Slow Show

Достаточно ль лишь капельки любви Столь малой, чтобы спрятать ее в книге, Столь малой, чтоб закрыть ее рукой От любопытных взглядов всех вокруг? - Аманда Палмер, «Астронавт»

(У первого, кого Кроули любил, были волосы цвета воронова крыла и кожа, как отполированное красное дерево. Он был веселым и злым, слишком низко повязывал на шее галстук и постоянно получал за это от учителей. Он курил травку с Кроули, выдыхая дым из окна их элитной школы-интерната, и весь состоял из острых граней, как разбитый сервиз (длинные пальцы, мягкая кожа, четкая линия челюсти). Он впервые поцеловал Кроули летним июньским днем — цвели яблони, лепестки покрывали землю, а Кроули втаптывал их в грязь подошвами мартинсов. Ему было пятнадцать. Первый, кого Кроули любил, много знал о виниле, слушал Ramones и говорил Кроули, что их сколотые края совпадают и что это прекрасно, и что Кроули прекрасен тоже. Первый, кого Кроули любил, был лжецом).

***

По пути на север, в Хартлпул, Ази почти все время разговаривает по телефону. Точнее, говорит он не много, в основном слушает. Пару раз успевает вставить «А когда..?» прежде, чем сестра его снова перебивает (Сара, верно? Да, кажется, Сара). Кроули не слышит, что она говорит, слышит только тихий, неразборчивый звук ее голоса в телефоне Ази. Будто белый шум, будто помехи. Еще Ази звонит Трейси, и его голос становится спокойнее, пока он говорит с ней. Кроули слышит эту перемену — как будто Ази всплывает со дна темного океана на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. От этого ему самому хочется потянуться через коробку передач и взять Ази за руку (поэтому он так и делает. Так и делает. Их ладони и пальцы все еще идеально совпадают друг с другом, словно кусочки пазла. Как будто когда-то их выпилили лобзиком, будто они были изготовлены специально друг для друга). По пути они останавливаются всего один раз, покупают сэндвичи, кофе и воду, и Ази даже не жалуется, когда Кроули давит на педаль газа чуть сильнее, чем следует (или когда он снова берет Ази за руку, как только они оказываются в машине). Дорога занимает около пяти часов, а значит, Кроули успевает вспомнить каждый поцелуй с Ази, и вес его тела, когда Ази лежал на нем в ванне, и сегодняшнее утро в спальне (Кроули все еще чувствует себя выжатым после того оргазма, не может поверить, что это было всего несколько часов назад. Несколько часов назад он прижимался влажной спиной к груди Ази, и они двигались вместе, медленно и глубоко, и Кроули было так хорошо в этом прекрасном забытье, что казалось, он может умереть в любую секунду). Но это было несколько часов назад. А сейчас — Хартлпул. Ази напрягается тем больше, чем ближе они подъезжают. Когда они въезжают в город, его рука выскальзывает из руки Кроули. Все в порядке, чему тут удивляться. Кроули, вообще-то, должен был быть к этому готов, у него было достаточно времени, чтобы собраться с силами, но все равно этот момент подкрадывается незаметно (лезвие во тьме, которое всегда неожиданно оказывается у горла). Вот, откуда ты родом, думает Кроули, вбирая в память здания, улицы, цвет неба. Здесь ты жил. Здесь ты вырос. Они подъезжают к больнице и паркуются, но когда Кроули выключает двигатель, оба продолжают сидеть неподвижно. Ази выглядит более бледным, чем обычно. Мгновение спустя он едва различимо спрашивает: — Насколько тонированные у тебя стекла? Поэтому Кроули его целует. (У второй, кого Кроули любил, были торчащие шипами короткие волосы цвета сладкого лайма и кожа, как медные пенни. Она была веселой и злой, носила рваные джинсы и кожаные ремешки на руках. Она пила с Кроули текилу в баре в вечер их знакомства, целовала его с солью на языке и вся состояла из острых граней, как бритва, приставленная к горлу (маленькие руки, длинная шея, высокие скулы). Она впервые поцеловала Кроули в переулке, пахнущем мочой и хлоркой. Это было в середине зимы, земля была мокрой от дождя, а губы Кроули были влажными от слюны и блеска для губ. Ему было девятнадцать. Вторая, кого Кроули любил, сделала ему его первую татуировку, слушала Мириам Макебу и говорила Кроули, что их сколотые края совпадают и что это прекрасно, и что Кроули прекрасен тоже. И какое-то время он ей верил). — Ох, ну слава богу. В приемной к ним подбегает женщина крепкого телосложения и с копной светлых кудрей. Она сразу бросается Авери на шею (Сара, получается). — Папу только что прооперировали… Говорят, он в норме, но он еще не очнулся после анестезии. — Это, эм, нормально? — Их это не беспокоит. Я говорила с хирургом, он скоро вернется и скажет нам, что делать дальше. Кроули болтается на задворках разговора, чувствуя себя, как обычно — не на своем месте (но это не совсем правда, да ведь? Последние десять дней он не чувствовал себя не на своем месте. Десять дней ему казалось, что он нужен где-то. Что он обрел свой дом). Когда Кроули возвращается в реальность после этого маленького эпизода диссоциации, он замечает на себе взгляд сестры Ази. — Прости, эм, — запинается Ази, — Сара, это… — Энтони Кроули. Актер, — Сара смотрит на брата, широко распахнув глаза. — Ты привез… ты привез сюда Энтони Кроули. Кроули пытается улыбнуться. Чувствует, как непрошенное «мерзкий ублюдок торчок плохиш педик скандальный золотой мальчик уголовник» капает с уголков рта. — Где Трейси? — спрашивает Сара. Всего два коротких слова, но у Кроули от них все равно болят зубы. — Она в пути. Едет из Лондона. Мы с Энтони были в… — Ази бросает на Кроули быстрый взгляд, — …рекламном турне, — (в рекламном турне). — На юге. Он повез меня сюда, как только ты позвонила. — Оу! — в том, как Сара произносит это, есть что-то от Ази, какой-то росчерк мягкой и неожиданной благодарности. У Кроули вдруг теплеет на сердце. Сара сразу начинает нравиться ему сильнее, чем он планировал. — Это так мило с вашей стороны, Энтони. Можно называть вас Энтони? Или вы предпочитаете «мистер Кроули»? — Энтони норма… — только и успевает сказать Кроули прежде, чем она втягивает его в объятие. Слишком тесное и бесконечно долгое. — Сара, — прерывает их Ази. Кроули старается сфокусироваться на дыхании, чтобы не отпрыгнуть от нее, не покрыться липким потом и не окостенеть, не побледнеть, как рыбья кожа. Ничего личного. Просто, ну, знаете. — Извините! — Сара наконец отпускает его. — Я должна была сначала спросить. О боже, простите… Я перед этим полезла обниматься