Slow Show

— И награду получает Энтони Кроули за роль в «Чернокнижнике». Кроули не подготовил речь. Даже не думал о том, чтобы что-то готовить. В его категории были соперники, Бренда Блетин была в его категории. Кроули даже не поднялся бы со своего кресла, если бы Бизз с ядовитой усмешкой не тянули его за рукав (спасибо господу за Бизз). Он произносит благодарственную речь на чистом адреналине, все еще чувствуя аромат Авери Фелла на руках и шее. Не в силах оправиться от тепла Ази, от внезапного, неожиданного телесного контакта, Кроули выдает тонну чепухи, которая первой приходит в голову, и почти, Блять. Называет. Его. Ангелом. Прямо там, на сцене, это слово застревает у него в горле, словно кашель. Вот черт — разве можно вообразить что-нибудь хуже? Разве не стало бы это концом света? Он легко может представить себе оторопелый, полный ужаса взгляд Авери в ответ на такое жестокое предательство. — Авери, — говорит он вместо этого, с трудом сдерживая надлом в голосе. — Я знаю, что у нас были… непростые времена, — (я люблю тебя, я все еще люблю тебя, мой невероятный, великолепный, прекрасный. Прошло уже три недели, а я все еще мечтаю о твоих руках, о соли твоих пальцев у меня на языке). — Тут уж… тут ничего не поделаешь. Но для меня — это было привилегией. Мечтой. Так что, — он кивает, кивает и кивает снова, это единственное, что он, похоже, в состоянии сейчас делать. Отлично. Закругляйся, Кроули. Дело сделано. — Спасибо. Его хлопает по спине Доминик Уэст (и чуть не сбивает с ног, Дом тот еще зверюга), а потом его уводят со сцены. — Отличная работа, дружище, — говорит Доминик, но в ушах у Кроули шумит кровь, и он едва ли что-то слышит. — Ты это заслужил. Молодец. Его провожают в гримерку и после недолгого ожидания ведут в другую комнату, где его снова и снова фотографируют со статуэткой, а потом закидывают в змеящийся клубок репортеров, ставят перед микрофоном и ослепляют вспышками. — Номер сто двадцать один, — объявляет ведущая в свой микрофон, и невидимый журналист подает голос откуда-то из толпы. — Энтони — во-первых, поздравляю вас. Расскажите, какие чувства вызывает у вас ваша первая большая награда? Кроули пытается отыскать взглядом того, кто говорит. — Эм. Чуть меньше акцента на «первой», если можно. Все присутствующие смеются, и Кроули чуть расслабляется. Он справится с этим. Он умеет быть посмешищем. — Это потрясающее чувство. Все еще немного не верится. Потому что за нее ведь голосуют люди, фанаты, и я никогда не думал, что получу шанс — ну, знаете, снова завоевать их расположение. Что зрители однажды скажут: «да, мы знаем, что у тебя непростая история, и да, ты открытый педик, но «Чернокнижник» — классный сериал, и на тебя это тоже распространяется путем диффузии». Это значит — абсолютно все для меня. Серьезно. Я просто понимаю, как мне повезло, безумно повезло. — Номер восемьдесят два. — Привет, поздравляю еще раз, — начинает голос из толпы. Кроули сканирует взглядом море лиц, пока не находит светловолосую девушку с потрясными ресницами. — Готовясь к сегодняшнему вечеру, что ты думал о своих шансах на победу? — Что я думал о своих шансах? Не многое. Это снова вызывает смех, отчего Кроули «почти» удовлетворенно дергает уголком губ. — Серьезно, не многое. Я не написал речь, я вообще не думал о том, что скажу там. Не мог представить себя на этой сцене… Не то чтобы мне не нравилось, как мой персонаж вырос за последний сезон, и не то чтобы я не гордился чертовски сильно нашим сериалом. Просто я не мог представить себе это… как это будет. Так что — большой сюрприз. Меня все еще трясет. — Номер двадцать девять. — Здравствуйте, Энтони. Некоторое время назад в газеты попала ссора между вами и вашим коллегой, Авери Феллом. Сердце Кроули резко уходит вниз. Не сильно, но достаточно, чтобы сломать по пути пару ребер. — Некоторые заголовки предполагали даже, что вы на него напали? Хотели бы вы поделиться своей версией этой истории? — Хах, — Кроули облизывает губы. — Я… нет, не особо. Хотел бы. Авери выпустил заявление, не думаю, что к нему можно что-то добавить. После его слов повисает тишина. Когда становится ясно, что он не собирается говорить дальше, ведущая вызывает следующего журналиста. — Номер семьдесят два. — Здравствуйте, Энтони, — это молодой человек с выбритой наполовину головой и кучей сережек в ушах. Кроули улыбается им, уже заранее симпатизируя их вайбу. — Вы наверняка знаете о фанатской базе, которая есть у «Чернокнижника» — а точнее, у отношений вашего героя с персонажем Авери. Кроули прикусывает кончик языка. — Да, я в курсе, я бы сказал. — Что бы вы ответили тем фанатам, которым хочется верить, что новогодний инцидент был своего рода любовной ссорой? Кроули надеется, что в микрофон не слышно, как шумно он сглатывает. — Что, реально есть люди, которые говорят такое? Господи. Эм… что ж. Я бы сказал им, что они не правы — разумеется. В той истории и близко не было столько драматизма. Вы же знаете, мы, актеры, такие ранимые… Выпьем пару шотов, и накал страстей уже обеспечен. Простите, что разочаровал. — Номер сто восемь. — В каких отношениях вы с Авери сейчас? Судя по вашей речи сегодня, кажется, что вы снова отлично ладите. Это уже лучше. Это вопрос, на который Кроули учился отвечать, опуская перегородку из оргстекла между своими чувствами и словами. — Абсолютно. У нас с Ази все отлично. Прекрасно. Работать с ним одно удовольствие, и половина этой награды по праву принадлежит ему, — максимально пресно, максимально учтиво. Если под веками у него и лопнуло пару сосудов, то с такого расстояния никто этого не заметит. — Хорошо, последний вопрос. Номер тридцать пять. — Привет, Энтони, поздравляю еще раз. — Спасибо, — Кроули кажется, что он узнает эту журналистку. Девушка с короткими блондинистыми волосами и ярко-красной помадой. Она из… The Guardian? Вроде? — Ты, в общем-то, не скрываешь свою ориентацию и свое прошлое… — Открытый педик, как я и сказал. Толпа смеется, но Красная Помада к ним не присоединяется. — Я хотела спросить, есть ли что-нибудь, что ты хотел бы сказать юным фанатам сериала, которые испытывали — или до сих пор испытывают — жизненные трудности по тем же причинам — из-за ориентации, зависимостей, проблем с законом… — Вы читали мое резюме. Снова раздается смех, но сама журналистка только выжидающе смотрит на него, и в ее взгляде нет ни капли веселья. Блять, отбиваться шуточками — это все, на что он способен, его единственный туз в рукаве. Что ему теперь прикажете делать? — Я бы… хах. Я бы сказал им… Окей, во-первых, я бы сказал им не слушать все то, что я только что сказал. Вы не педики, этот титул я оставляю исключительно за собой. А во-вторых… Ну вот. Кроули чересчур устал, выпил слишком много кофе и теперь, должно быть, слегка не в себе, потому что в какой-то момент… …В какой-то момент он может поклясться, что замечает в толпе молодого придурка, одетого во все черное. Рыжие волосы собраны гелем в ирокез, черная футболка вся в дырках и булавках. Молодого придурка, который понятия не имеет, сколь многого он вот-вот лишится. Но в то же время — в то же время не знающего, что даже если все потеряно, то это не навсегда. (Кроули моргает, и он исчезает). — Вы знаете, я сейчас не в состоянии как следует ответить на этот вопрос. Это чертовски сложный вопрос, а я сейчас не в себе, и мне кажется, вы заслуживаете лучшего ответа, чем тот, что я могу дать прямо сейчас. Можно я свяжусь с вами позже? У вас есть визитка? — Я вам передам, — говорит ведущая, и Красная Помада наконец смеется. — Запишу ваш ответ при выключенных камерах, — говорит она. Кроули машет всем рукой на прощание и съебывает со статуэткой, отправляется в банкетный зал, чтобы вести тошнотворные разговоры ни о чем и пялиться на Авери Фелла (сжав в зубах собственное сердце) весь остаток вечера. И он все еще, блять, здесь.

