. Ази целует их все, смеется, уткнувшись губами в кожу, и Кроули загорается так ярко, что освещает всю комнату. — Это что, груша? — Ази притягивает руку Кроули к себе, чтобы рассмотреть получше. — Эм, да, — лучше не вдаваться в подробности. — Я был не… в лучшем виде. По-хорошему, они должны были вышвырнуть меня из салона, хотя наверное, я слишком настойчиво кидался в них деньгами. По-моему, я просто проснулся с ней. Ази целует эту татуировку тоже. — Мне нравятся груши, — он вздыхает, и Кроули решает, что теперь он любит все свои татуировки, все свое уродское тело, каждый сантиметр кожи, к которому прикоснулся Ази. — А это что? — Ази поглаживает большим пальцем три круглых шрама у Кроули на груди. — Эм, — сука, сука, блять. — Ожоги, — когда он впервые сорвался. Презирая себя, презирая мир и накачавшись наркотой, как ебаный воздушный шарик. — Я, эм, сам их сделал. Он ждет, что Ази скажет, что он чудовище. Ждет, что Ази скажет (по-доброму, конечно), что он слишком сломан, и его осколков нельзя касаться, не порезав пальцы. Он ждет, что Ази встанет с кровати и позовет на помощь, или растворится в ночи, или… еще что-нибудь. Но вместо этого Ази сдвигает брови к переносице. Вздрагивает. Потом целует все три шрама, один за другим, едва касаясь их языком (Кроули сейчас потеряет сознание. В его теле не умещается так много доброты, она уже подступает к горлу. Желчь. Кровь. Слюна. Они кипят у него под кожей, для него все это слишком). — Настоящая… настоящая королева драмы, блять, да? — Кроули надеется отвлечь Ази от дрожи в своем голосе беспечным тоном. Селфхарм, подумаешь, кому какое дело, даже смешно. — А у тебя есть? Шрамы? Тату? Имена бывших, о которых мне стоит знать? Ази поднимает руку к скуле, почти не задумываясь. Кроули смотрит, как он обводит большим пальцем что-то невидимое в тусклом свете. — Вот тут есть один маленький. Не знаю, видно ли тебе, — Ази опускает руку, наклоняет голову. Кроули не может ничего разглядеть. — Что случилось? — Дорогой… мне очень неловко, но… можно тебя обнять? Ненадолго. Ох, просто иди нахуй (Кроули этого не говорит, но конечно, блять, Ази может обнимать его хоть до конца жизни, если захочет, ему не нужно спрашивать об этом, никогда). Он перекатывается набок, и Ази обнимает его со спины, оборачивает руки вокруг его талии, притягивает ближе к себе. И потом рассказывает ему историю. Историю, которую Кроули никогда до этого не слышал. Это не милая история. Не счастливая. В ней есть Трейси, и она как всегда прекрасна. Еще в ней есть другие люди, и их Кроули немедленно хочется найти и закатать в асфальт. Когда Ази заканчивает говорить, его трясет, и Кроули сжимает его руки в своих, их пальцы переплетаются и прижимаются к груди Кроули. — Всю твою жизнь, — что-то застревает у Кроули в горле. Должно быть, лопата. — Мою… да. Всю жизнь. Ази длинно, судорожно вздыхает, и Кроули чувствует его дыхание у себя на затылке, между лопаток. — И я не. Знаю, — смех Ази звучит, словно осколки стекла. — Как… Думаю, для меня все уже… кончено. Поздно что-то менять. — Не поздно, — тут же возражает Кроули. Он старается говорить спокойно, старается убрать из голоса тень злости и горечи. — Пожалуй, нет. Но я… Энтони, я не знаю, смогу ли я… — к шее Кроули сзади прижимаются влажные губы, каждое слово, сказанное Ази, выжигается у него на коже. Он знает, что к концу этой поездки у него появятся и другие шрамы (одни будут более глубокими, чем другие). — Я не знаю, смогу ли хоть когда-нибудь… — Хэй, ангел, просто… — Кроули переворачивается, ему нужно посмотреть на Авери. В свете луны волосы Ази кажутся белыми, его глаза широко распахнуты, и Кроули забывается на секунду, прежде чем встретиться с ним взглядом. Пускай Кроули и чувствует внизу живота