к медсестре, я совсем не в себе, видимо. И я ваша большая поклонница… — Сара. — Точно. Дети! — она повышает голос процентов на триста. — Дети, идите поздоровайтесь с дядей! Три довольно долговязых ребенка, каждый с айфоном в руках, отрываются от кресел и неохотно приближаются к Саре. Кроули узнает их с фотографий. Он надеется, что хотя бы они не полезут к нему обниматься (он ничего не имеет против объятий, просто… ему для этого нужно быть в правильном настроении. И довольно хорошо знать того, с кем обнимается. И — если он не до смерти влюблен в этого человека — то его нужно заранее предупреждать о намерениях. Платонические прикосновения — это вообще отдельная тема). Все трое послушно здороваются с Ази, едва оторвав взгляд от экрана. Ази настолько рад их видеть, что у Кроули от этого тает сердце (да блин, ты же крутой, не смотри на него), но не успевают они толком завязать разговор, как воссоединение семьи прерывает темноволосый мужчина со стетоскопом на шее. — Снова здравствуй, Сара. Давай поговорим об операции? Твой отец пришел в себя, ты можешь увидеть его, если… — Дэниел? — то, как Ази произносит его имя, заставляет Кроули отступить на полшага. Хирург улыбается, в уголках его глаз появляются лучистые морщинки. — Привет. Мгновение никто ничего не говорит. Кроули делает еще шаг назад. — Сара говорила, что ты приедешь, — хирург продолжает улыбаться. Где, блять, хоть капля уважения? У Ази больной отец, вообще-то. — Я не знал, что ты работаешь, эм, здесь. Это… вот так сюрприз. Это чудесно. Кроули проверяет, есть ли у хирурга обручальное кольцо. Не то чтобы есть повод, просто так — из любопытства. Ни на одной руке ничего нет, но, может, хирургам положено их снимать перед всеми этими операционными штуками? Кроули потом погуглит. — Ты думаешь? Едва ли это так же круто, как твоя карьера. Но пожалуйста, давайте пройдем в мой кабинет, я уверен, у вас обоих есть вопросы. А потом я провожу вас к отцу, если хотите. И конечно, с вами может пойти ваш… — хирург бросает взгляд на Кроули, и улыбка исчезает с его лица. — Оу. Вы же… вы Энтони Кроули. — Ага, привет, — почему его голос вдруг звучит так колюче? Кроули этого типа даже не знает, нет никаких причин шипеть и выгибать спину. (Но Ази явно его знает, вот в чем дело. Ази смотрит на него, и в голубых глазах читается какая-то история, которая скисает во рту у Кроули, как молоко). Спустя еще пару фраз Сара и Ази удаляются с Дэниелом, ебаным кардиохирургом, как чудесно, и оставляют Кроули в комнате ожидания (добровольно), облепленного со всех сторон детьми. Он уже забыл, как их зовут, и чувствует, что самая младшая девочка (такая же светловолосая, как мать) рассматривает его боковым зрением. — Ты был в том фильме про волшебника, — говорит старший, не отрываясь от телефона. У него темные растрепанные волосы с выкрашенными в синий отдельными прядками. Ох, блять, точно, фильм про волшебника. Один из последних фильмов, в котором Кроули снялся перед тем, как все пошло наперекосяк. Он едва стоял на ногах во время съемок, забывал слова и терял сознание в трейлере. Облокачивался на декорации, чтобы не сползти на пол, и называл это своим виденьем персонажа. — Ага, это был я. — А ты настоящий волшебник? — спрашивает младшая, дергая его за рукав. — Волшебников не бывает, — усмехается средняя прежде, чем Кроули успевает придумать не слишком разрушающий детство ответ. — Бывает! Есть же Гарри Поттер? — Он просто из книжки. Он придуманный. — Нет, неправда, он настоящий! — Нет, не настоящий, и Хогвартса тоже нет, и в волшебную школу ты не поедешь. — Оставь ее в покое, Эмили, — говорит старший, но младшая уже начала плакать. Кроули хочется вылететь за дверь и убежать куда-нибудь, куда угодно, где можно покурить. Но вместо этого он прибегает к ебучим техникам осознанности, которые Пеппер уже долгое время пытается вдолбить ему под череп. — Хэй, эм… все хорошо. Наверное. То есть, — он успокаивающе похлопывает по чехлу айфона девочки. — Мне жаль, но твоя сестра права. Волшебников не существует. Средняя торжествующе отвечает «ха!» и возвращается к игре, в которой надо много стрелять. Как только она отворачивается, Кроули крайне загадочно подмигивает ее младшей сестре. Когда та никак не реагирует, он пару раз стучит пальцем по носу. Это же что-то значит, верно? Он приподнимает бровь, просто чтобы удостовериться, что донес свою мысль (мысль эта: магия! И все такое). На лице младшей постепенно расцветает улыбка. Она тоже стучит пальцем по носу, медленно кивает. Замечательно, сумасшествие Кроули заразно. Передается следующему поколению. Да поможет им бог. Больше дети ничего особо не говорят и зомбированно пялятся в телефоны, а день тянется серо и ужасно нудно (за исключением того факта, что младшая все пытается взять Кроули за руку). Кроули ненавидит больницы (он думает эту мысль, как будто это какой-то интересный факт — но вообще-то разве есть кто-нибудь, кто их не ненавидит? Кто-нибудь, кому нравится находиться в окружении страха, горя и одиночества, протертых антисептиком?). Наконец приезжает Трейси, и это просто подарок свыше, да и дети ее явно любят — по крайней мере, они откладывают телефоны в сторону, и что это, если не признак большой симпатии? — Этот ужасный человек оставил тебя один на один с тремя маленькими бестиями? — спрашивает Трейси, наклоняясь, чтобы поцеловать Кроули в щеку. — Кто такие бестии? — спрашивает младшая, и Трейси взъерошивает ей волосы. А еще, храни ее бог, она приносит Кроули кофе и соглашается подменить его, чтобы он смог сбегать на парковку на лихорадочный перекур. Когда Ази возвращается после разговора с хирургом, Кроули понимает, как себя чувствуют мореплаватели, завидев вдалеке тонкую полосу суши (как чувствовал себя Ной, впервые увидев возвращающегося голубя). Они перешептываются в углу приемной. Кроули не может оторвать взгляд от запястий Ази, выглядывающих из манжет рубашки. От тревожных морщин, прорезавшихся у него на лбу. От его… верхней губы. Такой розовой. — В целом, ты можешь уже ехать. Я не знаю, сколько здесь пробуду. Это звучит разумно, но Кроули не решается оставить Ази одного. Но все равно кивает. Ему действительно нет нужды оставаться, так что надо ехать. Тем более, раз Трейси уже здесь. — Ты вернешься в коттедж или… — Не-а, — Кроули не хочет быть там один, хоть у них и осталось еще четыре дня аренды. Он не хочет видеть