***

Тремя неделями ранее Дело вот в чем: человеческое тело в целом создано для того, чтобы выживать. Уж Кроули-то знает, он своему нанес достаточно вреда. Чудом себя не убил, ну или, как минимум, не искалечил. Знаете, всякое кровь-из-носное, желудко-промывательное дерьмо. Но он все еще здесь. Три недели можно прожить без еды, три гребаных недели. И разве не было той истории про стюардессу, которая выпала из самолета и выжила? Наверное, превратилась в месиво по итогу, но похуй, выжила же. Люди продолжают жить после того, как стрелы пробивают им головы, так что неудивительно, что Кроули пережил стрелу в сердце. Пускай даже повсюду кровь, пускай древко стрелы все еще торчит у него из груди. Кроули уходит из парка Виктория первого января, и он все еще жив. Это ебать какое достижение. Он уходит, а сердце продолжает биться, и он не понимает, куда идет, пока не оказывается не на той ветке метро, вообще, блять, не на той, раньше он ездил по ней к… Он выходит при первой же возможности на следующей станции. Потом он поднимается из-под земли на ебучую поверхность и звонит Бизз (ох, великолепно, теперь эти мудак и эмоциональную поддержку ему оказывают. Очень здорóво). — Ты где? — спрашивают они первым делом, и Кроули понимает, что не произнес ни слова с тех пор, как (воспоминание чернеет, словно сгорает в масле) попрощался. С Авери. — Кажется, мне нужно на встречу, — говорит он голосом настолько сдавленным, что уж лучше бы он плакал. В ответ тут же раздается стук клавиш: Бизз, должно быть, ищут на ноутбуке ближайшее суарé АНСК. — Есть одна в Челси, начинается через полчаса. Думаешь, успеешь? — Да. — Ты в порядке? — спрашивают Бизз. Кроули хочет бросить трубку. Он хочет бросить трубку и снова спуститься в метро. У него есть деньги, ему ничего не будет это стоить, и это будет всего один-единственный раз, только сегодня, просто чтобы почувствовать что угодно, кроме этого. Завтра он снова вернется на путь истинный, честно. Один раз его не убьет, и это уж точно лучше для его организма, чем носить с собой повсюду эту мучительную боль в сердце — разумеется, он заслужил провести несколько часов без чувств, это не так уж плохо, и это было бы так легко устроить… (Если он закроет глаза, то увидит Авери Фелла, держащего на свету золотую монету. Смотрящего на него так, будто он тоже сделан из золота). Кроули дышит. Осознанно. — В порядке. Но можно… я пока не буду класть трубку? Бизз отвечают ему после небольшой паузы. — Боже, блять, какой же ты приставучий. Да, хорошо. Так что он едет на встречу в Челси, садится в круг вместе с другими грустными хуесосами, а когда возвращается домой, то обнаруживает Бизз у себя под дверью. — Не придавай этому большого значения, — предупреждают они сразу же, прижимая к бедру бумажный пакет. — Ты мой источник дохода, в моих же интересах проследить, чтобы ты не пустил свою жизнь по пизде. — Никто другой тебя бы не нанял, — отвечает Кроули серьезно и пытается попасть ключом в замочную скважину, чтобы открыть дверь. — Он меня бросил. Ну вот, он сказал это вслух (и при этом он все еще жив. Эта боль не задушила его до смерти, не загубила его внутренние органы. Нахуй это тупое, цепляющееся за жизнь сердце — ему придется с этим жить, не так ли?) — Я принесли тебе сыр, — говорят Бизз, и Кроули начинает плакать. Но у него все же получается открыть дверь. Так что он ест сыр и смотрит какую-то хуйню по телевизору, а Бизз ни разу не говорят, что они его предупреждали, за что он им безмерно, блять, признателен. Ему удается пережить эту ночь. Следующие несколько дней он позволяет своему тупому организму делать все необходимое, чтобы функционировать. Позволяет ему кормить себя, укладывать себя спать и выгонять себя на длинные двухчасовые пробежки по Лондону в качестве наказания (фу, бег. Как он до такого докатился). В течение нескольких дней он просто машина, единственная функция которой — предохранять Энтони Кроули от смерти и от стен тюрьмы (ему действительно стоило бы доплачивать за такое побольше. Это ебать какой кропотливый труд). Он почти полностью отключается от внешнего мира: разговаривает с Пеппер по телефону и злится, читает «Любовь во время холеры» и злится, делает йогу и злится, и смотрит всего один фильм с Ази на Нетфликсе. Один-единственный. Фильм про любовь в эпоху Регентства («Гретна-Грин»), в котором Ази играет даже не главного героя, а скучного воздыхателя главной героини. В конце ему не достается девушка, зато сюртук на нем скроен совершенно прелестно, и еще есть одна сцена, где он скачет на лошади, и его бедра… Блять, это была плохая, плохая идея. Кроули уже в самом разгаре отвратительно депрессивной дрочки со слезами на глазах (фильм все еще играет на фоне), когда ему звонят Бизз и сообщают, что он номинирован на Телевизионную премию. Трудно вообразить себе более подходящий момент. (Боже, это ведь та, за которую голосуют зрители. Фанаты. Так что у него абсолютно точно нет шансов, он ни за что не выиграет, не с его биографией. Но… уже тот факт, что его имя вообще оказалось в этом списке…) — А… а кого-нибудь еще… — Ты спрашиваешь, номинировали ли его на что-нибудь? — в голосе Бизз слышится отвращение. — Нет. Ну все, можешь дальше — чем ты там, блять, занят — дрочить и плакать и все такое. — Ты сокровище, — говорит Кроули, и он правда так считает. Потому что хотя бы что-то остается неизменным. Хотя бы Бизз всегда будут относиться к нему с презрением и никак иначе. Тем же