боль, жгучую, как язва, пускай он знает всю эту ужасную историю — человек в его постели ему все еще слишком хорошо знаком. Я тебя знаю, хочет сказать Кроули, но не говорит. Я тебя знаю. Этот человек отдал бродяжке свою куртку в тот вечер, когда они познакомились. Он принес Кроули чай, когда тот уже впал в зрелищную истерику, он помогал Кроули сохранить рассудок во время череды бесконечно длинных съемок. Этот человек в его постели смотрел на Кроули так, будто тот не был сломан и покрыт шрамами, будто его падения никогда не случалось (этот человек целовал его, целовал…) Кроули подается вперед. Прижимается губами к этой невидимой отметине, которую Ази чувствует у себя на щеке. — Я соглашусь на все, что ты захочешь мне дать, — («Потом тебе будет больно», — жужжит голос Бизз у него в мозгу, но Кроули гонит его прочь). — Выбирать тебе. Но эту неделю… — он сглатывает. — Возможно, мы могли бы просто. Побыть вместе. Как тебе захочется. — Даже если, — Ази проводит пальцами по лицу Кроули, а Кроули зарывается руками в его светлые волосы, слегка впиваясь в кожу головы обкусанными ногтями. — Даже если я… — Даже если — все что угодно, ангел, — говорит он, и он на самом деле так думает, и это действительно больно. Самую малость, недостаточно, чтобы было о чем волноваться. Он тушил об кожу зажженные сигареты; эта боль не идет ни в какое сравнение. — Зачем тебе… почему ты так добр ко мне? Кроули адресует Ази взгляд, которым смотрел на него, наверное, уже сотню раз — взгляд, который говорит «ты это действительно сейчас серьезно?». В этот раз вместо того, чтобы закатить глаза и полностью проигнорировать Кроули, Ази вовлекает его в поцелуй. В этом поцелуе целые абзацы невысказанных слов, целые страницы книги, которую Кроули никогда не напишет и не прочитает вслух для Ази, устроившего голову у него на коленях. Но хотя бы Кроули может целовать его. Этой ночью. Они засыпают, прижавшись друг к другу, и Ази ничего не говорит о том, что Кроули слишком приставучий или его слишком много. Ази крепко обнимает его и посапывает ему в шею, и что бы ни говорили Бизз — в этот момент Кроули не больно. (Ах, сегодня такой прекрасный день Я рад, что провел его с тобой) Кроули нечасто просыпается рано — он мог бы спать, спать и спать, мог бы целые столетия провести во сне. Но в их первое совместное утро он просыпается раньше, чем Ази, с которым они за ночь успели переплестись, как две ползучих лианы. На улице едва рассвело. Какое-то время Кроули наблюдает, как Ази спит (не в каком-то стремном смысле. Хотя, может, это немного и стремно. У Кроули стремометр в последнее время расшатался). Ему нравится, каким спокойным лицо Ази кажется во сне, нравятся тени золотистых ресниц на щеках. Нравятся мягкие, приоткрытые губы. Хочется пробраться меж них языком, а потом покрыть поцелуями грудь Ази, взять его в рот, сосать, пока он не станет твердым, давиться его членом, пока Ази под ним задыхается в оргазме. Окей, вау. Доброе утро. Так или иначе, Кроули не собирается делать ничего такого, потому что Авери спит. Нельзя просто взять и разбудить его минетом, пока они не обговорили правила на этот счет. Как бы аппетитно это ни выглядело у Кроули в голове (он не торопится. Если уж он все равно в итоге все проебет — а так и будет, — то он хотя бы постарается по возможности оттянуть этот момент). Вместо этого Кроули осторожно выпутывается из волшебного тепла кожи Ази. Он беззвучно одевается, кутается в несколько слоев ткани, потому что на улице ясно и свежо — то самое осеннее утро, о котором мечтаешь в разгар летней жары. Он крадется по ступенькам вниз в шерстяных носках, влезает в ботинки, но не завязывает шнурки. Топает на крыльцо (так тихо, как только можно топать), чтобы покурить. Он