Slow Show

(Мягкая посадка: Интермедия)

(И вот мы снова здесь. Но где именно?) Сентябрь, Хартлпул Авери проводит в больнице почти весь день. И почти всю ночь тоже. Отец с относительным постоянством то теряет сознание, то приходит в себя, и вообще не узнает посетителей, но Авери не в силах отойти от его постели. Не в силах оторвать взгляд от его неестественно вздымающейся и опускающейся груди и от аккуратных размеренных пиков на кардиомониторе. Какими им и положено быть. Отец жив. На больничной койке он выглядит намного меньше, чем у Авери в воспоминаниях. Разве не был этот человек великаном? Разве не поднимал он когда-то Авери в воздух и не сажал себе на плечи? Разве не был он горой, топчущейся посреди гостиной, до смерти пугающей любого, кто встанет на ее скалистом пути? Как ему это удавалось, если он настолько тонкокостный и хрупкий, что держится на одних трубочках и проводах? Авери позволяет себе откинуть назад голову, прислоняясь к стене позади невероятно неудобного стула, на котором он примостился. Он закрывает глаза, пытается воскресить в памяти запах листвы. Листвы, свежего воздуха и мыльной воды в ванне (и того, что под ней, и запах кожи Кроули, и то, как Авери не в силах оторвать от него взгляд, не в силах перестать касаться, и так сильно хочет его, так сильно…) Он пытается вспомнить эти мгновения — но все еще слышит писк аппаратов на фоне. Единственное место, где он может сейчас быть, — это здесь. Сара с детьми уехала к отцу домой, и Трейси тоже поехала с ними. Она останется там, чтобы позже Сара могла вернуться в больницу, и господи — Авери не заслуживает Трейси. Никогда не заслуживал. Он думает, не позвонить ли Кроули (он всегда думает о том, не позвонить ли Кроули). Одного его голоса было бы достаточно, чтобы добавить Авери энергии еще на пару часов. Кроули был бы весь из себя такой добрый и саркастичный, и возможно, Авери удалось бы его рассмешить (это как разряд электричества в сердце, каждый раз). Он обводит экран телефона большим пальцем. Это ведь так просто — набрать его номер, спросить, как он добрался домой. Спросить, что он делает: распаковывает ли вещи, возится ли со своими растениями, слушает ли музыку или, может, собирается… сходить куда-нибудь. Сходить туда, где вокруг будут люди более интересные и доступные, чем Авери. Лучшие люди, очевидно. Но Авери не звонит. Вместо этого он спускается в столовую и падает за стол с чашкой чая и черствым коржиком. Он не голоден, но знает, что нужно что-то поесть (какой-то тихий внутренний голосок подгоняет его идти вперед, даже когда сам он не хочет двигаться, какой-то комариный писк инстинкта самосохранения, который сопровождает его уже не одно десятилетие. Наверное, только благодаря ему он и дожил до тридцати. Иногда ему нравится представлять, что это мамин голос). Там его и находит Дэниел. При виде него Авери так пугается, что чуть не падает со стула. — С отцом… с ним что-то… — О боже, нет, прости! С ним все в порядке. Все хорошо. Просто у меня… — Дэниел поднимает руку с термосом. — Перерыв. — Оу, — Авери чуть обмякает на стуле от облегчения и усталости. — Извини, я так перепугался… — Не переживай, на меня все время так реагируют. Именно такой реакции я теперь и жду, — Дэниел присаживается напротив. — Если люди не таращатся на меня в ужасе, меня это крайне возмущает. Авери удается выдавить подобие смешка. Он ставит подбородок на руки и медленно поднимает взгляд, чтобы рассмотреть лицо Дэниела. Дэниел выглядит отлично. Линия челюсти и подбородок чуть обмякли, видны милые морщинки от смеха вокруг глаз и губ. Авери трудно поверить, что когда-то они оба были детьми. И даже лучшими друзьями. Что было время, когда от одного вида Дэниела у него… ну, не суть. Это было в прошлой жизни. — Итак, у тебя все сложилось прекрасно, — говорит Дэниел. — Ну… полагаю, да. Лучше, чем я ожидал. — Я рад. Я знал, что в тебе есть что-то такое, еще тогда. — Ох… эм. Это очень мило с твоей стороны, — Авери чувствует, что краснеет, и выжимает из тела последнюю каплю идиотизма: — Но ты сам-то, только посмотри… хирург. Выходит, ты остался тут? — Старайся не делать вид, что так уж за меня счастлив, — смеется Дэниел. — Нет. Я довольно долго отсутствовал. Учился в университете в Эдинбурге. Пару лет прожил в Штатах. Я вернулся сюда, получается, уже лет восемь назад? Хорошо тут, хорошо. Тут ведь все дешевле, верно? А у меня как раз дети, так что это важно. Не всем же быть богатыми и знаменитыми. — Дети? — у Авери слегка сжимается сердце. Не то чтобы он когда-то сильно хотел детей — хотя он любит своих племянников и прекрасно с ними ладит (покажи им пару фокусов, и они, можно сказать, едят у тебя с рук). Но все равно — куда ж без не пройденных дорог и прочих веселых мысленных спиралей для тех, кому за сорок. — Да, мальчик и девочка. Близнецы, обоим будет пятнадцать в декабре, — у Дэниела загораются глаза, когда он говорит о них. — Сейчас, я просто обязан показать тебе фотки. Мы ездили на Майорку на летних каникулах. Дэниел достает телефон и недолго что-то в нем ищет. Потом поворачивает его экраном к Авери и показывает фотографию счастливого семейства в океане. Обгоревший и улыбающийся Дэниел, волны доходят ему до плеч. Он обнимает за плечи двух веснушчатых рыжих детей (мальчик широко улыбается в камеру, а девочка закатывает глаза, глядя в сторону). Сбоку на фотографии к ним прислоняется мужчина с темно-коричневой кожей и кудрявыми волосами до плеч. На носу у него белеет крем от солнца. — Это мой муж, Рэм. А это Стелла и Тоби. Мы забрали их из приюта, когда им было… три года? Господи. Поверить не могу, что когда-то они были такими маленькими. — Они… просто чудесные. — Ты думаешь? Они тебя обманули, — Дэниел улыбается, убирает телефон. — По большей части, это просто кромешный ужас, но… подростки, что с них взять. А что насчет тебя? Ты женился? — Не прямо… не совсем, нет. Практически. — Это здорово. Я видел ваши совместные фотки в журналах и все такое. Кажется, жизнь бьет ключом. Но ты ведь… счастлив? (— Я люблю тебя, — Кроули стоит в дверном проеме, а Авери стоит под дождем и тонет. — Прости). Ты счастлив? Вот так вопросец, черт побери. Когда Авери кто-нибудь спрашивал об этом в последний раз? Когда он сам себя спрашивал? По какой-то причине этот вопрос сдавливает грудную клетку, холодно и остро. В самый раз, чтобы стало тревожно. — Разумеется! — говорит он поспешно. — Я совершенно… просто на седьмом небе. И подумать не мог, что мне удастся построить карьеру, занимаясь любимым делом. Это заготовленный ответ для интервью, пустые слова. Они оба это понимают. Дэниел кивает ему, а Авери отводит взгляд в сторону. Ты счастлив? Конечно, он счастлив. У него есть все, чего