вечером приходит сообщение от Ази, и, увидев на экране телефона его имя, Кроули хочет сброситься с обрыва. (Гребаный сентиментальный ангел, думает Кроули, покачивая головой, ласково и с ноткой ненависти. Не можешь справиться с уничтожающей тебя капелькой гомофобии и травмы, да? Просто направь ее вовнутрь, у меня это всегда работало. Потрать молодость на то, чтобы поглубже запрятать эту часть себя, и все будет в порядке). Он не отвечает на сообщение Ази. И вообще не заходит в интернет, чтобы не дай бог не прочитать в заголовках о новогоднем происшествии. Он не видит Авери (кроме как, возможно, во время повторного просмотра «Гретна-Грин», но какая разница, заткнитесь) до самой красной ковровой дорожки перед ареной О2. Их взгляды пересекаются в море людей. Кроули рад, что на нем темные очки — он надеется, что Ази не видно, как широко он распахивает глаза. Ази выглядит — хорошо. Он всегда хорошо выглядит. На нем голубой костюм, по цвету почти совпадающий с глазами, и Кроули благодарит бога за расстояние между ними, потому что иначе он бы, вероятно, упал на колени от этого сияния. Есть что-то такое в Ази, когда он застегнут на все пуговицы (то есть, почти все время). Что-то, отчего Кроули становится дерганым, жаждет растрепать волосы Ази, стянуть с него бабочку, вытащить рубашку из-под пояса брюк и прикоснуться к его коже ладонями. — Ты пялишься, — тихо говорят Бизз ему на ухо, и Кроули вспоминает. Ему больше нельзя любить этого человека. Никогда нельзя было, на самом деле. Не при свете дня, не на публике. Не там, где все могут увидеть (спрячь эту любовь в ладони и сожми кулак, когда она начнет светиться слишком ярко. Накрой его второй рукой, если потребуется. Скрывай ее ото всех). Кроули задается вопросом — если он со всей силы ударит себя в грудь, будет ли этого достаточно, чтобы вразумить его сердце (если он достаточно сильно ударит себя по голове, сможет ли он выбить из нее воспоминания о языке Ази на его татуировках, шрамах, пальцах, ребрах, губах…)? Так что он выигрывает Телевизионную премию (и совсем немного плачет). Так что он обнимает Ази по пути на сцену и не может сдержать дрожь во всем теле. Так что он отвечает на вопросы журналистов и избегает прекрасного лица Ази на вечеринке и возвращается домой в одиночестве. Лежа в кровати той ночью, выгнув спину и трахая кулак (все еще ощущая запах кожи Ази во рту), Кроули понимает, что прошло уже больше недели. А он все еще жив. Когда он в прошлый раз получил настолько тяжелый удар, то на следующий же день оказался в тюрьме. При мысли об этом из его горла вырывается довольно истерический смешок. Энтони, мать твою, Кроули. Ты все еще жив. После этого он начинает считать недели (прошло уже две недели, а эта боль до сих пор тебя не убила. Давай попробуем продержаться еще одну). Потом он начинает считать месяцы (прошел уже месяц, а ты до сих пор не сбросился с обрыва этого мира. Посмотрим, доживешь ли ты до четвертого сезона). Это пиздец какой труд — оставаться в живых. Но сантиметр за сантиметром, час за часом — Кроули справляется. Может, и не заслуживает этого (порой бывают дни, когда он в этом уверен), но все же справляется. И он даже встречается с Анафемой, когда та в городе, позволяет таскать себя по странным кафешкам с кристаллами и гранолой, где они пьют чай со вкусом удобрений, а Анафема говорит о китах. И еще он ходит на пару концертов в одиночестве и не приводит никого к себе домой (у него нет сил на то, чтобы кого-то подцепить, и ему сейчас настолько хуево, что оно и к лучшему). Он даже приходит на еще одну встречу, а после пьет чай с одной прекрасной мамочкой по имени Веспер, которая когда-то была большой звездой на панк-рок сцене. Они договариваются как-нибудь сходить вместе на концерт. За неделю до того, как приходит пора лететь в Белфаст на съемки первой серии, BAFTA выпускает свой список номинаций. И Кроули… имя Кроули. Оно… он в… в этом… Он не может удержаться от паники, глядя на имена номинантов. — Бизз… — произносит он отчаянно. Ему нужно, чтобы кто-то сказал ему, что это галлюцинация. — Я жду повышения зарплаты, если ты выиграешь и эту тоже. Блять, блять, сука… BAFTA? — Это безумие. — Мне уже позвонили из The Guardian и из The Telegraph, и еще пришло штук десять имейлов от разных сайтов, которые хотят взять у тебя интервью. Подыши в пакетик и перезвони. Я проверю твое расписание. — Но… это же… типа. Типа, BAFTA — это же… это серьезная штука, у моего отца есть BAFTA. У Джуди Денч есть BAFTA. — Да, я в курсе. Через месяц у тебя тоже будет. — Иди нахуй, — Кроули кажется, что его вот-вот стошнит. Телефон вибрирует, уведомляя о входящем сообщении, и он отрывает его от уха, чтобы посмотреть. Сообщение от Авери. Оно от Авери, а Кроули до сих пор ни разу не ответил ему с самого Нового года (потому что ему ведь нельзя, верно? Если он ответит, то это лишь вопрос времени, прежде чем он позовет его поужинать, спросит, как у него дела, скажет, что скучает по нему, как скучал бы по обеим почкам). Я так счастлив за тебя. Поздравляю с номинацией. Кроули смотрит на сообщение. Пока он смотрит, Ази присылает еще одно. Уверен, ты занят, но если у тебя будет возможность позвонить мне, то я очень хотел бы с тобой поговорить. — Кроули? — кричат Бизз в телефоне. Кроули один раз с силой ударяет себя в грудь (чтобы сердце снова начало биться, как положено) и поднимает телефон к уху. Он номинирован на BAFTA. И почему-то, вопреки всему, он все еще жив.