садится на один из стульев на пристани — деревянная спинка кажется ледяной даже сквозь обтягивающую спину джинсовку, и он тут же жалеет, что не взял с собой плед. Он курит и смотрит на уток, и в его голову неотвратимо, возмутительно лезут всякие мысли. Возможно, Ази никогда не захочет большего. Может быть, его устроит проводить с Кроули недельку-другую время от времени, а в промежутках — совсем ничего. Может быть, он захочет ужинать и пить вместе, но не будет никаких мимолетных прикосновений за столом, поцелуев в щеку по пути к машине, никаких — обещаний. А может, он вообще не захочет ничего из этого, может, ему хватит этих двух недель, а потом он решит положить всему конец. Но блин — разве не в любых отношениях так же? Кроули не имеет права строить какие-то планы, ожидать чего-то, потому что все только начинается. Им все сейчас в новинку, и кто знает, чем все в итоге кончится? Просто, блять, притормози, возьми себя в руки — и не важно, как сильно ты его любишь (а самоконтроль никогда не был его фишкой. Вот так сюрприз, правда? Не свались в воду со стула и все такое). Докурив, Кроули возвращается в дом и зажигает огонь в камине, пытается прогреть немного комнату. Он кипятит чайник; находит на кухне французский пресс и заваривает Ази чай, а себе кофе. Ази спускается вниз, привлеченный запахом, и выглядит настолько очаровательно в пушистом пледе и тапочках, что у Кроули буквально нет слов. — Доброе утро, — Ази кладет руки ему на талию, целует его в шею. Это так душераздирающе по-семейному, что Кроули кажется, будто у него вот-вот случится сердечный приступ. Но вместо этого он отвечает «Доброе утро», и оно правда, правда доброе. (Почти две недели все так и продолжается). После обеда Ази читает, а Кроули дремлет, устроившись рядом. В окна светит солнце, и Кроули просыпается, обнаруживая себя растянувшимся на диване и устроившим голову у Ази на коленях — а тот свободной рукой лениво перебирает его волосы. Это ни с чем не сравнимое удовольствие, и Кроули реально, блять, урчит, постепенно отходя ото сна. — Пр-сти, — невнятно бормочет он, смутившись, — м-шаю тебе… — Все в полном порядке, дорогой, — мягко смеется Ази. — Ты такой милый во сне. Спи, сколько хочешь. И Кроули закрывает глаза, засыпает снова, и ему снится мир, в котором он правда милый. (Все так и продолжается). Они спускаются на озеро в лодке. Кроули от этой идеи не в восторге, но компанию им составляют исключительно утки, и он сомневается, что они в силах поднять такие волны, чтобы лодка перевернулась. Ази хочет дождаться заката, так что они берут с собой бутылку вина и лениво покачиваются на воде, глядя, как в просветах между облаками зажигаются звезды. Кроули загадывает желание на каждую из них, и каждый раз желание это одно и то же. Небо из фиолетового становится полуночно-синим, а они все качаются на волнах, будто во всем мире нет места и занятия лучше. И как минимум для Кроули все так и есть. (Все так). Они сидят на диване и смотрят новый фильм Авы Дюверней с ноутбука Ази, стоящего на кофейном столике. Кроули постоянно теряет нить сюжета, отвлекается на руку Авери, лежащую на подушке между ними, словно приглашение. Словно вопрос. Кроули устраивает собственную ладонь в паре сантиметров от его, максимально невзначай. Прибегает к силе визуализации (да пофиг, он все еще верит во всякую херню и готов на что угодно), чтобы заставить Ази взять его за руку. Ази этого не делает, но переводит на Кроули взгляд, натянуто улыбается и отворачивается. Ну и пошло тогда все к черту. Кроули сокращает расстояние между ними и проводит по тыльной стороне ладони Ази большим пальцем. Ази вздрагивает — пожалуй, сильнее, чем того требует такое простое прикосновение, — но не отдергивает руку. Вместо