повсюду призрак Ази, не хочет видеть спальню — разрушенный город, осыпающиеся стены и отпечатки прежней жизни. Там мог бы проводить исследования какой-нибудь археолог («вот здесь они, наверное, ели, а вот тут они, скорее всего, спали. Оу, смотрите сюда, видите вмятины от колен, видимо, здесь чье-то сердце вытрахали прямо из груди…») — Хорошо. Ну что же, — они стоят посреди больницы. Кроули абсолютно точно не может взять Ази за руку, никак не может подойти ближе и поцеловать его на прощание. С тем же успехом они могли бы стоять на разных концах планеты. — Хорошего пути. — Позвони мне потом, расскажи, как дела у отца. — Конечно. — Ладно. Тогда, наверное… увидимся позже. Ази сплетает пальцы, будто человечек из макраме. Кроули кажется, что его сейчас стошнит, он чувствует боль, тисками сдавливающую грудь, но… Боже, да в самом деле, у Ази же буквально отец в больнице (дело не в тебе, дружище. Угомонись). — До свидания, милый. — До… — сглотнуть, договорить, уйти. Серьезно, это же не бином Ньютона, Кроули это уже делал. Прощался с ним уже сотню раз, давно пора привыкнуть. — До связи. Он кивает, кивает еще раз и продолжает кивать всю дорогу к машине. Он повторяет это «до связи» у себя в голове снова и снова, меняя интонацию, чтобы слова не звучали так, будто ему прострелили горло. Потом он возвращается в Лондон. (У третьего, кого Кроули любил, были волосы цвета чернил и кожа, как песок на пляже. Он был веселым и злым, носил шелковые галстуки и рубашки с накрахмаленными манжетами и употреблял много кокаина. Очень много кокаина. Они познакомились на киновечере, и он весь состоял из острых граней, как кредитная карта (узкая улыбка, узкие бедра, узкая талия). Он впервые поцеловал Кроули в туалете, в котором тот позже и отрубился, и потрахались они тоже в этом туалете, и все было слишком горячо и в то же время слишком жестко. Но в хорошем смысле. В очень, блять, хорошем смысле (Кроули было двадцать два). Третий, кого Кроули любил, был богат, чересчур богат, и слушал Pulp, и говорил Кроули, что их сколотые края совпадают и что это прекрасно, и что Кроули прекрасен тоже. На этот раз Кроули стоило бы уже поумнеть. Реально стоило бы). Ази остается в Хартлпуле почти на две недели. Кроули знает это, потому что Ази пишет ему о последних новостях и звонит, когда есть возможность (а есть она нечасто, учитывая, что вокруг ошивается вся его семья). Ази возвращается в Лондон около восьми вечера во вторник. Кроули знает это, потому что обнаруживает его у себя на пороге (Кроули убивает время за просмотром обучающих кондитерских видео, параллельно… ну окей, да, параллельно с этим убираясь в квартире. Совсем слегка, повседневно так, не разрушая свой образ крутого парня. Это тонкая наука, почти как в этих кондитерских видео, которые он смотрит). Кроули никогда не фанател по десертам, он вообще не особо любит сладкое, но думает, что, может, стоит попробовать приготовить что-то такое, просто чтобы понять, на что он способен. Чтобы понять, сможет ли он правильно смешать масло и сахар, сможет ли заставить Ази причмокнуть губами, прикрыть глаза и пробормотать «ох, дорогой, это так вкусно» перед тем, как Кроули слижет сахарную пудру у него с губ. Когда раздается звонок в дверь, Кроули тут же запихивает швабру куда подальше. За дверью, крайне измотанный, ждет мужчина его мечты. — Можно войти? — Да, — Кроули хотелось бы выглядеть сейчас менее обтрепанным по краям, и вообще он жалеет, что не побрился утром и не надел футболку поприличнее — но что уж теперь, поздно. — Боже, разумеется. Проходи. Ази оглядывается в квартире, будто видит ее впервые, будто она новая. — Я сначала отвез домой вещи, но потом сразу поехал сюда. Надеюсь, я тебе не помешаю. Надо было сначала позвонить, — он не присаживается, даже не снимает плащ. — Папа уже дома, уже два дня как. Ему намного лучше. — Это, эм, хорошо. Рад слышать. Ты хочешь… — Кроули особо нечего предложить в плане еды, зато у него есть пара бутылок сносного вина. — Я могу тебе что-нибудь приготовить? Или заказать? Что хочешь. — Я хочу, чтобы ты закрыл жалюзи. У Кроули пересыхает во рту. Сердце, возможно, перестает биться (но очень так повседневно, вполне круто). — Хорошо. — Две недели сплошных больниц, — бормочет Ази (в то время как Кроули пытается в спешке не сорвать жалюзи со стены). — Я хочу почувствовать что-нибудь, что угодно, кроме… Это все, что он успевает произнести, прежде чем Кроули (разобравшись, наконец, с ебучими жалюзи) притягивает его в объятия и приникает к его губам, неразборчиво вставляя «блять, блять, блять» между лихорадочными поцелуями. — Я хочу, чтобы ты снял футболку, — говорит Ази, уткнувшись в шею Кроули. — Да, хорошо, — Кроули пытается отстраниться, чтобы снять футболку через голову, но Ази не дает ему пошевелиться, проводит губами вдоль линии челюсти. — И еще я хочу, чтобы ты лег на кровать. — А ты много хочешь, да? — Да, — выдыхает Ази, когда Кроули бедром раздвигает его ноги, потирается о проступающий в брюках твердый член (я сделал это с тобой, это из-за меня, потому что ты хочешь меня…) — Да, очень. Они добираются до постели — практически. Кроули укладывает Ази на край кровати и склоняется над ним, стоя на полу. Втрахивает его в матрас, закинув его ногу себе на плечо, чувствуя, как со лба капает пот. Боже, дьявол, кто бы там, блять, ни слушал — Ази сейчас выглядит так превосходно с этими его широко распахнутыми кобальтово-синими глазами. Кроули оставляет влажные поцелуи на его ключицах и горле (не оставляй засосы, никогда), пока не добирается до идеальных розовых губ, и они целуются так долго, что Кроули по сути забывает, что они еще и занимаются сексом, забывает обо всем, кроме своего языка у Авери во рту. — Эм, милый, если ты не будешь двигаться… — Сука, да, точно… Так продолжается какое-то время. С паузами и новыми толчками. С ненасытными руками Кроули, его изголодавшимися губами и полной неспособностью решить, чего он хочет больше. Кажется, время течет медленно, словно капающий с ложки мед, и когда Кроули наконец кончает (положив обе руки Ази на щеки), то кажется, будто это не закончится никогда, просто не может закончиться, что возбуждение никуда не уйдет и он продолжит трахать Ази, снова и снова доводя его до края, и блять да вот так ты такой ПОТРЯСАЮЩИЙ кончи для меня кончи для меня прошу… Но это все же заканчивается. Человеческая физиология и все