***

— Если возникнут трудности… — Ази переводит взгляд со сценария на Кроули. Остальные актеры молча наблюдают за ними с напряженным вниманием. Кроули ощущает у себя на лице взгляд дюжины пар глаз. — Отправь мне весточку, — читает он. — Где бы ты ни был, я приду к тебе. Он встречается взглядом с Ази, сидящим за столом напротив него, и жалеет, что на нем нет сейчас темных очков. — Я найду тебя. Ты веришь мне? — Верю. Кроули фыркает, но по-доброму. — Веришь. Как все просто, а? А я думал, ты теряешь веру, святоша. — Не в тебя. В другом конце комнаты Анафема преувеличенно мечтательно вздыхает. Кроули закатывает глаза в ее сторону, и она закатывает глаза в ответ. — И после этого вы посмотрите друг на друга, перед тем как Ази уйдет, — говорит Майкл. — Вы знаете, каким взглядом. Отличная работа. У кого-нибудь есть вопросы? — Когда нам дадут остальной сценарий? — спрашивает Ньют. Майкл переводит взгляд на Уриил. Их новая главная сценаристка сидит в углу, следит за читкой, запрокинув назад голову и прикрыв глаза. — Перед началом каждой серии, — отвечает она. — По мере необходимости. — По мере необходимости? — повторяет Ньют. — По мере необходимости. Окей, Анафема, твоя очередь, — Майкл переходит к следующей серии, и Кроули перестает смотреть на Ази. Практически. Нет необходимости обмениваться с ним напряженными, тоскливыми взглядами, когда они не в образе. Кроули может ограничиться тем, чтобы время от времени осторожно поглядывать на него краем глаза. Может довольствоваться кратким изучением его головы, склоненной над сценарием, светло-розовой кожи под почти что белыми волосами. Невероятно мягкими волосами. Волосами, которые Кроули когда-то сжимал во время поцелуя. Ази поднимает на него взгляд, и Кроули тут же возвращается к своему сценарию. Они пока не сказали друг другу ни слова — не считая вежливого «доброе утро» перед началом читки. Кроули хочет вцепиться ногтями в собственное лицо и содрать его с черепа («все кончено», не забывай. Он сказал «все кончено», так что попридержи, блять, коней). Когда рабочий день наконец заканчивается, Кроули выходит из конференц-зала последним и обнаруживает, что Авери ждет его за дверью. Это… несколько шокирует. Тело Кроули — машина для поддержания жизни, и теперь все напрасно, потому что вот он, Авери Фелл, стоит прямо перед ним. Вот он, блять, стоит всего в метре от Кроули (и его приоткрытого рта, и его изголодавшихся рук. Он мог бы просто потянуться к Ази и обнять его, это было бы так просто, даже стараться не надо…) — Как дела? — спрашивает Ази, проглатывая последнее слово затуманившимся голосом. — Я… хорошо. Да. У меня, э-э, ага, — определенно, никогда еще Кроули не было так сложно выговаривать слова. А ему ведь за это платят, пора бы уже было научиться. — Хорошо. Как ты? — Я в порядке, — Ази проводит рукой по волосам, и Кроули мечтает стать его головой или хотя бы кончиками его пальцев. — Поздравляю еще раз. У меня не было возможности сказать тебе это лично. — Ничего страшного. Я получил твои сообщения, — Кроули теребит край шарфа, переминается с ноги на ногу. — Я надеялся, что смогу… поговорить с тобой. Кое о чем. — Конечно, давай, — Кроули уже ненавидит себя, даже просто произнося эти слова. (Самосохранение, повторяет он голосом, очень похожим на Пеппер. Стоит тебе остаться с ним наедине, налить вина, посмотреть, как он ест что-нибудь вкусное, коснуться языком его губ, и все, это занавес, занавес). На лице Ази мелькает нечто, какое-то выражение, которое Кроули никогда раньше не видел и потому не знает, что оно значит. — Ладно. Эм. Мы с Трейси… расстаемся. Это — вообще не то, что Кроули ожидал услышать. — Уже расстались, — поправляется Ази. — Я хотел сказать тебе, но… — (но Кроули избегал разговоров с ним). — Не было возможности. — Оу, я… извини, — говори дальше, скажи хоть что-нибудь. — Я был очень занят в последнее время. — Да. В общем. На следующей неделе мы выпустим официальное заявление, но я хотел, чтобы ты узнал об этом первым. Почему? Хочет спросить Кроули. Почему, блять, я должен узнавать об этом первым? — Трейси в порядке? — Да, она… у нее все отлично… — Я позвоню ей, когда вернусь домой, скажу, что я переживаю. — Да, но… Энтони… — Может, у вас все еще сложится, кто знает? — его голос звучит уродливо, бездушно, будто это какой-то незнакомец говорит его связками. — Когда-нибудь. Никогда не говори «никогда». Выражение на лице Ази сменяется подавленной пустотой. Он кивает. — Да. Конечно. Кроули улыбается ему. Улыбка застывает на губах сухим льдом, как будто в любой момент может начать дымиться. — Что ж. Береги себя. Увидимся завтра, — он берет в руки свое полностью уничтоженное сердце и аккуратно кладет его на пол у ног Авери. Вот. Возьми. — Хорошо, — говорит Ази тихо. Кроули отворачивается, стараясь не обращать внимания на мягкое, болезненное выражение на лице Ази. Стараясь не обращать внимания на почему почему почему, все еще текущее кровью из его пор: почему она тебя бросила? Или почему ты ее бросил? Или это было взаимно, почему это было взаимно, почему это случилось именно сейчас, когда уже слишком поздно, слишком… (— Я горжусь тобой, — говорит ему Пеппер по телефону тем же вечером. — Оу, да? — Кроули слушает ее вполуха, возится на кухне в своей арендованной квартире, пытаясь заставить себя что-то поесть. — Прошло уже три месяца, и ты только посмотри на себя. Придерживаешься здоровых копинг-стратегий, просишь о помощи, когда она тебе нужна… — Вау, и мне на это потребовалось всего-то — сколько? — почти пятьдесят лет? Чтобы научиться быть частично функционирующим взрослым человеком? — Можешь мне не верить, но многим требуется больше пятидесяти лет, чтобы достичь такого результата. Если им вообще это удается. — Теперь-то мне сразу полегчало. — Я понимаю, что ты прибегаешь к сарказму, когда чувствуешь себя неуютно, но Энтони — ты имеешь право собой гордиться. Кроули молчит. — Как ты думаешь, что случится, — спрашивает Пеппер, — если ты признаешь, что хорошо справился с чем-то? — Я… — нахуй весь этот разговор, большое спасибо. Кроули зря отвлекся на содержимое холодильника, нельзя было допускать, чтобы диалог зашел так далеко. — Я не знаю. — Ты должен знать. Должна быть причина, по которой тебя это так пугает. — Они с Трейси расстались, — вот, достаточно сочная новость, чтобы переключить ее на другую тему. — М-м, — Пеппер делает паузу, которая длится слишком долго и видимо специально предназначена для того, чтобы свести Кроули с ума. — И что ты чувствуешь по этому поводу? — Я чувствую… не знаю. Что-то неприятное. В груди, и в шее, и… — Кроули вытягивает перед собой руки, проверяет, дрожат ли они, — в руках, — заканчивает он. — Можешь подобрать этому название? Просто предположи. — Возможно… паника. — Так и думала, что ты это скажешь. Ох, потрясающе, она теперь еще и ясновидящая. — Почему это? — Потому что не осталось больше преград, не так ли? Кроме тех, которые ты сам построил. Кроули прекращает поиски еды и вместо этого пытается вырвать на себе все волосы разом. — Но это… это же хорошо. Нахуя бы я тогда стал… — Что может быть страшнее, чем наличие выбора? Хах. Что ж. Пеппер… пожалуй, уволена. На этот раз серьезно. На этот раз Кроули действительно так считает).