этого он переплетает их пальцы, подносит руку Кроули к губам и целует костяшки. (А еще — они постоянно трахаются. Если вы вдруг подумали, что все ограничивается держанием за ручки и лепестками роз. Если вы вдруг подумали, что в конце того вечера на диване Кроули не забирается Авери на колени, и они не целуются, как два нетерпеливых подростка. Ази забирается ладонями под футболку Кроули и проводит ногтями вдоль позвоночника, они вжимаются бедрами и трутся друг об друга до тех пор, пока Кроули, матерясь и краснея, не кончает прямо в штаны, блять, господи боже… Если вы вдруг подумали, что ночь в лодке не превращается в смех и поцелуи, пока они пытаются расстегнуть друг другу брюки и не оказаться при этом в воде. Не заканчивается отчаянным, поспешным возвращением на берег (Ази умудряется намочить штанины) и серией жарких спотыкающихся поцелуев на пристани, а потом Кроули прижимает его к двери… — Я хочу тебя прямо сейчас, пожалуйста, господи, сейчас… — Ты меня убьешь, ангел, — Кроули падает на колени и отсасывает ему прямо там — потрясающе соблазнительное бедро Ази у него на плече, руки Ази в его волосах, и утки, заработавшие травму на всю оставшуюся жизнь. Если вы вдруг подумали, что они не просыпаются вместе и не занимаются медленным, полусонным утренним сексом, Ази все еще растянут и смазан после ночи, и Кроули прижимается к нему сзади, целует в плечо, осторожно устроив руки на его мягком животе, не вбивается даже, а едва двигается внутри, пока они оба не достигают тихого, но опустошающего оргазма, мелкой дрожью отдающегося во всем теле, Кроули чувствует его даже, блять, в зубах). Уродливая реальность дает о себе знать время от времени, не может удержаться. Не может не напомнить, что поставлено на кон. И что ждет их, когда эти две недели закончатся. На четвертый день Кроули подумывает пойти на прогулку в город и спрашивает, хочет ли Ази пойти с ним. Ази на мгновение распахивает глаза, а потом качает головой, судорожно и нервно. — Не думаю, что я… пойду сейчас. Может, просто поброжу здесь или… ну, знаешь, книги же, мне столько всего надо прочитать… но ты иди, желаю хорошо провести время. Ничего страшного. Все в порядке. Поэтому Кроули гуляет по Дитчлингу один, заходит в музей, покупает еще вина, берет самый дорогой шоколад в сувенирном магазине. Он на минуту заглядывает в лавку подержанных книг, и вдруг понимает, что — ему в общем-то плевать на книжные лавки. Он зашел сюда только потому, что сделал бы это, будь с ним Ази. Если бы они были здесь вместе. Что совсем не так. Но все в порядке. Как бы в порядке все ни было, ему приходится пойти на пробежку по возвращении в коттедж, просто чтобы убежать нахуй из собственной головы. Он бегает по лесу где-то час, позволяя миру раствориться в белом шуме. Примерно на полпути начинает идти дождь, но деревья от него неплохо заслоняют. Возможно, Кроули бегает немного дольше, чем следовало (хотя все правда в порядке, в порядке), и когда он возвращается обратно, дождь усиливается, а все мышцы возмущенно на него орут. Блять, если остаток поездки Кроули придется провести взаперти, ему это совсем не понравится. Ази все еще сидит на диване, читает книгу и пьет какао, когда Кроули показывается в дверях. Он смотрит, как Кроули выпивает большой стакан воды, потягивается и жалуется на боль в сухожилиях, и в конце концов говорит: — Возможно, тебе… тебе не помешало бы отмокнуть. — Отмокнуть. — У нас… в смысле, у них же есть ванна. — Хм, — Кроули обдумывает эту идею. Он промок насквозь, дрожит, и у него все болит, так что, возможно, Ази и прав. Они еще не пользовались этой ванной, это вообще тот еще… элемент дизайна. — Ага. Что ж, я тогда пойду… приму ванну. — Хорошо, — Ази возвращается к книге, и Кроули говорит