он когда-либо хотел. (— Насколько тонированные у тебя стекла? Можно мне… можно поцеловать тебя?) О большем он и мечтать не мог. Не может. — Не хочу, чтобы это прозвучало неловко, но… — Дэниел чешет в затылке. — Можно тебя кое о чем спросить? — Конечно. Авери не имеет в виду «конечно». Он имеет в виду «ох, блять». Если это по поводу того раза, когда они в последний раз виделись… но нет, это же было так много лет назад, и Авери давно уже пора было проработать тот случай, но он этого не сделал, и теперь он сидит напротив того самого человека и… — Точнее, попросить. Ты мог бы… оставить автограф вот тут? — Дэниел достает лист бумаги и ручку. — Для Рэма? Он огромный фанат «Чернокнижника». Когда он узнал, что мы с тобой вместе учились в школе, он чуть не умер. Оу. — Да. Разумеется. С удовольствием. — Жаль, что у меня нет ничего получше листка бумаги… У нас дома есть бокс-сет первого сезона, но это не то, что я обычно ношу с собой на работу. — Ха-ха, ну да, это вряд ли. Что ж, передай ему, что я рад, что ему нравится сериал. Очень приятно это слышать, — снова, снова пустые слова. Ничего страшного. Он просто продолжит повторять их, сыпать ими, как скорлупой от фисташек. У него все отлично. Все просто супер-пупер. Он счастлив. Авери пишет пару фраз для мужа Дэниела, и они пожимают друг другу руки, а потом Дэниел возвращается на смену. Авери заходит в палату к отцу, затем встречается с Сарой и бродит по коридорам больницы до тех пор, пока не заканчиваются приемные часы, а сам он не выматывается настолько, что едва волочит ноги (запинается и чуть не падает по пути к машине). Уже у отца дома он садится пить чай с Трейси и избегает разговоров на темы, которых не следовало бы избегать. В конце концов он сдается и отправляет сообщение. У папы все в порядке, я вернулся домой на ночь. Он размышляет немного, чувствует себя жалким и отправляет еще одно. Спасибо, что поехал со мной сегодня. Хорошо. Глубокий вдох. Еще одно. Я соскучился. Вот так. Не так уж это оказалось и больно, как он представлял. Он чувствует жжение в кончиках пальцев, но эта боль для Авери стала уже фоновым шумом. Песней на радио, на которую можно просто не обращать внимания за рулем. Главное — продолжать идти дальше. Авери счастлив. Ноябрь, Лондон. — Честное слово, если я увижу еще хоть одну «секси-версию» моего персонажа, я выброшусь с балкона. Авери сидит на диване у себя дома и допивает уже второй бокал вина. Он весь день провел на репетиции «Рождественской песни», и теперь говорит с Кроули по телефону добрую половину вечера. В Лондоне почти полночь, и Авери до смерти устал, но он готов вообще не ложиться спать, если это значит, что он сможет слушать ворчание Кроули всю ночь напролет. — Да, я уверен, тебе очень нелегко. В окружении всех этих половозрелых юных созданий… — Боже милостивый… половозрелых? Я вызываю полицию. — Тебе случайно не захотелось поговорить с костюмерами? Я тебя поддержу, милый, если ты хочешь показывать в сериале чуть больше кожи. Всадникам это понравится. — Моя кожа — это не та кожа, которую они захотят показывать. — Я не был бы в этом так уверен, — Авери делает глоток вина, откидывается назад. — В конце концов, это прекрасная кожа. На другом конце провода повисает тишина. — Правда? Авери краснеет. Он сказал это не думая, потому что — да, это прекрасная кожа. Татуировки, шрамы и все остальное, Авери мог бы разглядывать ее часами, гладить ее, проводить по ней ногтями. Он всегда знал, что для него важны физические ощущения, но думал, что это скорее про еду, ткани и все такое. Не про — прикосновения. Телá. Он думал, что просто он так устроен, что не все виды ощущений нравятся ему одинаково сильно. Он не понимал, что это лишь дело вкуса. Потому что теперь, когда он нашел, кого-то, кто ему — эм, по вкусу, — то выяснилось, что от Кроули он так же без ума, как от всего остального. — Где ты сейчас? — спрашивает Авери вместо ответа на последний вопрос. — Сколько там сейчас времени? — Только полдесятого. Но я уже так заебался. Думал, этот день никогда не кончится. Я должен был пойти выпить с ребятами, но мне удалось от них ускользнуть. Завалился в кровать, как только закрыл дверь, и с тех пор лежу без движения. — Ах. Ты, безусловно, это заслужил. — А ты как? Замышляешь что-нибудь нехорошее? — Как тебе не стыдно. — Замышляешь хорошее, значит? Множество — добрых дел? — Само собой, — Авери растягивает губы в беспомощной улыбке. — Нет покоя… э-э, добру, я полагаю. Кроули хрипло смеется в ответ на эту довольно неуклюжую реплику, но Авери не против. Ему очень нравится смех Кроули. Снисходительный, прокуренный и всегда добрый. Когда ему удается рассмешить Кроули, это становится лучшим моментом за… да пожалуй, почти за все его дни. Авери по-беличьи прячет эти моменты на зиму, как желуди; чтобы потом можно было подпитываться ими долгую, долгую зиму. — Ну что ж, не делай того, чего я бы не сделал. — Это довольно короткий список, дорогой. — Тоже верно, — наступает короткая, многозначительная пауза. Авери слышит, как Кроули сглатывает. — Ты… эм. Скучаешь по мне? Да, да, господи, да. — Возможно, — отвечает Авери с болезненной небрежностью. Тогда как на самом деле он хочет сказать: «Не знакомься еще с кем-нибудь. Пока что. Ты и твои черные кожаные куртки, твой хрустально четкий профиль — ты великолепен, и видит бог, многие тебя хотят. Видит бог, я тоже тебя хочу, и я никогда не попытался бы остановить тебя, я бы не стал, но… если бы ты только мог остаться со мной еще ненадолго. Подождать еще немного прежде, чем ты встретишь кого-то другого. Прежде, чем влюбишься в кого-то получше меня». Разумеется, он не говорит ничего из этого — но он об этом думает. Думает об этом каждый день, при каждом их разговоре, после каждого короткого сообщения, которое каким-то образом значит слишком много и вместе с тем не значит абсолютно ничего. Авери чувствует разделяющее их расстояние так остро, будто оно вырезано у него на коже — карты, маршруты, номера рейсов, часовые пояса. В этом суть их профессии, разумеется, и Авери профессионал. Он умеет справляться с расстоянием. Но голод — это что-то новенькое. — Да? — по голосу Кроули кажется, что он почти удивлен. От этого в животе у Авери что-то ворочается, словно медленно открывающийся кулак, шевелящий тонкими бледными пальцами в наэлектризованном воздухе. — Ты же знаешь, что да. — Мне нравится, когда ты это говоришь, — у Кроули такой голос, который можно попробовать на вкус. Авери хотелось бы попробовать его прямо сейчас. — Я весь день о тебе думаю. — Правда? — Представляю, как ты сидишь там, весь застегнутый до последней пуговицы. С бабочкой. В жилете. Наверное, даже в запонках. — Это просто… повседневные