дела. После того, как Кроули разбирается с презервативом (после того, как он вылизывает Ази дочиста, а тот стонет и в конце концов просит «достаточно, милый»), им как-то удается забраться на кровать и растянуться на ней в объятиях друг друга. Кроули устраивает влажную и потяжелевшую голову на груди у Ази, и тот перебирает пальцами его волосы (это как нож, настолько острый, что может проскользнуть меж ребер, а вы и не заметите. Ази уже знает все его слабые места. Он слишком, слишком опасен). Кроули не хочет спрашивать, но вопрос обжигает губы. — Что мы будем делать теперь? — (как долго я могу быть с тобой? Сколько у меня времени?) Ази продолжает гладить его по волосам, уверенно и мягко. — Я… не знаю. Я не думал, что мне когда-нибудь понадобится план на этот случай. Я никогда… Он замолкает. А Кроули практикуется — жить в настоящем. Быть в моменте. Фокусируется на ногтях, легко царапающих кожу его головы, на сердцебиении под ухом. Это старое упражнение, которому научила его Пеппер: сколько вещей ты можешь увидеть, услышать, унюхать (кроме кожи, кожи и еще раз кожи)? Сколько вещей ты можешь почувствовать? На сколько кусочков может разлететься твое сердце, чтобы остаться видимым невооруженным глазом? Что меньше, осколок или щепка? — Куда ты теперь, какие планы? — спрашивает Кроули вместо этого. — До Рождества я буду здесь. Сыграю в благотворительной пьесе, той, в Национальном театре. Немного пройдусь по вечерним шоу. И еще там… пара дел для фонда, ну, ты понял, — Ази медленно дышит. Кроули чувствует его дыхание у себя в волосах. — А ты где будешь? — Сначала немного побуду здесь, потом несколько конвенций в Европе, — Кроули в голову приходит нереально тупая мысль, он жалеет о ней еще до того, как вообще открывает рот: — Может, я поделюсь с тобой своим календарем? Тогда ты смог бы… если захочешь… — Правда? — Конечно. В смысле… — круто, повседневно, вообще ничего особенного. — Если хочешь. Ази продолжает гладить его по волосам, будто гипнотизируя. Кроули это убаюкивает, кажется, будто он в океане. Покачивается в каноэ на мягких волнах, зеленая вода кишит медузами, а в руке он сжимает чужую теплую ладонь. — Тебе будет этого недостаточно, — внезапно говорит Ази (его рука замирает. Лодка раскачивается на ебучих волнах). — Не будет, — Кроули не знает, как у него получаются эти слова, но получаются они мгновенно. Они поднимаются из груди в горло, а потом выливаются с языка, будто десятилетиями только и ждали этого момента. Этого достаточно. Тебя достаточно. Мне хватит обрезков тебя, крошек тебя, я приму все что угодно, все, что ты мне дашь (блять, наверное, ему пора поговорить с Пеппер). — Как такое может быть? Когда Кроули поднимает голову, то видит, как посерело у Ази лицо. Потому что это ты. (Кроули не произносит этого вслух, сматывает мысль обратно. Возможно, ему нужен режиссер его собственной жизни. «Попридержи влюбленность, Энтони, она расплескивается во все стороны»). — Пойми, мы не должны все прояснять сейчас. В любом случае, что-то такое — любые отношения — это непросто, верно? С нашим расписанием и так далее. Так пускай тогда все идет, как идет. Разберемся по пути. (Потом тебе будет больно… Блять, Бизз, заткнись нахуй, никто не просил тебя вмешиваться). — Мы можем не спешить. У тебя есть правила — ты не хочешь публичности. Окей, мы будем осторожны. Мы… мы все равно можем продолжать, как раньше. Мы просто будем осторожны. — И ты бы… согласился на такое? Как будто Ази вообще нужно об этом спрашивать. Кроули целует его, потом целует еще раз. Он легко поддается зависимостям. — У меня не было выбора, когда я… ну, ты понял. Сделал каминг-аут или типа того. Хотя… пистолет к виску мне тоже никто не приставлял. Я просто был слишком тупым, не мог не пустить все по пизде капитально. Феерично, я бы сказал. — Энтони, я не позволю тебе просто… — Нет, перестань. Я знаю, что это правда. И я пытаюсь сказать тебе… Я ни за что не отобрал бы у тебя этот выбор. Никогда. Все в твоих руках, ангел. Это тоже правда. Кроули не стал бы забирать у Ази контроль над ситуацией, он бы скорее умер. Но это проще сказать, чем сделать, как и вообще большую часть херни, которую Кроули несет. Как большую часть херни, которую Кроули творит. — Если Трейси продолжит в этом участвовать, я не думаю, что кто-то что-то заподозрит. — Ага, — это отдельная тема, с которой Кроули придется свыкнуться, нахуй так жить. Но он правда верит в то, что недавно сказал. Вот этого, этих украденных у мира моментов — их будет достаточно. — Мы будем осторожны, — Ази наклоняется и целует его так нежно, что это больше похоже на дуновение воздуха. Щеки Кроули покрываются румянцем. Его обессиленный член слегка дергается в отважном, но тщетном порыве. — Что, уже на самом деле третий час ночи? Ох, черт. Полагаю… Пожалуйста, не говори этого. — …Полагаю, я лучше пойду. Пока не… Нехорошо получится, если кто-то увидит, как я выхожу из твоего дома утром, правда ведь? Это может… навести на мысли. У Кроули во рту возникает какое-то неприятное ощущение, будто аллергическая реакция. В горле пересыхает и жжется. — Хорошо. — Пообедаем завтра? Или, м-м, хочешь посмотреть фильм? Или… — Конечно, ангел, — говорить становится все труднее, и Кроули не понимает, из-за чего. — Тогда позвони мне. Дай знать. Ази выталкивает себя из кровати и забирает с собой все тепло. (У четвертого, кого Кроули любил, были волосы цвета грозового облака и кожа, как выглаженная простынь. Он был веселым и злым, а еще художником — так что Кроули с самого начала был в полной жопе. Он создавал скульптуры из глины и проволоки, располагал трастовым фондом размером с Тауэрский мост и весь состоял из острых граней, как клык, пробивающий сонную артерию (подведенные глаза, сильные руки, вспыльчивый характер). Он впервые поцеловал Кроули во время грозы, как в каком-то богемском клише, и его губы были на вкус, как электричество и магнитный север. Их первое свидание длилось семьдесят два часа. Кроули было двадцать восемь (Люку было тридцать два). И боже, порой они дрались, как дворовые псы, а порой трахались на всех доступных поверхностях у Кроули в квартире, и порой не ложились спать несколько ночей подряд — измотанные, влюбленные, прерывистые, как стаккато, от радости этой любви. Четвертый, кого Кроули любил, познакомил его с людьми, познакомил с музыкой, познакомил с чувствами, впечатлениями (рисками), которых