себе, что румянец на его щеках ему просто почудился. Он включает максимально горячую воду (любит, когда она настолько теплая, что даже немного больно), добавляет всякую пузырящуюся дребедень и стягивает с себя мокрые вещи. Он слышит шаги Ази на лестнице, когда уже полностью погружается в воду, устроив голову на бортике ванны, вдыхая лавандовый воздух и делая вид, что вовсе не извивается от тревоги под молочно-белой поверхностью воды. — Тебе лучше? — спрашивает Ази, и Кроули вздыхает. Он открывает глаза не раньше, чем чувствует прикосновения к голове и волосам. — Можно? — Ази осторожно пропускает его волосы меж пальцев, и Кроули не может сдержать жалобного стона, вырвавшегося изо рта. — Ага, я понял. — Заткнись, — вот, так-то лучше, а ну соберись. Ази придвигает табурет к бортику ванны и садится, перебирает волосы Кроули, пока сам он сглатывает любые звуки громче вздоха и плавится в ароматном паре, поднимающемся от воды. — Ты что, заплетаешь мне косичку? — Чему ты так удивляешься, у меня же есть младшая сестра, — Ази подбирает выбившуюся волнистую прядь, подтягивает ее в косу, но не больно, а исключительно приятно. — Так нормально? У тебя такие красивые волосы. Мне так нравится, что они у тебя длинные. Порой Кроули кажется, что хлопот от длинных волос больше, чем толку, но похуй — теперь он не сострижет их никогда. Отрастит косу ниже талии, превратится в безумного старого рыжего хиппи, если это значит, что Ази будет гладить их, распутывать и заплетать снова. Когда он заканчивает, и волосы больше не падают Кроули на лицо и не лежат в воде, руки Ази перемещаются на его шею. На плечи. Он надавливает большими пальцами на мышцы, массирует, унимая боль, и ебаный нахуй, эти стоны Кроули проглотить уже не в силах. Ази посмеивается, и Кроули краснеет, как раскаленный провод, но ничего не может с собой поделать. Ему настолько хорошо, что вообще не до смущения. А спустя минут десять в том же духе ему становится хорошо совсем в другом смысле. Ази прижимается губами к его шее, и Кроули поднимает из воды мокрую руку, останавливает его прежде, чем он успевает отстраниться. — Если ты сейчас же не разденешься и не залезешь ко мне в ванну… — То что? — спрашивает Ази с намеком на ухмылку. Но его пальцы уже расстегивают пуговицы на рубашке. — Не знаю. Но это будет что-то дьявольски коварное. — Да? — Ази стягивает рубашку с плеч, снимает оставшуюся под ней майку. — Угу, — прямо сейчас Кроули не может с ним перешучиваться, у него в мозгу не остается даже двух трудоспособных клеток, когда он видит Ази обнаженным. За окном яркий осенний день, солнце высвечивает стены белым, и Кроули пользуется этим случаем устроить минутку объективизации. Он любит мягкие изгибы тела Ази, его сильные руки, полные бедра. Покрывающие кожу серебристо-светлые волоски, к которым Кроули все время хочется прикоснуться, попробовать на вкус. — Трахни меня, — бормочет Кроули беспомощно, и Ази приподнимает бровь. — Хорошо. Но пожалуй, все же на суше, дорогой. Он забирается в ванну, тихо шипя сквозь зубы от перепада температур, очень постепенно опускается в воду. Кроули наблюдает и за этим тоже, изучает покрывшуюся мурашками кожу Ази, его затвердевшие соски. Погрузившись по пояс, Ази придвигается ближе между раздвинутых ног Кроули и прижимается к нему всем телом. — Это что, все для меня? — спрашивает Ази, проводя ладонью по всей длине члена Кроули — он возбудился уже в ту минуту, когда Ази только начал перебирать его волосы (все нормально, не придавайте этому большого значения). — А ты как думаешь? — Кроули целует Ази в щеку, под линией челюсти, в шею, уже влажную от пара. — Думаю, да, — Ази начинает водить рукой, очень медленно, задевая большим пальцем головку при каждом движении. — Ты