мои запонки. — Ха, так и знал, — выдыхает Кроули, и Авери чувствует его дыхание у себя на языке. — Я возвращаюсь через две недели. Ты будешь в городе? — Я буду в Уэльсе, к сожалению. Так, короткая поездка, пара школьных мероприятий. Габриэль тоже прилетит. — А-а. Авери чувствует, как внутри поднимается злость, внезапная и зубастая. Они сейчас даже не снимают «Чернокнижника», у них должна быть возможность пожить немного для себя. Ему хочется вцепиться в воротник рубашки Кроули, потянуть ткань вниз и прижаться губами к каждому сантиметру открывшейся кожи. — Два корабля, разминувшихся в ночи, — говорит он тихо. Потом делает глоток вина, чувствует, как оно разливается в горле. — Если бы ты был здесь… Тишина. Пауза и новое начало. — Если бы я был там, — говорит Кроули, и Авери чувствует, что не в силах вымолвить еще хоть слово. Их слишком много, и все они громоздятся друг на друга, забивают горло. — Я… — по крайней мере, один звук ему удается. — Задумался о чем-то, ангел? — Кроули, ты… — Если бы я был там… погоди, а где ты? — Я у себя в гостиной. — А кто-то еще… — Нет. Трейси куда-то ушла. — Если бы я был там, — Кроули прочищает горло. — Я бы сидел у тебя на коленях. Авери приходится отставить бокал с вином в сторону, пока он его не уронил. — Я бы сидел у тебя на коленях и — пытался бы стянуть эту гребаную бабочку зубами. На Авери на самом деле нет сейчас бабочки, но эта картинка ему нравится. Он представляет ее слишком легко (если он закроет глаза, то практически почувствует запах парфюма Кроули, почувствует его вес у себя на бедрах). — Потом я бы расстегнул пуговицы. Попытался бы стянуть с тебя рубашку. Думаю, я бы раздел тебя полностью. Но сам бы остался полностью одетым, а ты был бы подо мной, такой мягкий и обнаженный… — Энтони… — выдыхает Авери с бóльшим возмущением, чем на самом деле испытывает. Какая-то часть его подозревает, что Кроули просто нравится его шокировать, нравится чувствовать себя шокирующим. И раз уж ему это нравится… — И тогда… хм, что бы я сделал дальше? Думаю, все, что захотел бы. — Ты бы поцеловал меня? — Авери хочет этого, наверное, больше всего на свете. Фантазия в его голове, конечно, хороша, но ничто не сравнится с языком Кроули у него во рту, с влажным теплом их прижатых друг к другу губ. — Блять, да. Ты этого хочешь? — Да, я… — Авери раньше никогда этого не делал, ничего — вот такого. По телефону. Он старается не выдать, как сильно он нервничает. — Я всегда этого хочу. — Чего еще ты хочешь? — по голосу Кроули слышно, что он на грани отчаяния, и от этого Авери сияет, будто расплавленное золото. — Я хочу… расстегнуть твои брюки, — просто скажи это, скажи, что думаешь. — И хочу, чтобы ты поднялся на колени, хочу, чтобы ты выебал мой рот. Раздается еще один удар тишины. Авери уверен, что его лицо сейчас алеет так ярко, что соседи могут подумать, что в доме пожар. Мгновение спустя он слышит, как Кроули снова откашливается. — Тебе бы это понравилось? — Да, — еще как. Авери много думал об этом — каково бы это было, просто отдаться на волю этому великолепному мужчине, позволить ему делать с собой все что угодно. — А тебе… тебе бы понравилось? — Блять… блять, боже мой, ангел, да… Мне бы понравилось что угодно. — Господи… — А ты… ты трогаешь себя сейчас? Можно мне? Я пиздец как сильно по тебе скучаю, хочу услышать, как ты кончишь… — Пожалуйста, да… — Авери уже почти на грани, он расстегивает ширинку дрожащими пальцами, представляет Кроули и накрывает ладонью член (твердый, влажный, болезненно пульсирующий). — Думай обо мне, — голос у Кроули рваный, грубый от желания. — Я думаю о тебе, ты единственный, кого я когда-либо… когда-либо… ох, ебать, я… Между ними километры, линии на карте, которые невозможно пересечь даже яростной мощью измученного сердца Авери. Но в эту секунду они вместе (губы Авери жжет колючей щетиной, он чувствует соленый привкус во рту и кончает в кулак, пока Кроули над ним содрогается и стонет, толкается бедрами навстречу, сжимает его волосы в пальцах). — Да, — выдыхает Авери, прижимая телефон к уху. — Боже, да, да… — и этого достаточно. Этого достаточно (Авери счастлив, он вот-вот умрет от счастья). Этого достаточно. Январь, Лондон Канун Нового года разваливается на части и рассыпается осколками. (Кроули бросает его там, прижатого к кирпичной стене. Кроули бросает его. Кроули заслоняет Авери собой от вспышки камеры, а потом бросает его). Пока что эта история не сильно засветилась в прессе, но те заголовки, которые Авери видел («Война звезд «Чернокнижника»!») не приводят его в восторг. Более того, он не может пойти к Кроули, а Кроули не может пойти к нему; на них могут наброситься поджидающие журналисты. Авери думает насчет ресторана или гостиницы, но и с тем и с другим связано слишком много воспоминаний. Значит, нужно какое-нибудь нейтральное место, тихое и спокойное. Это единственный вариант. Когда Авери добирается до беседки в парке Виктория, он даже не знает, о чем собирается говорить. У него нет плана, он не знает, что может произойти. Ему кажется, что стоит ему открыть рот, как из него польется кровь. (Спина болит от резкого толчка, и он все еще чувствует привкус Кроули во рту, а рядом все так же стоит эта женщина с мусорными пакетами и телефоном в руках и смотрит на него в темноте. — Вы в порядке? — спрашивает она еще раз, и Авери… …нет. Он не в порядке). Авери с трудом помнит, как добрался до дома. Должно быть, он вызвал такси, это он еще смутно помнит. Кажется, он позвонил Трейси. Он точно звонил Кроули несколько раз, но тот так и не ответил. Что не стало неожиданностью. Габриэль позвонил ему первым делом с утра. Он уже услышал о том, что произошло, от Майкл, которая узнала обо всем от продюсеров. Если Авери доживет, то после обеда у них запланирован созвон по конференц-связи. (— Остановите машину, пожалуйста, — тихо просит Авери на заднем сидении такси, чувствуя, как рот наполняется желчью и паникой. — Зачем? — Пожалуйста, остановите машину. Водитель едва успевает затормозить у обочины прежде, чем Авери высовывается из машины и его тошнит прямо на тротуар). На улице холодно, но не идет дождь. На самом деле даже светит солнце, ну или хотя бы пытается, и кусочки ясного голубого неба виднеются между облаками. В общем, на улице прекрасный день. Это кажется какой-то несправедливостью. Как может сердце Авери разбиваться на части в такой прекрасный день? Когда Авери наконец видит Кроули, идущего по газону, будто черная вспышка молнии, ему приходится опереться на перила. Ему кажется, что он вот-вот упадет. Даже сжимая перила в руках, он все равно может упасть. (Опишите себя, Авери Фелл. Подведите сухой итог и поделитесь с нами результатом: Ничем