он не испытывал раньше. Четвертый, кого Кроули любил, ронял за собой сердца, как лепестки роз, говорил гадости просто потому, что мог, не раз имел сложности с законом и считал себя этаким страшным и безумным лордом Байроном — насколько им вообще можно было быть в узких джинсах и шипованных ботинках. Он слушал немецкие и французские группы, о которых Кроули никогда раньше не слышал, а еще он знал андеграудных художников и всегда попадал на самые лучшие вечеринки, а еще он говорил Кроули, что их сколотые края совпадают и что это прекрасно. И что Кроули прекрасен тоже (и какое-то время, какое-то время, так и было). И Кроули любил его. Вы́резал бы ради него из груди сердце и преподнес бы его в чайной чашке, наполненной кровью. И Кроули знал, что ничто и никогда больше не будет чувствоваться так, ничто не причинит ему столько прекрасной боли, ничто не сравнится с этим. И многие-многие годы так и было). Интерес публики к нему усиливается, когда на смену осени приходит зима. Кроули едет в Берлин, едет в Эдинбург, едет в Мадрид. Дает интервью для GQ, в кожаных штанах и солнечных очках фотографируется для обложки под заголовком «Блудный сын» (уф, мама с папой будут в восторге). Кроули начинают то и дело останавливать на улице, люди в метро просят у него автограф. В октябре он летит в Нью-Йорк, где встречается с Ази и Анафемой для фотосессии в Vanity, мать его, Fair. Он не виделся с Ази три недели, и сначала они дурачатся с Энни Лейбовиц на каком-то туманном лугу, а потом возвращаются в гостиницу и занимаются опасным для здоровья неистовым сексом в душе; чуть не поскальзываются в ванне, руки Ази съезжают по скользкой плитке, пока Кроули трахает его, уткнувшись лицом ему между лопаток и тяжело выдыхая три недели разлуки. — Ох, блять, сука, о боже мой, блять… Обжигающее тепло, густой пар и боль в груди — Кроули едва не теряет сознание, когда наконец кончает. Я хочу просыпаться рядом с тобой, думает он пару часов спустя, наблюдая, как Ази застегивает рубашку, поправляет волосы, вызывает такси. Я не хочу, чтобы ты уходил тайком посреди ночи. Я хочу держать тебя за руку за столиком в кафе, и пусть ебучие папарацци фотографируют сколько влезет. Я хочу просыпаться рядом с тобой и оставаться в нашей кровати. Я хочу готовить для тебя завтрак, ставить чайник, молча смотреть в окно на кухне, пока ты спишь. Когда Ази целует его на прощание, руки Кроули все еще пахнут его кожей и спермой (я хочу просыпаться рядом с тобой). Кроули отправляется на конвенцию в Дейтон, а потом в Луисвилл и в Мемфис. Он раздает автографы, позирует для фото с фанатами, отвечает на вопросы во время панельных дискуссий. Говорит о грядущем сезоне. Говорит о своих коллегах по съемкам. Очень много говорит об Авери Фелле. (— Да, я в курсе, что про нас пишут эти рассказы. Это все… очень лестно. Ну, я предполагаю, что они лестные. Сам я не читал, но хотелось бы надеяться, что если уж кто-то пишет про тебя порно-рассказы, то ты в них хотя бы хорош. — Вы испытываете дискомфорт по этому поводу? — спрашивает девушка с микрофоном. — Нет, если это приносит радость тем, кто в этом участвует. Ха, ну, в смысле, не то чтобы я собирался их читать, но… если для кого-то это повод собраться вместе и творить, то это безумно круто. Меня это не беспокоит. И это же все равно выдумки, верно? Само собой, у Авери, эм, есть его замечательная партнерша, а у меня есть… подборка романтических комедий на Нетфликсе и пара ведер мороженого. К тому же, мы с ним коллеги. Друзья. В конце концов, ну — ему даже повезло. В зале смеются. Тем вечером Кроули возвращается в гостиницу и прижимает к лицу подушку, чтобы прокричаться максимально громко и не потревожить соседей. Когда чуть позже он звонит Ази и тот спрашивает, как у него дела, Кроули отвечает: «Отлично. Очень устал, но все отлично». Он не говорит: «Мое сердце разбивается на кусочки. Почему оно разбивается? Ведь сейчас у меня есть ты, и порой у меня есть возможность прикоснуться к тебе, есть возможность сказать, что я люблю тебя, когда я в силах выдавить эти слова. Почему мне не кажется, что это счастливый финал?» — Я соскучился, — говорит Ази тихо. — До Лондона еще десять дней. — Десять дней, — повторяет Кроули и снова чувствует в горле лопату). Стремительно приближается пора рождественских праздников, гирлянды висят на окнах, обвивают столбы. Улицы блестят от дождя, и Кроули, будучи хладнокровной рептилией, надевает десять слоев одежды всякий раз, как приходится выходить из дома. Трудно выглядеть круто, когда на тебе клетчатая рубашка. Но он не собирается сдаваться. Куда бы он ни пошел, повсюду играет рождественская музыка. Ему даже кажется, что кто-то его проклял (если только играет не The Pogues. Fairytale of New York — охуительная песня, ее можно вкалывать внутривенно). — Что делаешь на праздники? — спрашивает он Ази по телефону. Кроули уже вернулся в Лондон, лежит в кровати, а рядом на тумбочке остывает кружка с чаем. Ази же съебался в Уэльс на какую-то благотворительную хуету, но в этот раз Кроули хотя бы не надо напрягаться из-за разницы во времени. Он спрашивает о праздниках чисто из любопытства, ничего особо не ожидая от ответа. Он уж точно не рассчитывает, что Ази планирует провести время с ним и превратить это в типичный сюжет приторного рождественского фильма. Просто он хочет быть в курсе. Знать обо всех «где» и «когда» в существовании Ази. В его жизни без Кроули. — Мы все собираемся дома, встретим Рождество с папой. Это Сара предложила. Будет, скорее всего… ну, честно говоря, полный хаос. Просто кошмар. — Не сдерживайся, давай, расскажи мне, что ты на самом деле думаешь. — Не искушай меня. Ты после этого перестанешь со мной общаться. Кроули смеется. — Вот уж не знаю. Ты, вообще-то, очаровашка, когда злишься. Ази вздыхает. — Ничего очаровательного. Муж Сары и наш отец… не сказать, что они прямо лучшие друзья. Они оба окажутся в больнице — или в тюрьме — меньше, чем за неделю. — Боже, звучит… проблематично. — Наверняка так и будет. Ну, хотя бы Трейси тоже едет, она прекрасно улаживает конфликты, — Ази ненадолго замолкает. Где-то вдалеке Кроули слышит кусочек Fairytale of New York. А может, эта песня просто уже навсегда поселилась у него в голове. — Я хотел спросить… у тебя есть планы на Новый год? Кроули чувствует привкус крови во рту. Может, это ему просто чудится, а может, он только что откусил