все это время лежал тут в ванне, распалял себя мыслями обо мне. — Господи… — Ты представлял, как я сделаю это… — Авери… — Все это время… хотел меня. Да, Кроули хотел, очень хотел, и теперь вбивается бедрами в руку Авери. Он постоянно этого хочет, каждую минуту. Необязательно даже нужен секс, никто не должен кончать, достаточно просто прижиматься кожа к коже, быть достаточно близко друг к другу, чтобы сердцебиение Ази отдавалось у Кроули в груди. Он изворачивается, пытается дотянуться до Ази, но тот приподнимает бедра, отодвигаясь от его руки. — Мой дорогой, — он впивается поцелуем в приоткрытые губы Кроули. — Мой милый. Просто дай мне, позволь мне сделать это, позволь мне позаботиться о тебе. — Блять, ты меня убьешь… — Я о тебе позабочусь, — Ази оставляет засос на его горле. — Всегда буду о тебе заботиться. Кончи для меня, ты такой красивый сейчас, кончи мне в руку, я хочу, чтобы ты… — Господи боже, ебаный нахуй пиздец, я… Это чересчур, просто слишком приятно, и Кроули кончает, прикусив ключицу Авери зубами, пена и вода плещутся о бортики ванны, и мир вспыхивает белым, белым, белым… (Все так и продолжается). Кроули готовит бёф бургиньóн на кухне с телефоном в руке, переживая из-за каждого шага (ладно, может, он и переоценил свои кулинарные способности, но ведь это по сути рагу, разве нет? А он уже готовил рагу раньше, тут не может быть такой уж большой разницы. Ну и окей, да, он просто пытается сделать что-то этакое, раз поездка уже подходит к концу. Пытается показать Ази, что если тот захочет, он в любой момент сможет приготовить для него нечто изысканное из арсенала Джулии Чайлд). В рецепте присутствует изрядное количество красного вина, и чем дольше оно будет томиться, тем лучше получится вкус (пока что вкус просто неебический, даже сам Кроули этого не отрицает). Ази вышел на улицу за дровами для камина, а в коттедже нет проигрывателя для пластинок (горестный хипстерский вздох), поэтому Кроули включает на ноутбуке какой-то плейлист из интернета, поблагодарив подходящего бога, кем бы он ни был, за две слабенькие палочки вай-фая. Играет музыка, небо за окном медленно темнеет, а Кроули помешивает бёф бургиньóн, когда слышится хлопок входной двери. — Я вернулся, — радостно кричит Ази из прихожей. — Пахнет божественно, ты меня просто незаслуженно балуешь. — Вовсе нет, — отвечает Кроули, не оборачиваясь. Ему нравится слушать, как Авери возится у него за спиной, нравится угадывать, что именно он делает. Он слышит, как тот разувается и вешает на вешалку плащ, слышит стук поленьев, которые он складывает в стопку у камина. Начинает играть следующая песня из плейлиста, какой-то легкий блюз-рок, и Кроули слегка покачивается в такт, наполняя раковину горячей водой (мой посуду, пока готовишь, так ведь? Джаде бы, наверное, такое понравилось). А потом Ази кладет руку ему на плечо, разворачивая к себе. — Привет… Затем одна рука Ази скользит ему на талию, а второй он обхватывает его ладонь, и они… Танцуют. Кроули требуется какое-то время, чтобы это осознать. Требуется время, чтобы отделить границы своего тела от музыки, льющейся из колонок и касающейся его болезненно ноющей кожи. — Романтическая чепуха, — выдавливает он, игнорируя ту херню, которую творят его голосовые связки. Игнорируя жар, жгущий глаза. — Самое худшее клише, — отвечает Ази. Они покачиваются вместе под ритм песни. Кроули заводит руку за спину Ази и прижимает его к себе так близко, как только возможно. Мгновение спустя он прижимается щекой к щеке Ази, забывает всю свою неловкость и весь стыд. — Все равно, — губы Ази почти у уха Кроули, и от каждого его слова по позвоночнику пробегает дрожь. Он чувствует биение пульса щекой и даже не знает, чей он, его или Ази, да и какая