***

— Если возникнут трудности… — произносит Ази тихо и нерешительно. — Отправь мне весточку. Одно дело зачитывать такую сцену в ярко освещенном конференц-зале. И совсем другое — читать ее в лесу, при свете фонаря, совсем близко друг к другу, и смотреть, как дыхание вырывается изо рта морозными сгустками. Совсем другое — играть в ней, стоя так близко, что можно коснуться. — Где бы ты ни был, я приду к тебе. Блистательный Авери Фелл в потрепанном шерстяном плаще слегка кивает ему в ответ. Он делает это как-то отрывисто, словно вылетающая из гнезда птица, и Кроули хочет потянуться и взять его подбородок пальцами, держать лицо Ази, пока его зубы не перестанут стучать, пока он не поймет… Так он и делает. (Ебаный нахуй пиздец, этого нет в сценарии, этого нет в сценарии). Но уже слишком поздно. Камеры все еще снимают, а Кроули все еще держит подбородок Ази. — Я найду тебя. Ты веришь мне? — Верю. — Веришь. Как все просто, а? — Майкл может остановить их в любую секунду. Она обязана их остановить. — А я думал, ты теряешь веру, святоша. — Не… — Ази запинается. Сглатывает. — Не в тебя. Тогда Кроули кивает. Убирает руку, обожженную жаром кожи Ази. Все будет в порядке, все хорошо. Они просто переснимут эту сцену. Все нормально. Камеры продолжают снимать, поэтому Кроули закидывает на плечо мешок с пожитками и смотрит на Ази так, будто видит его в последний раз. Потому что не исключено, что так оно и есть. Кто знает, что там в сценарии — возможно, это их последняя совместная сцена за весь сезон, а может, вообще последняя их совместная сцена, и точка. Может, оба их героя умрут от чумы, им-то откуда знать. Ази, должно быть, думает о том же, потому что его глаза блестят (настоящие слезы? В первой серии? Вот гад). — Снято! — наконец объявляет Майкл. — Прости, Майк, — Кроули тут же отводит взгляд от своего напарника, ищет Майкл за ярким светом софитов. — Не знаю, зачем я это сделал, я не должен был… — Мне понравилось. Блестяще. Мы снимем еще один дубль, запасной, но я хочу, чтобы ты сделал все то же самое, окей? С прикосновением. Спасибо, ребята. Ази вытирает слезы, и к нему подбегает визажист, чтобы насухо припудрить лицо. Кроули дожидается, пока Авери закроет глаза, прежде чем посмотреть на него. Раньше у него лучше получалось это прятать, да, он в курсе. Но после всего, что случилось, его тело — сплошной оголенный провод, а о самоконтроле не может идти и речи. Он никогда больше не сможет прикоснуться к Авери (если только рядом не включены камеры), так что, по крайней мере, он может на него смотреть. Бросать взгляды украдкой. Любить его глотками виски, осколками стекла. Когда Ази снова открывает глаза, Кроули уже смотрит в другую сторону. Он называет это самозащитой, но ощущается это как нечто гораздо менее здоровое. Третий сезон выходит в прокат посреди съемок четвертого, и актеров посылают на премьерные показы, когда это не мешает их работе. На этом настаивают Всадники (нужно же поддерживать публичность). Кроули приходит на премьеру в Белфасте вместе с Анафемой, они отвечают на вопросы о сериале во время рекламных пауз, и он чувствует себя знаменитостью больше, чем когда-либо. Первые сезоны были довольно популярными, но не было ничего подобного: сейчас бар забит под завязку, люди пришли в костюмах, кричат во время драк и вздыхают на особенно драматичных моментах (первое появление Камбербэтча вызывает гром аплодисментов). Несмотря на все свои антисоциальные наклонности, Кроули неплохо проводит время. После показа к нему подходит пожилой мужчина и рассказывает, что Кроули вдохновил его наконец-то сделать каминг-аут в шестьдесят семь лет. Кроули обнимает его, оставляет автограф у него на футболке и клянется, что эти неприятные ощущения в горле — от того, что он слишком много кричал на съемках. Невозможно себе представить, что могут быть другие причины. Он оказывается занят, когда выходит вторая серия (снимается в Исландии), но свободен во время премьеры следующей после нее. И так получается, что Авери свободен тоже. Все в порядке. Правда. Они могут отнестись к этому, как взрослые люди, они ведь — все еще работают вместе. Кроули даже не задумывается кое о чем, пока не садится на свое место перед экраном и не видит первые кадры. Это третья серия. Это ебаный поцелуй. Зрители в восторге, и Кроули ухмыляется им и подмигивает, и старается не замечать, как сильно Ази краснеет и замирает на месте. Во время перерыва на рекламу первый вопрос из зала задает мужик, явно слишком много выпивший и нетвердо стоящий на ногах. — Что, Авери, это из-за этой сцены ты теперь один? Зрители замолкают, как, впрочем, и следовало нахуй ожидать. Кроули хочется выплюнуть что-нибудь максимально грубое в ответ, спросить этого уебка, какое ему, блять, дело до… Но потом он понимает, что Ази ничего не говорит. Он открывает рот, но из него не доносится ни слова, а еще он краснеет (совершенно очаровательно и… не о том сейчас, соберись, Энтони), и тишина вот-вот затянется слишком надолго, чтобы можно было просто отшутиться, блять, сука… — Ну, что я могу сказать? — Кроули наклоняется к микрофону, вскинув брови. — Один поцелуй со мной, и ваша жизнь уже не будет прежней. Дамы, заприте своих мужей. Он улыбается Ази так, будто он на самом деле не умирающий от любви к нему монстр, будто ему не хочется истечь на полу кровью и нарисовать в ней сердечки. И наконец-то, наконец-то — Ази улыбается в ответ. — Он прав, — зрители смеются. Ха-ха, какая охуенная шутка. — Я стал другим человеком после той сцены. Кроули до совершенства отточил умение изо всех сил прикусывать изнутри щеку, продолжая при этом улыбаться. Его рот мог бы сейчас наполняться кровью, и никто бы даже не догадывался. — Извини, ангел. Нужно было заранее предупредить тебя о моих способностях. Ази согласно кивает. — Да, нужно было. Но уже слишком поздно. Все остальное теперь просто… жалкая пародия. Неловкий момент замят, просмотр серии продолжается, и остаток вечера Авери с ним не разговаривает. Они возвращаются в гостиницу на разных такси, а на следующий день Кроули улетает в Лондон (вместе