кончик языка. — На Новый год, — повторяет он, как идиот. — Да. Я к тому моменту уже вернусь в Лондон. Мы могли бы выпить вместе, поужинать. У меня еще нет планов, а Трейси уедет в Нью-Йорк с подругами. Что думаешь? Кроули не особо праздновал Новый год последние… лет десять, честно говоря. В этом дне есть что-то такое — избыточное и суетливое, вся эта паника, что прошел еще целый год, а ты так и остался прежним пиздюком, — и Кроули это раньше доставляло много проблем. Ментальных. И химических тоже. Но при мысли о том, что рядом будет Авери Фелл — даже если нельзя будет к нему прикоснуться, пока не задернуты все шторы и не заперты двери… — Да, конечно, — Кроули крут и повседневен и вовсе не похож на взорвавшуюся звезду, по форме смутно напоминающую человека. — Отлично. — Замечательно. И это правда, правда замечательно. (— Я думаю, ты осознанно делаешь выборы, которые не нарушают твоего токсичного представления о себе. Еб твою мать, Пеппер, не сдерживайся. Давай, расскажи мне, что ты на самом деле думаешь. Пеппер не дает Кроули и одного блядского слова вставить, просто начинает перечислять на пальцах все его проебы. — Ты влюбляешься в человека, который — по крайней мере, изначально — не может быть с тобой. Потом ты вступаешь в отношения, в которых все правила устанавливает другой человек, и говоришь себе, что это больше, чем ты заслужил. — Ага. И? — И это усиливает нарратив твоей никчемности, — Пеппер трижды постукивает ручкой по блокноту. — И если когда-то эти отношения закончатся, ты сможешь просто сказать себе, что был недостоин того, чтобы остаться с ним. Что думаешь по этому поводу? — Звучит… — господи, сколько еще сеансов Кроули должен вынести? Наверняка если бы Пеппер стоила тех бешеных денег, которые Бизз ей со скрипом платят, она уже давно бы его починила. Разве у нее нет волшебной палочки, которой можно провести над его стукнутой головой? — В общем-то, это похоже на правду. — Думаешь, ты это заслужил? — Ну. Типа. Я ведь натворил… дел. Совершил кучу ужасных ошибок тогда, в… блять, ну ты ж меня знаешь. Ты знаешь, что я сделал. — И теперь ты будешь линчевать себя за это — как долго? Сколько еще лет это будет продолжаться, прежде чем ты почувствуешь, что заслужил прощение? — Ты не понимаешь, — Кроули приходится откашляться. — Не… непрощаемый, да? Непрощаемый. Это про меня.) В общем, Пеппер это не нравится. Но когда ей вообще нравилось хоть что-то, что Кроули делал, хоть одно принятое им решение? Но правда в том, что, к сожалению, Кроули все медленнее и медленнее уклоняется от самых метких ее реплик. Иногда после сеанса, во время пробежки, он вынужден прокручивать в голове их диалоги. Иногда он вынужден лежать на диване и всеми силами пытаться подавить последние шестьдесят минут своей жизни. Но чаще всего он… задумывается. А это никогда, совсем никогда не доводит до добра. Под влиянием голоса Пеппер, эхом звенящего в его пустом черепе, Кроули сначала решает провести Рождество в одиночестве. Но потом он задумывается на этот счет получше. Праздники для него не так уж много значат, и не то чтобы родители хотят, чтобы он приехал их навестить, но… Но уже почти Рождество. И он влюблен. Нет смысла пытаться объяснить извилистые пути его извилистых мыслей, но, короче говоря, он абсолютно слетает с катушек и приглашает на ужин Бизз. И хотя они реагируют на это приглашение без энтузиазма (а по правде сказать, с некоторой враждебностью) — они его все-таки принимают. Кроули смотрит пару видео на ютубе (прости, Джада), и ему даже в самом деле удается правильно запечь мясо — с подливкой, и с пастернаком, и с брюссельской капустой, и с йоркширским пудингом. Это не первый визит Бизз к нему домой, но первый раз, когда Кроули приглашает их не по работе. Они пристально наблюдают, как он вытаскивает мясо из духовки, и хмурятся так, будто он угрожает убийством их любимой бабуле. — С каких пор ты возомнил себя ебаным Гордоном Рамзи? Кроули едва не пробивает головой потолок. — Никогда больше не произноси его имя в этом доме. В этом доме мы любим только одного Шеф-Повара, и этот садистский ублюдок, маленький лорд Фуантлерой, чтоб его, — не тот Шеф-Повар, которого мы любим. — Эм… — Бизз почти что теряют дар речи, впервые в жизни. Они явно были не в курсе всей глубины чувств Кроули по отношению к Гордону Рамзи. — Да, э-э… шеф. Ну хотя бы мясо оказывается вкусным. А беседа — интересной. — Мне тут кое-что нажужжали, знаешь, — ужин окончен, тарелки вымыты, и Бизз угрюмо разглядывают бокал яблочного детского шампанского. — Нажужжали, Бизз? Бз-з-з. От неминуемой смерти Кроули спасает только то, что Бизз не владеют телекинезом. — Тебе интересно послушать или нет? Да, нажужжали. По поводу последнего сезона. По поводу… тебя, если хочешь знать. Эти слова самую малость прилетают, как пощечина (впрочем, в хорошем смысле, игриво так). — По поводу — меня? Но… — Не то чтобы твоему напарнику не досталось восторженных отзывов, конечно, и все такое. Но только я слышали… разговоры. И раз уж сезон наград на подходе, я подумали, что надо дать тебе время подготовиться. — Подготовиться… — Кроули все еще не может понять, каким боком приложить эти слова к себе. — Подготовиться к номинации. — Ну, сериал уже номинировали раньше, это не… — Да не сериал, а тебя, идиот. И снова Кроули не может сопоставить слова и их значение. Типа… тут наверняка что-то не так, какая-то хитрость или, может… какая-то издевка, может, над ним подшутили. От Бизз точно можно ожидать. — Меня. — Забей. Лучше бы я вообще об этом не заикались. Надо было сначала подготовить карточки с картинками и перчаточные куклы. Может, так до тебя бы дошло. — Ты думаешь, меня могут на что-то номинировать? — ну вот, ура, шестеренки крутятся, дело двигается с мертвой точки. — За «Чернокнижника»? Меня? Бизз адресуют ему язвительный взгляд. — Нет, блин, муравьеда. Ну о ком еще я могу говорить, а? Кроули никогда раньше не номинировали. Ни на что. Те фильмы, в которых он снимался в начале, были больше попсовыми, чем получившими признание критиков (и его родители никогда не перестанут ему это припоминать). Вокруг «Струн» в свое время поднялся шум, поговаривали даже об «Оскаре», но он вышел в такое время, что ближе к делу все о нем как-то подзабыли, и с тех пор Кроули в основном снимался в фильмах, где предлагали самый большой гонорар (чтобы спустить его на дурные вещи). Блять, он