разница. — Подумал, что можно было бы попробовать. Кроули кивает. Не может пока что говорить. Танцует с Ази на кухне, положив руки ему на плечи, потом на бедра, потом стискивает в пальцах его рубашку. По крайней мере, стискивать Кроули умеет. (Пролетают ли все дни, как один? Сливаются ли друг с другом? Нет. Когда Энтони Кроули состарится (а он состарится. Удивив этим в первую очередь самого себя, он уже перешагнул возраст, до которого, как он думал, он никогда не доживет), он будет порой возвращаться в памяти к этой поездке, и каждый день будет как отдельная фотография в альбоме. Он вытащит каждую из-под пленки, поднимет к свету и вернется в то мгновение. Сладкое на языке, как долька спелого яблока). Наступает десятый день. Остается всего четыре. Солнце заливает простыни, а волны бьются о берег. А еще руки Ази лежат на бедрах Кроули, и его покрытый испариной лоб упирается Кроули между лопаток. И сейчас утро. — Ах, мой хороший, ты… мне так хорошо в тебе, милый… Кроули издает стон, который тут же пытается заглушить рукой. — Тебе нравится это? — спрашивает Ази. — Когда я… когда я говорю тебе… — Боже, блять, ангел, нравится, да, я… — Когда я называю тебя хорошим, — Ази завершает толчком бедер, и Кроули с рычанием выдыхает целую серию ругательств. — Пожалуйста, Ази… — Расслабься еще немного, вот… ох, да, вот так, ах, дорогой… — Сука, еб… ебаный пиздец, — выпаливает Кроули и невольно дергает бедрами. — Не спеши, давай, вот так, — Ази отказывается увеличивать темп, удерживает Кроули ровно на грани безумия каждым медленным, глубоким толчком. Это слишком, Кроули приходится глотать полные легкие воздуха, приходится сконцентрироваться на одеяле, которое он сжимает в кулаках, потому что иначе все закончится. А еще рано заканчивать, ему нужно — нужно растянуть этот момент. — Сильнее, пожалуйста, блять… — Не сейчас, — бормочет Ази, прекрасный монстр с каким-то сверхъестественным знанием того, что именно может оставить Кроули в руинах. Он даже замедляется еще немного, и Кроули скулит в ответ, забывая про последние остатки чести. — Ангел, ангел, я не могу… не могу… — Тш-ш, милый. Ты можешь. Я знаю, что можешь. Кроули находится над ней слишком долго, над этой пропастью удовольствия. Порой ему кажется, что он непрерывно нависает над ней последние десять дней, тяжело дыша и умоляя, болезненно возбужденный. — Я хочу смотреть на тебя. Пожалуйста, пожалуйста, можно мне на тебя посмотреть? Я хочу… — Хорошо, — выдыхает Ази ему в спину, будто делая огромное одолжение (а так и есть). Он медленно выходит, и Кроули хватает ртом воздух, чувствует себя пустым, опустошенным. Но оно того стоит, ведь теперь он может перевернуться на спину и смотреть в глаза Авери, когда тот хватает его за бедра и снова вбивается внутрь. — Б-блять..! — кричит Кроули и наверняка выглядит при этом нелепо, и ему было бы стыдно, если бы он не находился в считанных мгновениях от оргазма. — Вот так, — бормочет Авери, и это возвращает Кроули к их первому поцелую, дверь гостиничного номера и его руки, не иначе как горящие от прикосновений к Авери. — О господи, вот… Порой Кроули кажется, что прямо здесь он и провел последние десять дней, лежа на спине в этой кровати. Наверняка ведь десять дней — достаточное время, чтобы привыкнуть к этому ощущению, к пугающему блаженству от того, что можно касаться кожи Ази, его волос, сливово-сладких губ? — Я чувствую, милый, ты уже так близко, — Авери прижимает руки Кроули к подушке у него над головой. — Пожалуйста… — Я не — ох, ебать, — не хочу, чтобы это заканчивалось, — медленный темп убивает; так намного больше ощущений, больше времени, чтобы их прочувствовать. Кроули думал, что так будет легче, но — нет. Это намного, намного хуже. — Пометь меня. Укуси за шею, за