не примечательное лицо, беспокойно-мягкое и бледное. Тени под глазами и двойной подбородок. Слабые черты лица. Волосы, как разбавленный голландез, тело, на котором обвисли прожитые годы. Позвоночник слегка сутулый, бедра всегда раздвинуты. Привередливо ухоженные ногти, выглаженные рубашки, начищенные туфли. Капризный, глупый, мягкий человек. Капризное, глупое, мягкое сердце. И страх. Страх, как язва. Страх, как рана, которая никогда не заживет. Страх, как раковая опухоль, но не та, которую можно вырезать. А та, которая остается надолго). — Кроули, нельзя же просто… нельзя так делать. Вот так подвергать себя опасности ради меня, вообще не подумав о своей карьере, — это слишком, думает Авери, это слишком, и он этого не заслужил. Такая жертвенная любовь не похожа ни на что, с чем он сталкивался прежде. Он не в силах удержать ее. Особенно когда он и без того уже сдерживает столь многое. Он не может позволить себе стать тем человеком, который снова втопчет Кроули в пепел. Авери не может причинить ему такую боль, он и не собирается делать ему больно — он уже сделал. — Просто… только подумай, как это выглядит со стороны. — Мне похуй, как это выглядит, — но он лжет, и они оба это знают. — Если все это прогорит, если все рухнет… мы можем уйти вместе. — Уйти вместе? Только послушай себя, — у Авери так быстро колотится сердце, что даже кружится голова. Хуже всего того, что он сам его слушает. Может представить, как они собирают вещи, убегают ото всех и делают, что захотят. У них могли бы быть длинные и медленные утра в кровати, могли бы быть чашки чая, и бокалы вина, и поцелуи до чистки зубов. У Авери хватило бы на это денег, у них обоих хватило бы. Это было бы… чудесно. Но это мечта. А живут они в реальном мире, как бы ни было приятно представлять, что это не так. — Нельзя просто бросить все, ради чего ты работал, закончить карьеру ради… э-э… Он не знает, как закончить эту фразу. (Он не может сказать «ради меня». И не скажет. Кроули потрясающий и прекрасный, он заслуживает большего. Ему не нужен Авери со своими проблемами, цепью сдавливающими горло. Он заслуживает кого-то вроде… вроде Дэниела. Заслуживает, чтобы его любили при свете дня. В океане. С волнами, доходящими до плеч). В какой-то момент Авери говорит «все кончено». Эти слова ощущаются, как падение в пропасть, как паническое пробуждение в ту секунду, когда почти удалось заснуть. Произнося эти слова, Авери знает, что никогда не испытает ничего более мучительного («все кончено»). Что это станет десяткой на его шкале боли, тем моментом, с которым он будет сравнивать свои страдания всю оставшуюся жизнь. В какой-то момент Кроули уходит. Бросает Авери в одиночестве, снова в одиночестве. Время идет странно, когда ты медленно умираешь; оно скачет, как плоский камешек по озерной глади. В одну секунду Авери смотрит на удаляющуюся спину Кроули, на любимые чернильно-темные плечи и шаркающую походку, а в следующую секунду он уже дома. Он промок под дождем и оставляет мутную лужу в прихожей. Когда успел начаться дождь? Когда он успел промокнуть до самых костей? Он уж точно не может позвонить Кроули, а звонить Трейси ему слишком стыдно, поэтому он звонит Бизз (у него есть их номер, слава богу. Габриэлю он как-то понадобился вскоре после съемок второго сезона, на случай, если понадобится скоординировать что-то по поводу жилья. Кроули передал его через Авери, и номер так и остался у него в контактах). — Что тебе нужно? — это то приветствие, которое Авери получает, и по правде сказать, это то приветствие, которого он ждал. — Да, здравствуй, это, эм… Авери Фелл. Я не знаю, помнишь ли ты… — Ты что, собирался спросить, помню ли я, кто ты такой? Честное слово… — Глупый вопрос, разумеется. Я надеялся… — Если ты хочешь попросить об одолжении, тебе оно дорого обойдется. Я не сильно расположены тебе помогать сейчас. Говорить с тобой я, в общем-то, тоже не хочу. — Я знаю. Знаю. Но я хотел сказать тебе, что я все исправлю. Бизз брезгливо фыркают на том конце провода. — Ты ничего не исправишь. — Его репутацию, по крайней мере. Я сделаю заявление… он в курсе. Но сначала я пришлю его тебе, если вдруг у тебя будут замечания. Я не допущу, чтобы это ему навредило. — Ты не допустишь… — Бизз грубо смеются. Ази никогда раньше не слышал их смех и теперь жалеет, что ему выпала такая честь. Смех Бизз — это ржавый гвоздь, который вбивают в стопу. — Ну, пришли мне заявление тогда, — и они бросают трубку. Какое-то время спустя Авери присоединяется к конференц-звонку с Майкл, продюсерами и несколькими адвокатами (и Габриэлем, конечно же). Они вместе работают над заявлением для прессы, по искренности примерно сравнимым с пластиковым пакетом. Потом его отправляют Бизз, а Авери лежит на деревянном полу и смотрит в никуда примерно часа два. Он думает о том, что это будет первый раз, когда он попадет в прессу не из-за нового фильма или благотворительной акции. Его первый настоящий скандал. Он почти смеется, зажимая кулаком рот, пока зубы не врезаются в костяшки («Авери Фелл хочет заверить зрителей «Чернокнижника», что он и Энтони Кроули находятся в прекрасных отношениях, и ни у одной из сторон нет обвинений в насилии или нападении. Вызывает сожаление тот факт, что случайная свидетельница приняла момент дружеской размолвки за нечто злонамеренное и вторглась в частную жизнь актеров столь ошибочным образом. Энтони Кроули продолжает придерживаться здорового образа жизни и пользуется полным доверием и поддержкой всей команды «Чернокнижника»…») Да, само собой. После того, как сделает еще один тест на наркотики, вероятно. Авери не совсем уверен, как ему удается пережить следующие несколько дней. Он находится в каком-то странном, пограничном измерении — выкрашенная в цвета головной боли тишина самолета за минуту до взлета. Дрожание бокала вина за мгновение до того как он наклонится, упадет, разобьется о кафельный пол. Он проверяет, как дела у отца, и проверяет, как дела у сестры, но пока Трейси в отъезде, дни его проходят довольно тихо. Даже Габриэль в кои-то веки оставляет его в покое, несмотря на сезон наград и появляющиеся номинации. Он держит Авери в курсе посредством электронной почты и сообщений, но принимает решение, что лучшей тактикой для Авери будет просто исчезнуть на время из информационного поля, пока все не забудут о новогоднем представлении. И так как Авери к тому моменту чувствует себя абсолютно разбитым, то — что ж. Он в целом не против. «Чернокнижник» получает номинацию на «Золотой Глобус» за лучший сериал. Но никаких актерских номинаций, к огромному сожалению — на свой счет у Авери не было ожиданий, но были же какие-то перешептывания по поводу Кроули и его игры в последнем