сейчас расплачется. — Ты правда думаешь, что… — Все, на этот вопрос я больше не отвечаю. Я уже обо всем жалею. А теперь налей мне еще сока, или что это такое, и давай обсирать твоих соперников. Каким-то чудом Кроули удается пережить рождественский ужин с Бизз (Новый год — совсем другая история. До нее мы еще дойдем. Только… держитесь крепче). Ази возвращается в Лондон. Приезжает к Кроули. Кроули закрывает жалюзи, плотно, уютно и безопасно, и в ту же секунду Ази прижимает его к стене. Они все целуются, и целуются, и целуются; Кроули запускает руки под рубашку Ази, цепляется губами за его горло, толкается бедрами ему навстречу, пока не становится слишком тесно и неудобно — тогда им приходится срочно найти какую-нибудь мягкую горизонтальную поверхность. После, когда они уже привели себя в порядок и переоделись, а сердцебиение чуть замедлилось, Ази дарит Кроули рождественский подарок. Точнее — еще один подарок. Это неебически редкий коллекционный комплект пластинок Velvet Underground (вот это он дает, гад, неужели там и Another View есть? Где он вообще, блять, ее достал?). Кроули внезапно испытывает множество разнообразных сожалений по поводу собственного подарка для Ази. В следующем году надо будет постараться получше (о нет. Еб твою мать, немедленно вырви эту мысль с корнем, ты, долбоеб влюбленный). — Ты подарил мне… — Ази разрывает упаковочную бумагу. — «Кое-что о розах»? — На DVD, — Кроули улыбается, как настоящее чудовище. — Вот, видишь? Я оставил автограф. — Ты настоящее чудовище, — (ох, отлично, Кроули удалось донести до него эту мысль). — Я так понял, ты большой фанат. — Да, премного благодарствую. Коллекционный экземпляр, я уверен. — Подлинная реликвия Энтони Кроули. — Пожалуй, стоит добавить ее к моему алтарю, а? — Уж наверняка, — Кроули мог бы продолжать вечно, мог бы всю ночь напролет перекидываться с Ази идиотскими репликами. Лучше этого только возможность прикасаться к нему, целовать его, заставлять его смеяться и смотреть, как он наслаждается неприлично роскошными десертами. Кстати об этом: — Хочешь пойти поужинать куда-нибудь? Ази хочет. Поэтому они так и делают. Они добираются до места длинным обходным путем (ресторан, где подают тáпас, Ази давно хотел там побывать. Кроули смотрит, как он ест патáтас брáвас, и его любовные муки только усиливаются). Они распивают бутылку вина, а у Кроули в последнее время переносимость алкоголя хуевая (он стал сильно меньше употреблять), так что очертания ресторана становятся восхитительно мягкими и светлыми. Кроули кажется, будто он весь состоит из теплой воды, зачерпнутой в ладони и переливающейся через край. — Перестань, — бормочет Ази, промакивая губы салфеткой. — Что перестать? — Так смотреть. Это… — Да-с-с? — Кроули приподнимает бровь. — Наводит на мысли. — Серьезно? Может, расскажешь, на какие именно? Ази закатывает глаза, но с такой блядской нежностью, что Кроули чувствует ее у себя в позвоночнике. Он любит этого человека. Он ебать как сильно его любит. Ему хочется говорить об этом вслух, а не только шептать глубокой ночью, уткнувшись в кожу Ази губами. — Я потом тебе скажу. Если что-нибудь придет в голову. — Подумаю, что можно сделать, чтобы освежить тебе память. Официантка просит автографы у них обоих (очень мило и смущенно, так что все в порядке). Они уже ходили вместе по ресторанам раньше, в этом нет ничего необычного. Ничего… неуместного. Когда вино заканчивается, а на тарелках Ази не остается ни крошки, они решают вернуться к Кроули в квартиру. И снова идут длинной дорогой. Мир блестит после дождя, но небо ясное и темное, все в звездах, будто скатерть, на которую просыпали соль. На улицах пока не многолюдно (хотя еще только десять вечера, и этот же район погрузится в хаос, когда люди выйдут из домов отмечать). Кроули старается не слишком очевидно пялиться на человека, идущего рядом с ним, старается, чтобы любовь не текла кровавыми слезами из уголков его глаз при каждом взгляде. Но ему это явно не удается, потому что Ази толкает его локтем, широко улыбаясь, и Кроули толкает его в ответ, и повсюду все еще висят оставшиеся с Рождества гирлянды, но сердце Кроули сияет ярче любой из них. Они заходят в переулок, чтобы срезать путь до одной из главных городских улиц. В нем темно и тихо, и они совсем одни. Ази снова его толкает. — Ты, — говорит он. Шлепанье ботинок по мокрому асфальту — единственное, что нарушает тишину помимо его голоса. — Что? — Ты на меня так смотришь, будто… Кроули останавливается. Смотрит на Ази в темноте. — Будто что? — Как будто ты… — Ази облизывает губы, и Кроули вынужден уставиться на них, просто ничего не может с собой поделать. — Как будто ты хочешь… Кроули прижимает его к кирпичной стене, и Ази громко вздыхает и притягивает его за волосы ближе, пока они не начинают целоваться (тупо, тупо, как же это, блять, тупо). Потому что открывается дверь. Ну разумеется. Разумеется, открывается дверь. Полоса света прорезает темноту. — Извините, что прерываю интимный момент, но… — наружу выходит какая-то работница ресторана с мешком мусора в руках. И Кроули в панике (тупо, ну как же тупо) резко поворачивает голову в ее сторону. — Вот черт, ты же Энтони Кроули. (Нужно было вжать голову в плечи и стремительно скрыться в противоположном, блять, направлении. Вообще не нужно было срезать через переулок, не нужно было тянуть руки к мягкому твидовому пальто Ази…) — Следи нахуй, блять, за языком, дружище, — Кроули толкает Ази спиной к стене, выделяя голосом ругательства и надеясь утопить в них панику. — Кроули… — Невыносимый уебок. А ты не лезь не в своей дело, эй! Женщина достает телефон, и Кроули стремительно закрывает Ази собой, принимая вспышку камеры прямо в лицо. Единственный выход — это идти напролом, поэтому Кроули подходит к ней ближе, изо всех сил стараясь выглядеть наебенившимся в дрова и абсолютно неадекватным (по крайней мере одно из этого сейчас правда). — А ну удали эту ебаную фотку сейчас же, или с тобой свяжется мой адвокат… — Только тронь меня, и я вызову полицию, скажу им, что ты напал на своего приятеля, который там стоит, — женщина не сдает позиций, но заглядывает Кроули через плечо. — Вы в порядке? — Вы оба, идите-ка просто… нахуй, — Кроули уносится прочь и продолжает нестись — он все идет и идет, вероятно, проходит мимо своего дома, он сам не в курсе. Он не в курсе, сколько времени проходит прежде, чем он