с Анафемой, Майкл и остальными) для подготовки к BAFTA. Следующие два дня проходят как в тумане. Как бы заезжено это ни звучало, так все и есть. Костюм, для которого с него сняли мерки еще перед съемками, оказывается ему как раз (слава богу), а еще в нем обнаруживается атласная подкладка самого чудесного темно-синего оттенка. Он отдает предпочтение черному поверх черного на черном (как обычно), но в этот раз на нем серебристый галстук и начищенные до блеска туфли, сияющие при каждой вспышке камер. Он снова приходит на церемонию с Бизз, вот бедолага, и позирует на ковровой дорожке (позирует! Он!), и чувствует себя лет на тридцать моложе. Однажды ты был звездой. Помнишь? Думал ли ты, что есть хоть тень надежды, что когда-нибудь ты вернешься на это ночное небо, что тебя снова поприветствуют в твоем старом родном созвездии? Думал ли ты, что когда-нибудь люди снова будут называть твое имя и хотеть с тобой сфотографироваться? — Ты что, плачешь? — спрашивают Бизз с ужасом. — Нет. Заткнись. Авери остался в Ирландии, на съемках с приглашенным режиссером, и это, вероятно, к лучшему. Он все равно здесь, рядом — вечный призрак, целующий Кроули в затылок. Лавируя между журналистами и фотографами, Кроули задумывается о том, что было бы, если бы он выбрал жить так, как Ази. Если бы не было его падения (столь глубокого и стремительного) много лет тому назад. Он мог бы сейчас быть в том же положении, что и его напарник. Опасался бы выйти за рамки дозволенного под угрозой того, что от него отвернется родная индустрия. И ему хотелось бы верить, что тогда он просто сжег бы весь мир дотла жаром своей любви, сказал бы да пошли они нахуй, я выбираю тебя, но — как знать. Возможно, все было бы иначе. (Есть другая жизнь, которой я мог бы жить. Но я живу этой). Итак, с призраком, прижавшимся к его спине и накрывшим его плечи руками, словно пледом, Кроули проходит по ковровой дорожке. Он старается не слишком пялиться на Оливию Колман (и претерпевает грандиозное поражение, так как он бешеный ее фанат) и не влюбиться в Идриса Эльбу (еще одно поражение, он само совершенство), а когда чуть позже на экране включают отрывки с номинантами, то Кроули кажется, будто он смотрит на кого-то другого. Он не узнает этого человека (хотя все-таки нет, узнает. Узнает эту тоскливую влюбленность, бьющую по губам, почти выплескивающуюся наружу, но не до такой степени, чтобы ее нельзя было выдать за гениальную актерскую игру. Хуйня, честно говоря. Самую гениальную актерскую игру в своей жизни он выдает прямо сейчас, и никому нет до этого дела. Никто даже не замечает). — И премия вручается… Энтони Джей Кроули за роль в «Чернокнижнике». После этого все еще больше погружается в туман. Анафема, Ньютон и Майкл обнимают его со всех сторон, и даже Бизз против всякого обыкновения целуют его в щеку. Позже, когда он будет думать о том, как шел к сцене, он поразится тому, что не летел под потолком и не полз по полу. Он понятия не имеет, где обретаются границы его тела и что из себя представляют его конечности, и возможно, его физическую оболочку скрепляют только пот, чувство противоречия и очень узкие брюки. Позже он будет пересматривать свою речь, как смотрел бы съемку первооткрывателей с новой планеты. Потом приходит черед гримерки, фотографий, рукопожатия с Бенедиктом Камбербэтчем, бокала шампанского и цирка с журналистами, все по новой. (— Как думаете, что бы сказал о вашей победе ваш отец? Дал ли он вам какой-нибудь совет перед церемонией? Ха! Это было бы славно. Его отец, впрочем, выдал сердитое «Полагаю, ты очень собой доволен» после публикации номинантов, но этим все и ограничилось. Мать высказала более определенное мнение по поводу Национальной телевизионной премии: «Это ведь та, где фанаты решают, да? Не профессиональные круги? Выходит, это какая-то… поп-культурная история. Ах». Кроули улыбается так напряженно, что чуть не лопается. — Думаю, они были бы рады, что я наконец-то нашел хорошее применение тем деньгам, которые они потратили на мое обучение. Но если серьезно, то мне очень повезло родиться в творческой семье. Этой наградой я многим обязан им, и я не могу передать словами, как много для меня значит возможность продолжить эту традицию, — вот, наговори кучу слов, ровным счетом ничего при этом не сказав. Это отдельный вид искусства). Афтерпати проходит в отеле Савой. Кроули все время хлопают по спине и протягивают ему бокалы шампанского. Возможно, он выпивает слишком много. Или, возможно, ему стоило съесть сегодня что-нибудь кроме кофе. А возможно, все дело в призраке у него за спиной или в смеси бессонницы, адреналина (с шампанским) и идеальных улыбок людей вокруг — некоторые из них, скорее всего, помнят времена, когда никто не хотел брать Кроули на работу. Некоторые из них, скорее всего, бросали в его сторону всевозможные милые оскорбления за закрытыми дверьми. Трудно сказать, есть ли тому конкретная причина: Кроули знает только, что все как-то плывет перед глазами, и когда водитель высаживает его возле дома, то он, спотыкаясь, поднимается в квартиру и делает тупой, ебать какой тупой телефонный звонок. Единственное его спасение — это то, что никто не берет трубку. Хотя не исключено, что это на самом деле к худшему — если бы Ази ответил, то он мог бы сжалиться над Кроули и завершить звонок, попросить его перезвонить утром, когда он протрезвеет. Но от автоответчика такого не дождешься. (— Номер тридцать девять. — Поздравляю, Энтони. Я знаю, что ты сегодня пришел со своим агентом. Я хотел спросить, как у тебя обстоят дела на любовном фронте? Раздается пара смешков. — Оу. Ясно. — Всего год назад, помнится, по сети гуляли твои фотографии с музыкантом Мэттом Ноблом, так что хотелось бы узнать, поддерживаете ли вы связь до сих пор? Или у наших читателей есть шанс? Кроули невольно смеется. — Как бы невероятно лестно мне ни было это слышать… должен с сожалением сообщить вашим читателям, что я покончил с романами и полностью посвятил себя профессии. И свежевыжатым сокам. Только что купил Magic Bullet, и жизнь разделилась на «до» и «после». Больше