сезоне. Пару дней спустя Национальная телевизионная премия выпускает свой пресс-релиз. Габриэль пересылает ему ссылку и добавляет: Может, в следующем году и плачущий смайлик. «Чернокнижник», однако же, номинируют на «Лучший драматический сериал», что не может не радовать. Авери просматривает остальные категории — да, молодец, Сюранна Джонс, последнее время она в ударе, — пока взгляд вдруг не останавливается на одном имени. Очень знакомом, прелестном имени. На имени, очертания которого Авери узнал бы во сне, если бы кто-нибудь вывел их у него на коже. Лучшая драматическая роль: Энтони Дж. Кроули (улыбка, которую Авери не ощущал с тридцать первого декабря, накатывает на него зеленой волной). Ему хочется немедленно позвонить Кроули, и он почти набирает его номер, когда вдруг останавливается. Вспоминает. У Авери нет права на его достижения. Нет права вообще на любую часть его жизни, больше нет. Но конечно же — конечно же, ему позволена хотя бы самая малость. Всего одно сообщение, просто чтобы Кроули знал, что… что он за него счастлив. Авери так счастлив. Поздравляю. Ты абсолютно этого заслуживаешь. Он размышляет немного, чувствует себя жалким и отправляет еще одно. Надеюсь, у тебя все хорошо. (Я соскучился я соскучился я соскучился). Вот так. Не так уж это оказалось и больно, как он представлял. Ответ так и не приходит, но Авери его и не ждет. Он его не заслуживает. Достаточно того, что Кроули знает, что Авери им гордится. Гордится им и гордится их сериалом. Это отличные новости. Он счастлив. Февраль, Лондон «Чернокнижник» не выигрывает «Золотой глобус». У Авери не получается приехать на церемонию в Беверли-Хиллз, но Кроули на ней присутствует. Авери смотрит фотографии на следующий день, говорит себе, что он вовсе не жалок — просто он прорабатывает кое-какие моменты. Он свирепым взглядом рассматривает одинокий силуэт Кроули на ковровой дорожке: костюм-тройка, черный на черном на черном, волосы цвета тлеющих углей собраны в пучок на затылке. От его вида рот Авери наполняется слюной. Но на этом… на этом все. Национальная телевизионная премия состоится в конце месяца, и Авери приходит на нее с Трейси. Габриэль с дизайнером поработали, чтобы облачить Авери в светло-голубой костюм и золотистый клетчатый галстук-бабочку, по цвету почти совпадающий с его волосами. Он выглядит, как продавец мороженого, и чувствует себя, как дитя. Совсем не тот, о ком напишут в письме домой. Уж точно не тот, кого стоит прижимать к кирпичной стене в дождливом переулке. Кроули приходит на это мероприятие с Бизз, так что в кои-то веки рядом с ним кто-то есть. Он не говорит с Авери перед началом церемонии (они не разговаривают уже несколько недель), если не считать за разговор сообщение от Авери: Удачи сегодня. Когда Авери видит Кроули на ковровой дорожке, то ему кажется, будто он вспоминает приятный сон. Кроули, как обычно, одет во все черное, но вместо лакированных туфель на нем шипованные армейские ботинки, при виде которых Авери немедленно хочется упасть на колени. Но на этом… на этом все (в этот раз честно). Бизз одеты в настолько шикарный костюм, что могут составить конкуренцию Кроули, и всякий раз, когда Авери встречается с ними взглядом, они выглядят до ужаса кровожадно. Но он все равно улыбается. Кроули натянуто улыбается в ответ, прячась за темными очками, отделенный от Авери морем кроваво-красного ковра. Они не садятся рядом друг с другом, хоть и сидят на одном ряду, вместе со всей командой «Чернокнижника». Дэвид Уолльямс ведет церемонию второй год подряд, и Авери старается улыбаться, смеяться и быть готовым к тем моментам, когда камеры находят в толпе его лицо и ему полагается быть добрым и безобидным собой. Старается проследить за тем, чтобы на камеры не попало, как он смотрит налево. Старается восхищаться мужчиной в темных очках исключительно боковым зрением. «Чернокнижник» не выигрывает и Телевизионную премию тоже. Зато Кроули — Кроули выигрывает. Доминик Уэст объявляет победителя в номинации «Лучшая драматическая роль». Показывают отрывок из второго сезона, где Кроули думает, что Авери умирает, его руки перепачканы кровью, как и земля в лесу («Держись ладно? Не надо… я не…»). Этот ролик ненадолго возвращает Авери в прошлое. Он вспоминает соленые слезы, капающие ему на лицо. Вспоминает тепло рук Кроули у себя на груди. Вспоминает, как больно было смотреть на него, прикасаться к нему, еще до того как он понял, что это на самом деле значило… — И награду получает Энтони Кроули за роль в «Чернокнижнике». Энтони… Энтони Кроули за… Раздается шквал аплодисментов. Авери поднимается на ноги даже прежде, чем полностью осознает услышанное. Через несколько кресел от него Кроули замирает без движения. Он не двигается, пока Бизз его не толкают («Это ты, идиот»), и тогда ему приходится пробираться к проходу мимо всех своих коллег. Анафема уже плачет, и Кроули целует ее, обнимает ее, обнимает Трейси тоже, и когда он добирается до Авери… Он дрожит. Он дрожит, и Авери не видит его глаз за темными очками, но чувствует жар его взгляда. На них сейчас направлены все камеры, они не могут делать вид, что не знакомы друг с другом, но и не могут делать того, что Авери так хочется (поцелуй меня, поцелуй меня, пока я не истек кровью в лесу). Поэтому Авери дотрагивается до плеча Кроули. Сжимает его — дружеское, платоническое прикосновение между двумя, эм, приятелями или вроде того. И Кроули касается его плеча в ответ, и это слишком много, слишком остро; Авери притягивает его в объятия. Он чувствует, как сердце Кроули бьется напротив его груди, и абсолютно все его силы уходят на то, чтобы не повернуть голову чуть в сторону, не вдохнуть запах шеи и волос Кроули, не прижаться губами, не сказать ему… — Поздравляю, — говорит Авери, отстраняясь. Все заканчивается так быстро, слишком быстро, и вот уже Кроули отворачивается, идет дальше. Он пробирается к сцене, вызывая новую волну аплодисментов своей потрясающе нелепой развязной походкой, и Авери чувствует такой жар обожания, что едва не получает тепловой удар. Играет заставка «Чернокнижника», а Кроули обнимает гребаного Доминика Уэста и все еще немного дрожит. Потом он подходит к микрофону и… смотрит. — Я… — Кроули сглатывает. На экране Авери различает медленно, вкусно двигающийся изгиб его горла. Давай, милый. Ты справишься. — Я… поверить не могу, блять.. ой, сука, мне же нельзя материться, да? Блять. Зрители смеются, и Кроули приподнимает очки, чтобы как ни в чем ни бывало вытереть слезы. Трейси берет Авери за руку, сжимает настолько сильно, что перекрывает ток крови. Ее гелевые ногти впиваются ему в ладонь, оставляют на ней отпечатки в форме полумесяца. — Я не могу даже описать вам… как