останавливается и вынужденно протягивает руку, чтобы опереться на ближайшее здание. Люди выходят из домов праздновать. Заполняют улицы, ведут обратный отсчет от десяти, целуются. Играет музыка, повсюду огни и блестки, а Кроули кажется, что мир никогда не был темнее и что его сердце никогда не перестанет биться (боже, это, пожалуй, вообще хуже всего). Он должен добраться до дома. Обязан. И каким-то образом он в конце концов оказывается у себя на пороге, в своей кровати. Он не спит, но и на звонки тоже не отвечает. А на следующее утро видит четыре пропущенных от Бизз, два от мамы и восемь — от Ази (который записан у него в контактах как «Ангел»). Главной новостью на TMZ этим утром становится: «Безумный Новый год Энтони Кроули: знаменитый плохиш уходит в загул и нападает на своего напарника по «Чернокнижнику»!». Ебать спасибо, блять. В новости попадает именно это. В новости не попадает вкус Темпранилло на губах Ази, или влажная кирпичная стена, к которой он прижат спиной, или ослепительный свет бессознательного обожания, исходящий от Кроули. В новости попадет то, что Кроули — неуравновешенный уебок, как, блять, и обычно (он готов уверовать в любую религию и зажечь все в мире свечи в благодарность любому богу, которому не похуй на такие вещи, который позаботился, чтобы имя Ази не звучало в заголовках). Они встречаются с Ази в парке Виктория (Ази все звонит и звонит ему, и в итоге Кроули берет трубку). Посреди парка стоит беседка, и сейчас, утром первого января, вокруг практически никого нет. Ази ждет его внутри, когда Кроули приходит, полубольной от бессонной ночи и тоски. — Почему ты не отвечал? — сразу спрашивает Ази. Вокруг глаз у него фиолетовые круги, будто два синяка. — На мои звонки? Вчера вечером… Кроули пожимает плечами. Он думал, что готов к этому разговору, но при виде Ази горло сжимается так сильно, что говорить становится невозможно. — Я, я видел заголовки, — продолжает Ази. — Габриэль сразу же со мной связался. Мы собираемся… сделать заявление. Кроули выдыхает через нос, пытается вообразить самые ужасные слова, которые могут за этим последовать. — Мы скажем, что мы с тобой поссорились — что мы оба много выпили… и никто ни на кого не нападал! О господи. Меня нет на фотографии, там ничего не видно… — Оу, — Кроули кивает. — Такое заявление. — Да, такое. Кроули, нельзя же просто… нельзя так делать. Вот так подвергать себя опасности ради меня, вообще не подумав о своей карьере. Просто… только подумай, как это выглядит со стороны. — Мне похуй, как это выглядит, — Кроули так сильно сжимает челюсть, что она вот-вот лопнет, как скрипичная струна. — Я знаю, что это неправда. — Это правда. С меня хватит. — Но журналисты… — Для протокола, — Кроули делает глубокий вдох, видит вспышки алых фейерверков под веками. — Все журналисты могут пойти на огромный гноящийся перекрученный хуй. Пусть говорят про меня, что хотят, мне абсолютно плевать, блять. — Тебе не плевать. Не плевать, потому что ты знаешь, каково это. Что бы ты ни говорил, когда-то ты был таким же, как я. — Это было очень давно. Кроули кажется, что дощатый пол беседки вот-вот треснет у него под ногами. В любой момент он может сделать один неверный шаг и просто провалиться под землю. — Вчера вечером, — Ази предпринимает еще одну попытку, — я не должен был… этого делать. Мне следовало подумать получше. Прости меня. — Не смей извиняться, — скрипит зубами Кроули. — Ты не сделал ничего… — Но это моя вина, это из-за меня нас едва не… — А я говорю, что мне похуй, — у Кроули на глазах выступают слезы, самые настоящие, и он не может их подавить. — Если все это прогорит, если все рухнет… мы можем уйти вместе. — Уйти вместе? Только послушай себя, — Ази качает головой. — Нельзя просто бросить все, ради чего ты работал, закончить карьеру ради… э-э… — Ради чего? Интрижки? Траха? У Кроули нет ответа на этот вопрос, и он чертовски надеется, что у Ази его нет тоже. — Это просто смешно. Я смешон. Понятия не имею, на что я рассчитывал… Надо было подумать получше, я должен был догадаться, что ты не поймешь. Мы слишком разные. — Мы очень похожи, — шипит Кроули и отчаянно хочет в это поверить. — Нет, — Ази закрывает глаза. Кажется, будто расстояние между ними непреодолимо, и все равно Кроули различает фиолетовые венки на его веках. И любит их. И любит его. Возможно, сейчас, на осыпающемся краю всего, что было, Кроули будет любить его вечно. — Больше нет, — Ази облизывает губы. Кроули все еще хочется их поцеловать, даже истекая кровью в парке Виктория. — Все кончено. Я… мне жаль. — Ладно, — Кроули содрогается на этом слове. Но тут ничего уже не поделаешь. Ничего не поделаешь, ему просто нужно — идти дальше, а не то он задохнется. — Ну. Хорошо. Приятной тебе, эм, погодки. Подбородок Ази дрожит, но он упорно смотрит в сторону. И ведь Кроули знал, что так и будет, знал, что это случится. Даже Пеппер его предупреждала, а он все равно оказался не готов. Он вздрагивает и спотыкается, но все же умудряется как-то уйти, не завалившись на землю. А потом он идет и идет, и шагает прямо за край земли. Ну, или шагнул бы. Существуй такая возможность. Поскольку: (У последнего, кого Кроули любил, были волосы цвета дорогой писчей бумаги и кожа мягкая, как лепестки. Он был капризным, а еще он был добрым. Он носил жилеты с галстуками и выглядел, как викторианский денди, извалявшийся в куче подержанных книг. Они встретились на премьерном показе. В последнем, кого Кроули любил, вообще не было острых граней — он был мягким. Он состоял из мягкости, округлостей и нежных пальцев. Он был тем, про кого Кроули никогда бы не подумал, что он ему нужен, пока не оказалось, что ему не нужен никто другой. Они впервые поцеловались для сцены в сериале, Кроули прижимал его к гостиничной двери и чувствовал, как его собственное истощенное сердце дочерна сгорает в грудной клетке. Ему было сорок шесть. Слишком стар для подобных чувств. Но порой он чувствовал себя гораздо старше. Последний, кого Кроули любил, был огненной искрой в стоге сена. Яркими фарами вдалеке на длинной дороге. Маяком на побережье — маяком, который называл Velvet Underground «бибопом» и любил темный шоколад и мясо с кровью, и говорил Кроули… ничего. Он ведь так никогда и не выразил это словами, верно? Хотя однажды, однажды он назвал Кроули «любимым». Ох. И почему-то эта мягкая боль в сердце оказалась самой острой из всех).