плечо. Боже, блять, быстрее, пока я не… Ази наклоняется и оставляет на плече Кроули засос, кусает нежную кожу, отчего Кроули изгибается в позвоночнике и чувствует, как все удовольствие собирается в одну точку и вырывается наружу. Это оргазм с зубами и слезами, и Ази отрывается от его плеча, целует его до самого конца, пока сам дрожит и кончает внутрь. Кроули не говорит «я люблю тебя». Но думает об этом и чувствует это с каждым ударом пульса, болью отдающимся в плече. Придя в себя, Кроули опускает голову, чтобы рассмотреть фиолетовую метку, оставленную зубами Ази. Пурпурное пятно на коже. Он прижимает к нему пальцы, целует Ази в лоб и хочет, чтобы это мгновение длилось вечно. Но это так не работает. Мгновение умирает, и следующее падает в могилу вслед за ним. Они еще недолго целуются после того, как восстанавливают дыхание, пока во рту не пересыхает и не приходится отстраниться друг от друга, чтобы попить воды. — Я поставлю чайник, — говорит Кроули, и Ази целует его в ладонь. — Ты такой хороший. Едва передвигаясь на трясущихся ногах и несгибающихся коленях, Кроули накидывает какие-то штаны и футболку, спускается вниз за первой за день сигаретой (окей, пускай это зависимость, но это еще и простой способ выпустить наружу разрывающие его эмоции и побыть наедине с собой. Чтобы собраться с мыслями). Он садится на стул на пристани, бездумно обводит пальцем засос у себя на плече, будто это какой-то ебаный орден почета. После пары затяжек он смотрит на сигарету у себя в руке. Тушит ее. Втыкает в пепельницу. Возвращаться внутрь, чтобы почистить зубы и поцеловать Ази как следует. Но Ази уже ждет его возле лестницы. У него абсолютно бледное, как лист бумаги, лицо, и он одет в помятые вещи, в которых был вчера. А в руке у него телефон. О боже. — Что случилось? — Я ставил его на беззвучный, — говорит Ази, тяжело дыша. — Чтобы мы могли… но моя сестра. — С ней все в порядке? — Она написала. Я пропустил несколько звонков, так что я… — Ази, что… — Кроули протягивает руку, чтобы дотронуться до его плеча… …и Ази вздрагивает (любимый человек Кроули вздрагивает). Отдергивает руку. Потом поднимает на Кроули шокированный взгляд, в котором разливается горечь, когда оба они понимают, что только что произошло. Что только что изменилось (рука Кроули мгновение висит в воздухе прежде, чем он ее опускает). — Мой отец в больнице, — говорит Ази глухо. — У него… у него был сердечный приступ. Мне жаль. Мне так жаль. Мне нужно ехать. — Ох. Да, конечно, езжай. — Я… — Ази собирает разбросанные на диване книги в стопку, но их слишком много, чтобы унести за раз. — Он в больнице там, дома. Туда ехать часов пять. Но может, тогда лучше полететь на самолете… Мне нужно в Гатвик… — Ази. К тому моменту, когда ты купишь билет и доберешься до Лондона… Ази продолжает поднимать и ронять книги, и Кроули останавливает его прикосновением к плечу. В этот раз Ази не отдергивает руку, только дрожит под его ладонью. — Оставь их, — говорит Кроули. — У нас аренда еще на четыре дня. Я попрошу Бизз, они пришлют сюда кого-нибудь собрать вещи. — Ох… правда? А Кроули знает о боли очень многое, о разных ее оттенках. Поэтому говорит худшую вещь, которая только приходит ему в голову: — Позволь мне поехать с тобой, — Кроули ожидает услышать «нет» или «лучше не стоит» (продолжай говорить, просто продолжай. Послушай, кем бы мы сейчас ни были друг другу, раньше мы были друзьями, верно? Мы все еще друзья. Позволь мне помочь, позволь позаботиться о тебе). — У меня есть машина. Мы можем выехать прямо сейчас. Возьми меня с собой. Авери беспомощно смотрит на него, потом обводит взглядом комнату, будто ищет в ней ответ. Кроули не знает, находит ли, но мгновение спустя Ази накрывает его руку своей. И кивает.