много это значит, — Кроули делает несколько глубоких, осознанных вдохов, Авери уже не раз видел, как он прибегает к этому приему, чтобы успокоиться. — Я должен сказать спасибо Майкл… Майкл, ты дала мне шанс, когда я думал, что никто уже этого не сделает. Возможно, никогда. Все это безумное и потрясающее приключение стало возможным благодаря тебе. И еще я хочу сказать спасибо съемочной команде и актерам — Ньютону, Анафеме, Адаму — думаю, он сейчас спит где-то на пятом ряду. И, эм, моим родителям, которые сейчас на меня не смотрят, слава богу. Их бы ужаснула моя речь. И моему агенту, моему менеджеру — Бизз, ты ужасно чудесный человек… если ты раньше думали, что я был несносным мудаком… Зрители снова смеются. Даже на расстоянии Авери замечает, как у Кроули дрожит подбородок. — И… конечно же. Конечно же. Я не могу принять эту награду, не поблагодарив моего невероятного напарника. Авери Фелл, — Кроули поднимает голову и сканирует взглядом толпу, пока не находит Авери (не то чтобы Авери может утверждать это наверняка, из-за очков-то, но он чувствует этот взгляд, чувствует его, как оголенный провод, затянувшийся на горле). — Ты доверил мне эту роль. Благодаря тебе я намного больше узнал об актерской игре, больше узнал о доброте. Я не могу отблагодарить тебя достаточно, а… Кроули обрывает себя на полуслове. Внезапно Авери настигает жуткая уверенность в том, что он собирается сказать «ангел». Это знание на вкус как ужас. Но в то же время как — надежда. Безрассудная часть Авери хочет, чтобы Кроули сказал это, просто взял и сказал (назови меня ангелом перед всем этими людьми, сорви пластырь, оторви его вместе с кожей и волосами). — Авери, — заканчивает Кроули. — Я знаю, что у нас были… непростые времена. Тут уж… тут ничего не поделаешь. Но для меня — это было привилегией. Мечтой. Так что, — он кивает, кивает и кивает снова. — Спасибо. Доминик хлопает его по спине, и Кроули спускается со сцены под новый гром аплодисментов. Пульс Авери все никак не замедлится, и он чувствует, как на глазах выступают слезы. Вся команда «Чернокнижника» плачет — да что с ними не так? Они должны быть счастливы, это ведь повод для праздника. Авери переводит взгляд на Трейси, пытается извиниться за свою нелепость самоуничижительной улыбкой. Но она не улыбается в ответ. А лицо у нее мертвенно-бледное. — Трейси… дорогая, ты в порядке? Она обнимает его и целует в щеку, но ничего не отвечает (ему действительно стоило это предвидеть). Кроули не возвращается до самого конца церемонии. Должно быть, его закрутило в череде интервью, вот бедолага. Арена О2 просто чудовищна, и афтерпати проходит в ней же, поэтому Авери и Трейси протискиваются в банкетный зал (перед этим поспешно пожелав спокойной ночи Адаму и его родителям). Габриэлю удалось достать себе приглашение без ведома Авери, и он появляется у него за плечом, когда тот меньше всего этого ожидает. — Ты только посмотри на себя. Мне нравится этот костюм. Хорошо сидит. Очень хорошо, — Габриэль похлопывает Авери по животу, потому что ну как же иначе. — Мои поздравления твоему приятелю. Должно быть, все в шоке. — Не то чтобы. Он сыграл действительно… — это все, что Авери успевает сказать, потому что к ним подходят Бизз, и это производит эффект взорвавшейся бомбы. Габриэль вдруг превращается в дерганное, заискивающее, заикающееся нечто. — Что… не знал, что ты будешь… снова здравствуй. — Вы двое знакомы? — спрашивает Трейси. — Не знаю… — говорит Бизз в ту же секунду, как Габриэль выпаливает: «Мы встречались. На вечеринке после второго сезона». — Ох. Точно. — И на вечеринке «Эмми», тогда, в Лос-Анджелесе, — Габриэль улыбается еще шире, идеальные зубы у него во рту смотрятся как-то неловко. — Ты, эм, так и не позвонили. — Не-а, нет, — Бизз смотрят куда угодно, только не на Габриэля. — Я, э-э, хорошо провел время тогда, — говорит Габриэль тихо, и Авери предпочел бы никогда этого не слышать. — Я так рады за тебя. К счастью, в этот момент в зал заходит Кроули, и Бизз удаляются в его сторону, не утруждая себя поиском оправданий. Авери это восхищает. Хотел бы он быть тем человеком, который может уйти от Габриэля и послать приличия нахуй. — Ты не знаешь, они с кем-нибудь встречаются? — спрашивает Габриэль мгновение спустя, и тогда Трейси решает, что ей нужно выпить. Когда они возвращаются домой тем вечером, Авери все еще вибрирует от нервов, от нескольких часов наблюдения за Кроули с другого конца зала без возможности заговорить с ним. Он чувствует себя более старым, чем когда-либо, и пожалуй, так оно и есть. — Я поставлю чайник, — он вешает куртку на вешалку, закатывает рукава и поворачивается в сторону кухни — но Трейси останавливает его. В том, как она касается его руки, есть нечто такое, отчего внутри у Авери все обрывается. Все дело в нежности этого прикосновения. Это не привычный шутливый шлепок и не легкое пожатие. Когда он поворачивается, то видит, что у нее в глазах стоят слезы. Кажется, будто последние двадцать лет неизбежно вели к этому моменту. — Авери Фелл. Все это время. — Что? — он измотан, в груди ноет разбитое сердце, и он не понимает, что он такого сделал, что теперь Трейси смотрит на него так, будто он ее душит. — Все это время… ты позволял мне делать все это и думать, что я тебе помогаю, — слезы текут у нее по щекам, черные от туши для ресниц. — Дорогая… — Но это не так. Я только вредила тебе. Все это время, Ази, — она качает головой, судорожно вытирая слезы, которые все продолжают течь. — Он любит тебя. — Я… — Авери изо всех сил хочется превратиться в камень. Запинаясь, он выдавливает из горла слог за слогом. — Я знаю. — Ты его любишь. — Я… — одна только мысль об этих словах причиняет невероятную боль. — Я не могу. — Я ухожу от тебя. Слова звенят в воздухе, словно выстрел. Авери отступает на шаг, ищет, к чему можно прислониться. — Трейси… — Ты мой лучший друг, — Трейси вытирает с лица черные дорожки слез, потом протягивает руки к Авери. Ну слава богу. Хотя бы она поможет ему устоять на ногах. — Я тебя безумно, чертовски обожаю. С той самой первой ночи в том дерьмовом пабе, даже не смотря на то, как жутко ты тогда покрасил волосы. Боже, ты выглядел ужасно. — Эм… — Но я не могу больше так поступать с тобой. — Ты не сделала ничего… — Я была твоей маской, Ази. И я изначально на это согласилась и никогда не возражала против этого… мне это нравилось. Мне нравилось жить с тобой. Но я была дурой, какой же дурой я была, когда думала, что тебе никогда это не аукнется. Нам обоим. И ты можешь поступать, как знаешь, я все равно буду любить тебя, но я не могу больше быть твоей маской. Не теперь, когда я знаю… — Трейси сжимает его руки в своих, разглядывает его лицо невозможно нежными