почти ни на что не остается времени. И нет, мы с Мэттом не общаемся. Подозреваю, он сбежал с Гарри Стайлзом или типа того). — Приветик… это я… Ты, э-э, спишь, наверное. Должен спать по идее, зря я тебе позвонил. Выиграл тут BAFTA, не знаю, слышал ли ты. Не важно. В смысле… важно, но… — Кроули наполовину сползает с дивана, телефон прижат к уху, и он все еще в одном ботинке. — Пр-сти, что не попрощался с тобой тогда в баре, после показа. И вообще прости за все, что бы я ни натворил — я тебя люблю. Так тупо, я знаю, да, и… прости. Я все еще тебя люблю, и я пытаюсь перестать, и перестану, мне просто… нужно было сказать тебе это. У меня все будет хорошо. У тебя все будет хорошо. Просто соскучился, — (он не запомнит это сообщение целиком. На следующее утро в голове останутся только кусочки и отдельные фрагменты, и Ази будет ему звонить, а Кроули не будет брать трубку). После этого телефон просто выпадает у него из руки, а может, он кладет трубку, а может, падает с дивана и лежит на полу, пока не проваливается в сон. Как бы то ни было, на следующее утро Кроули просыпается с больной шеей и отвратительным привкусом во рту, а еще с медленно подкрадывающимся ужасом от осознания, что он позвонил тому, кому не должен был звонить. Как бы то ни было, после этого он не видится с Авери почти два месяца. (— Номер двадцать. — Поздравляю, Энтони, — это снова Красная Помада. Кроули делает извиняющееся лицо. — Ага, ты меня помнишь. Хотела спросить, появились ли у тебя какие-нибудь мысли по поводу моего прошлого вопроса. — Эм… не могли бы вы напомнить, пожалуйста? — Можешь ли ты дать какой-нибудь совет твоим фанатам, которые так или иначе столкнулись с теми же трудностями? Кроули медленно выдыхает. У него все еще есть ее визитка, он все еще собирается ей написать. Но над некоторыми ответами действительно стоит поразмыслить, верно? Не всегда можно «наговорить кучу слов, ровным счетом ничего при этом не сказав». — Вы могли бы дать мне еще одну поблажку? Последний раз, честно. Я напишу вам что-нибудь, что-нибудь по-настоящему вдумчивое. Журналисты смеются, а Красная Помада приподнимает бровь. — Что ж. Только если это действительно будет что-то «по-настоящему вдумчивое»). Два месяца Кроули снимается в сценах без Авери. Два месяца ему выдают лишь обрывки сценария — только кусочки, в которых он присутствует непосредственно, и ничего про весь остальной мир. Боже, он понятия не имеет, где сейчас Ази и сыграют ли они вместе еще хоть раз. (Он не думал всерьез, что та сцена в лесу была их последней совместной съемкой, ну серьезно). Что бы ни произошло в «Чернокнижнике», все равно будут премьеры и церемонии награждения и прочие публичные мероприятия. Не то чтобы он никогда больше не увидит Ази. Но если Уриил убьет одного из них, то бóльшая часть их совместного времяпрепровождения исчезнет. И это нормально. Кроули обязан так думать. Кроули обязан повторять себе это, несмотря на кое-какие пьяные голосовые. Ему уже лучше. Он исцеляется шаг за шагом. Ази не звонит ему, и Кроули не звонит тоже — старается даже не думать о той ночи, когда он выиграл BAFTA. Это было пиздец какой ошибкой, а ведь он так хорошо держался. Он Прорабатывал Опыт и Практиковал Заботу о Себе и прибегал к Здоровым Копинг-Стратегиям, и прочая хуйня, которую сказала бы Пеппер. А потом в нем внезапно встретились немного шампанского и усталость, и он тут же побежал выблевывать свое бесполезное влюбленное сердце, пачкая безупречно начищенные ботинки Авери. (— Хочешь поехать в Нью-Йорк? — спрашивают Бизз, звоня ему из Лондона. Кроули всегда хочет поехать в Нью-Йорк. Особенно он хочет туда поехать, когда в настоящий момент отмораживает задницу в Исландии. — Зачем? — На показ последней серии сезона. Я уже взяли билеты. Майкл хочет, чтобы ты там был. Кроули не собирается с ними спорить, и уж точно не по этому поводу. — Только я? — Эм. Нет, — и это сразу отвечает на следующий вопрос, который Кроули собирался задать). — Все, кого я люблю. Они в этой комнате. Кроули сидит на сцене, сбоку от огромного экрана. Ази сидит на стуле рядом с ним, достаточно близко, чтобы можно было дотронуться. Достаточно близко, чтобы почувствовать его запах, и блять — это проблема (должно быть, новый парфюм. Раньше этой нотки ветивера не было). Кроули хочется на него посмотреть. Но нельзя, поэтому он только глубоко дышит. Когда серия заканчивается, приходит время короткого Q&A, на котором можно поболтать с фанатами, принесшими фото на подпись. — Вы останетесь вместе в итоге? — спрашивает одна девушка, пока Кроули пишет проникновенное сообщение на ее постере к фильму «Школа волшебников». На секунду он едва не теряет сознание. Ох, точно. Он же снимается в сериале. — Не знаю. Хотел бы я тебе рассказать, но они даже сценарий той серии, которую мы снимаем, толком не показывают. А ты как думаешь? — Надеюсь, что да, но, — девушка пожимает плечами, — скорее всего, нет, так ведь? — Возможно, нас обоих ждет сюрприз. Она смущенно улыбается ему, и он улыбается в ответ. Повернув голову, он видит, что Авери наблюдает за ним, вернувшись к столу с бокалом вина. Кроули сегодня ограничивается лимонадом; никакого алкоголя, когда он 1) рядом с Авери и 2) потенциально имеет доступ к телефону. — У тебя очень хорошо получается с ними. — С кем? С ней? — С фанатами, — Ази говорит тихо и смотрит взволнованно. Будто боится, что если он встретится с Кроули взглядом или повысит голос, то тот сорвется с места (и знаете, это вполне, блять, вероятно). — У тебя тоже. — Это очень мило с твоей стороны, но… глядя на тебя, кажется, что это так просто. Мне очень нравится за тобой наблюдать, — Ази делает резкий вдох. — Это… эм, прозвучало довольно неловко. — Да не. Все в порядке. — Я имел в виду, что ты, кажется, получаешь от этого удовольствие. По большей части. И они тебя любят. Кроули принимает этот комплимент, перекидывает его из руки в руку, не в силах положить куда-нибудь и оставить в покое. Он не уверен, что вообще хочет его. — Что ж. Спасибо. Они славные. — Хочешь поехать на такси вместе? Когда закончим? Студия