глазами. — Любимый. Чего ты боишься? И это еще один вопрос из разряда самых убийственных (сколько у Трейси есть времени, какую часть этой главы она готова прочесть?) Авери боится не вписываться. Боится делать что-то не так. Боится взглядов, осуждения и унижений, камней, брошенных ему в лицо, и неодобрительно покачивающихся голов. Но гораздо больше: Он боится, что окажется, что все это время — он как раз-таки и делал что-то не так. Что всю свою жизнь он строил стены, чтобы защититься от угрозы, которой даже не существовало. Что тут можно сделать? Чем оправдать жизнь, прожитую в подполье? Как выбраться из бомбоубежища и не упасть на колени при виде синего неба, зеленых полей и чистой воды? И еще больше, намного больше всего этого, намного больше всего на свете: Он боится, что Энтони Кроули никогда больше с ним не заговорит. Авери чувствует, как из глаз брызжут слезы. Нет, пожалуй, слово «брызжут» здесь не подходит… вызывает ассоциации с пробкой, вылетающей из бутылки шампанского, и искристыми пузырьками. С Авери же происходит что-то подземное, глубоко похороненное. Всхлип вырывается из глубины груди, так глубоко, будто его там закопали. Авери старается закрыть рот рукой, чтобы сдержать его, но ему это не удается. Он старается закрыть глаза, спрятать лицо, старается не дать никому увидеть, как он разваливается на части, но катастрофа столь велика, что утаить ее невозможно. Из него высыпаются пригоршни земли, и звуки, эти звуки… — Ох, мой милый, — Трейси обнимает его, прижимает к себе так тесно, что у него хрустят кости. Он пачкает землей ее прекрасное платье, сжимает в пальцах ткань и безуспешно пытается перестать издавать этот ужасный, могильный звук. — Извини, я… — Тебе не нужно извиняться, не передо мной. Ази… — Я слишком стар, — выдавливает он, уткнувшись ей в плечо. — Слишком стар, чтобы… делать это. Чтобы разобраться в этом всем. Уже слишком… — Авери, мать твою, Фелл, — Трейси отодвигается, чтобы заглянуть в его отвратительное отекшее лицо. — Еще раз скажешь что-то подобное, и я выбью тебе зубы. Авери издает удивленный смешок, и Трейси убирает волосы у него со лба, обхватывает его лицо ладонями. — Ты никогда не будешь слишком стар для этого. Никогда. Если уж ты слишком старый, то что тогда насчет меня? Не отвечай, а то я выбью тебе оставшиеся зубы тоже. Авери снова смеется, пытается выдавить гротескное подобие улыбки. Трейси целует его в щеку. — Ты мог бы быть счастлив. Авери пытается сказать: «Я и так счастлив». Пытается снова и снова. Но у него так и не получается. Трейси начинает собирать вещи на следующее утро. Март, Хартлпул (Давайте снова вернемся в прошлое. Всего один последний разок). — Я тебе говорю, эта твоя дорогущая сиделка просто покоя мне не дает. Избавься от нее, сэкономишь кучу денег. — Это не навсегда, всего на пару месяцев. У Сары дети. Я уеду на съемки. Что, если тебе что-то потребуется? — То я сам с этим разберусь, представь себе. Я же не инвалид, — отец сидит на диване, накрыв колени пледом, а Авери топчется на кухне. — К тому же, тебе о своей жизни надо побеспокоиться. Теперь, когда Трейси тебя бросила. — Она меня не бросила, — бормочет Авери, доставая из шкафа чайные пакетики (его отец поклялся в верности чаю PG Tips, и любая попытка заменить его чем-то другим закончилась бы новой Холодной войной). — Это было полюбовно. Взаимно. Мы решили, что.. — Ой, ну да, полюбовно. Так теперь это называется, да? Ты уже знаешь, где ты теперь будешь жить? Или тебя вышвырнули на улицу? Как такое может быть, что после больницы отец стал еще более невыносимым? Дэниел что, забыл какую-то колючую, вечно осуждающую штуковину у него внутри во время операции? (Еще один день. Всего день, и он вернется в Лондон. Он в состоянии протянуть еще один день). — Мы пока что это выясняем, — они действительно пытаются сейчас понять, как лучше поступить. Авери пока что рассказал об этом только семье, еще не сделал никакого официального заявления, но обязательно сделает. Скоро. А пока что они собирают вещи, готовятся к тому, что, вероятно, придется продавать квартиру. Ничего страшного — может, Авери вообще уедет из Лондона куда-нибудь, где поспокойнее. Трейси полна планов уехать за границу, у нее есть друзья по переписке (или что-то вроде того) со всего света. Прямо сейчас она, похоже, склоняется к переезду в Токио, и Авери за нее счастлив. Он счастлив. — Хочешь что-нибудь поесть? Что-то почитать? — Не-а, просто дай мне пульт от телика. Ты знал, что твоя сестра настроила мне Нетфликс? У тебя он есть? Этот Нетфликс? Еще один день. Еще один день в Хартлпуле, а потом он вернется домой, а затем улетит в Белфаст на съемки первой серии. Авери получил сценарий пару недель назад, но в этом сезоне от них все держат в секрете. Майкл и новая главная сценаристка (ее зовут Уриил, и на счету у нее десятки наград) выдали им только отрывки и отдельные фрагменты каждой серии. Так что, очевидно, что-то должно произойти, какой-то сюжетный поворот. Авери надеется только, что они с Кроули оба его переживут. — Да, — отвечает Ази отвлеченно. Чайник закипает, так что он оставляет чай завариваться, а сам отправляется на поиски пульта, спрятанного где-то среди (настораживающе внушительного) количества вязаных салфеток. — Я смотрю тут одно шоу с этой сиделкой, с Кларой, — продолжает отец, обращаясь скорее к комнате в целом. — Американское. Пятеро мужиков ездят по стране и налаживают людям жизнь — исправляют гардероб, делают ремонт и все такое — и все они абсолютно голубые. Ты его видел? Чудесно. Отец узнает о гомосексульности из самого авторитетного источника в мире: реалити-шоу. — Не уверен, — (это, конечно же, ложь. Авери смотрел все серии «Голубого взгляда». Первые три сезона посмотрел в гостиницах вместе с Кроули — и все время делал вид, что не видит, как его напарник вытирает слезы). — Есть там один, Джон… Джонатан? Он делает прически или типа того. Напоминает мне твою мать, такой же взрывной. Я половину не понимаю из того, что он говорит, но видно, что он хороший парниша. — В самом деле?.. — под салфеткой, накинутой на радио, пульта нет, как нет его и под салфеткой на столике в углу, и на пустой подставке для цветочного горшка, и в ящике под телевизором, в котором — сказать по правде — лежит еще больше салфеток. — Зачем, позволь спросить, тебе их столько? — Авери стискивает зубы и вытягивает руку с зажатой в ней бело-розовой узорчатой тряпкой. — Так мама ж твоя их вязала, нет? — Разве? — Авери смотрит на них еще раз. Он этого не знал. Знал, что мама у него была рукодельница и постоянно что-то делала, но почему-то не связывал это с бесконечными кружевными салфетками, разбросанными по всему родительскому дому. Но теперь, когда он знает… эти штуки становятся чуть более значимыми. Авери сжимает салфетку в ладони, будто он все еще может почувствовать в ней мамино присутствие. Почувствовать движения ее пальцев, усердные и деликатные, как работа самой Ариадны. — К тому же, от них в доме как-то повеселее, — угрюмо добавляет отец, напоминая Авери, что он, вообще-то, не один в комнате. — Ты знал, что это она выбрала тебе имя? В честь какого-то джаз-музыканта из Америки. Авери. Авери. Я сомневался поначалу, но теперь погляди-ка на себя. Наконец-то, наконец-то, черт побери, Авери находит взглядом пульт. Чай, должно быть, уже достаточно заварился, поэтому он вкладывает пульт отцу в руку и убегает на кухню прежде, чем у него не выдерживает сердце (эм… плохое сравнение. Слегка бестактное). — Мои приятели из Клуба рабочих, они сначала чутка поиздевались, но ей не было дела до того, что подумают люди. Она всегда такой была. Авери знает, как его отец обычно пьет чай, — он наливает в чашку слишком много молока и высыпает полпачки сахара, а потом ищет в шкафчиках печенье. — Я тут думал, ты знаешь, про этого Джонатана. Его родители, должно быть, страшно им гордятся. Отец дает повиснуть этим словам в воздухе. Авери не находит печенье и сдается. Пытается что-то сказать, но у него не получается, и вместо этого он куда-то идет. Приносит чай отцу в гостиную, наклоняется, чтобы поставить перед ним поднос. — Думаю, мама бы тобой гордилась. Авери быстро поднимает на него взгляд. Отец на него не смотрит, он наконец-то отдает все свое внимание «этому Нетфликсу». Но губы его сжаты в тонкую, тревожную линию, а плечи максимально напряжены. Авери протягивает руку. Кладет ладонь на костлявое плечо отца, всего на мгновение. — Раз уж ты решил переезжать, то, может, хорошенько подумай, не вернуться ли тебе сюда. В плане финансов нет никакого смысла покупать новую квартиру в Лондоне, когда здесь ты можешь купить что-нибудь раза в три больше той, где ты сейчас живешь — сколько там квадратных метров? Есть тут одно местечко буквально вниз по улице… День продолжается в том же духе, как и почти все дни с его отцом. Они заказывают доставку еды, отец смотрит телевизор, а Авери психологически готовится к четвертому сезону. Психологически готовится к тому, что он снова будет так близко к Кроули, но прикосновения к нему будут под запретом. Он не может уснуть в ночь перед отъездом, но ему вообще редко это удается, когда он дома. Точнее — в том месте, которое он раньше называл домом (ему действительно стоит перестать думать об этом в таком ключе. Он не живет тут уже лет тридцать, что за дом он пытается здесь найти?) На следующее утро, обняв на прощание отца и выехав в Лондон, он вдруг отвлекается на цвет неба. Солнце еще только встает, мир окрашивается в розовый, а Авери чувствует себя на сорок лет моложе. А еще он чувствует сильнейший порыв припарковаться на обочине и сделать один телефонный звонок. Так он и поступает. — Ты знаешь, сколько сейчас времени… — Габриэль. Да. Мне безусловно… жаль, что я тебя разбудил. Я подумал, ты должен знать. Мы с Трейси расстаемся. Наступает тишина. Авери не знает, почему он решил, что нужно сделать это именно сейчас, но знает, что не может ждать больше ни секунды. — Она тебя бросила? — Эм, — хотя, если подумать, это была ужасная идея. Совершенно ужасная. — Нет. Это было… взаимно. — Окей-окей-окей, значит, нам… — голос Габриэля звучит все более напряженно с каждым словом. — Значит, нам просто надо найти кого-то нового. — Кого-то… что? — Нельзя, чтобы в прессе об этом пронюхали. Ты знаешь, что бы они тогда сказали. — Знаю? — Авери думал, что это вызвало бы слабый всплеск вежливого интереса, не более того, но никакой грязи. Разве он не вел себя безупречно всю жизнь? Разве не делал все, что ему говорили? Разве не старался всегда быть как все? — После всего того времени, что ты провел с Кроули — после Нового года, — само собой, им будет, о чем поговорить. Ничего страшного, все порядке, у меня есть новая клиентка, она может подойти. Она чуть помладше — всего лет на двадцать, но это никогда не повредит, верно? Модель, актриса. Как скоро ты сможешь прилететь в Лос-Анджелес? Я знаю, что у тебя съемки на следующей неделе… ты мог бы прилететь в перерыве между сериями? Нужно, чтобы вас сфотографировали вдвоем где-нибудь в кафе. — Но… — когда он представлял, как Габриэль отреагирует на эту новость, он уж точно не готовился к такому. — Мы с Трейси только что официально расстались, мы все еще живем вместе. Не будет ли это… — Слишком быстро? Чем быстрее, тем лучше, если хочешь знать мое мнение. Так будет меньше времени для слухов. — Не думаю, что… — Послушай, солнышко, от этого зависит твоя карьера. Если это будет выглядеть так, будто ты бросил Трейси ради молоденькой модели, это можно простить. Даже можно понять. Но если это будет выглядеть как, м-м, нечто иное… — Нечто иное? — Мне что, на пальцах тебе объяснить? Я думал, ты все-таки поумнее. Я отправлю тебе фотографию Дженники, чтобы ты мог все обдумать. А я сочиню что-нибудь для прессы, не разговаривай об этом ни с кем, пока мы не сольем фотографии… — Габриэль, я гей. Это просто происходит. Он просто говорит это. И конец света не наступает. Ничего не взрывается, не превращается в руины. Моря не выходят из берегов, Армагеддон не приходит на землю. Есть только… звенящая тишина в трубке. Только тихое биение сердца Авери, наполняющее собой машину, как метроном. Стучащее в такт музыке. Авери делает вдох (глубокий и осознанный. Наверное, стоит спросить у Кроули, как зовут его терапевтку). — И ты уволен. Солнце еще только встает, когда Авери выходит из машины, закрывает за собой дверь. Пусть некоторые дороги и переделали, но его ноги все еще знают путь к воде, к докам его юности. Он никогда не был моряком, но линия берега знакома ему, как подруга детства, как давно потерянная любовь. Он помнит свой великий план тайком пробраться на корабль и навсегда уплыть из Хартлпула. Помнит, как жглись камни и как серебрился шрам, который теперь едва заметен у него на скуле при правильном освещении. (Братья Гэррити, и втоптанные в грязь страницы, и представь, что ты как будто играешь роль). Когда Авери добирается до воды, ему почти что кажется, что сейчас на плечо ему обрушится отцовская рука. Но этого не происходит. Он здесь один, и ему почти пятьдесят. Он мог бы подняться на корабль, он мог бы броситься в море. Никто его больше не удерживает. Солнце поднимается над горизонтом, отражается в воде, полностью окрашивает мир в золото. Авери — не счастлив. Он влюблен (он едва не смеется вслух, услышав в голове эти слова, их звон, напоминающий церковные колокола). Он влюблен. И он знает. Знает. Он знает.