забронировала им номера в одной и той же гостинице. Даже на одном этаже. Кроули старается вытеснить этот факт из своего сознания. — Конечно, ангел, — отвечает он не думая и делает вид, что не замечает, как Авери вздрагивает. Так они и поступают. По пути к гостинице они заводят неуклюжий разговор, а заднее сиденье такси плавает в ветивере и флердоранже. Кроули уверен, что его куртка будет пахнуть Ази до конца своих дней (он никогда больше не будет ее стирать). — Ты… еще долго будешь в городе? — спрашивает Ази, когда они проходят через холл и поднимаются на лифте на пятнадцатый этаж. — Два дня, потом обратно в Белфаст. А ты? — У меня еще почти неделя до того, как я им понадоблюсь. — Везучий сукин сын, — давай позавтракаем вместе. Давай пообедаем. Сходим в музей, сходим в книжный. Ты бы рассказывал мне всякие умные вещи, пока мы гуляли бы в Центральном парке, а я смешил бы тебя и купил бы тебе чизкейк. Мы устроили бы пикник. Я взял бы тебя за руку, провел бы языком вдоль линии жизни у тебя на ладони, будто бы это река… Хватит. — Похоже, что так. — Развлекайся, пока можешь. Они доходят до номера Авери, кивком желают друг другу спокойной ночи, и Кроули идет дальше по коридору. И тут он совершает ошибку — он оборачивается. Этому нет оправданий. Он сколько угодно может говорить себе, что он просто хотел убедиться, что Ази без происшествий зашел в номер. Эта милая маленькая ложь не отменяет правды — голодной и дикой. (Я просто хотел посмотреть на тебя). Стоя в открытом и темном дверном проеме, Авери смотрит на него в ответ. Кроули двигается с места, не думая. Падает, как прожектор, осколки стекла разлетаются во все стороны. Он сокращает расстояние между ними и целует Ази даже до того, как захлопывается дверь номера. — Да, да… — выдыхает Ази, затягивая его внутрь, и с силой толкает дверь, чтобы мгновение спустя прижать к ней Кроули. Их руки живут отдельной безумной жизнью, а Ази такой родной и потрясающий на вкус, что Кроули хочется целовать его вечность. — Разденься… — сорванно шепчет Ази ему в губы, вытаскивает рубашку Кроули из-под пояса брюк и сжимает ткань в кулаках. Кроули запускает пальцы в его светлые волосы, тянет его на себя и целует, целует… — Блять, — бормочет Авери, проводя губами вдоль линии его челюсти. — Господи, как же я тебя хочу… — Да, сука, так сильно, я не могу… — Пожалуйста… можно мне… — Ази кладет руки на ремень Кроули, расстегивает его, на ощупь разбирается с молнией, стягивает брюки ниже и падает на колени. — Ох… господи, блять, ангел, ты… — Боже мой, пожалуйста… — Ази неистово прижимается губами к животу Кроули, к бедренным косточкам, к дорожке волос, идущей вниз от пупка. Кроули уже твердый и влажный; одной лишь мысли о том, что Авери возьмет его в рот, почти достаточно, чтобы кончить еще до того, как все начнется. Одного только горячего дыхания Ази на его члене хватило бы… — Я так долго… думал об этом, — произносит Ази между влажными прикосновениями языка к разгоряченной коже Кроули. — О тебе. Не мог остановиться. Я так сильно хотел тебя, ни о чем другом не мог думать. — Блять, — Кроули запускает руку в волосы Ази, чувствует, какие они мягкие, такие мягкие и… (Когда он представлял их — а он их представлял — они всегда были мягкими). — Х-хватит, — просит Кроули едва слышно. Он убирает руки от волос Авери, и его ладони протестующе кричат. — Хватит, — повторяет он громче. Ази останавливается немедленно. Поднимает взгляд. Приоткрытый рот, влажные губы. Его ресницы кажутся золотистыми, и Кроули сходит по нему с ума, и его позвоночник искривлен от тяжести этой любви, которую он повсюду таскает с собой. Но. — Что, в чем дело? — Ази учащенно дышит и выглядит все более растерянным. У него настолько большие, голубые и затуманенные похотью глаза, что Кроули едва не говорит «а, похуй» и не берет его за волосы снова. Но. — Ты, эм… пьян. Ази моргает. Потом тихонько посмеивается. — Я в порядке. — Ага, что ж. Я — нет. Не в порядке, — сука, да что он творит? Ты же хочешь его, он прямо здесь, перед тобой, только руку, блять, протяни. — Я не могу. — Ты… не можешь. — Я не могу так. Кажется, смысл его слов начинает постепенно доходить до Авери. Он убирает руки с бедер Кроули. Садится на колени, потом встает на ноги. Смотрит куда угодно, только не ему в глаза. — Но твое… твое сообщение, — тихо говорит Ази. — Это было… ты сам знаешь, что это было, — Кроули лихорадочно одевается, застегивает молнию, затягивает ремень. Шевелись, шевелись. — Ошибкой. — Ошибкой… — Не в том, что касается, эм, моих чувств. Это — я работаю над этим, ясно? Но… я не могу… — это будет намного больнее, чем зажженные сигареты, Кроули уже это знает, — …быть с тобой. Ази замирает на месте, словно прекрасная статуя в темном музейном зале. А Кроули не может перестать дергаться, трястись и вообще шевелиться так интенсивно, что чуть не расплывается по краям. — Я не могу. Не так. Не как было тогда. — Я… Энтони… — Я бы никогда не попросил тебя изменить свою жизнь. Никогда. Но я… я люблю тебя. И я не могу — прятаться. Это слишком больно, — каждое слово — лопата земли, высыпающаяся ему на голову. И больше всего на свете он хочет снова прикоснуться к Ази, поцеловать его, все исправить. — Я не могу притворяться, что не люблю тебя, когда ты меня трахаешь. Не могу смотреть, как ты уходишь, перед тем как на улице рассветет. — Мне так жаль, — шаткий вздох вырывается из груди Авери, словно всхлип. — Тебе не о чем жалеть, — Кроули делает шаг вперед, тянется к нему и только потом думает о том, что он творит. Он тут же отдергивает руку. — Ты… блять, ты такой потрясающий. Все было бы намного проще, если бы ты таким не был. — Что, если я попытаюсь… — Я не собираюсь давить на тебя, Ази. Я бы никогда этого не сделал. И я никогда не отобрал бы у тебя этот выбор, но… — давай, дыши осознанно, ты, конченый уебок. — Я не смог бы жить с этим. С тем, как было тогда. Не смог бы. Ази ничего не отвечает. Он вцепляется руками в плечи, будто старается не рассыпаться на части. — Я, пожалуй… пойду. Береги себя, хорошо? Еще… увидимся. Ази все еще ничего не говорит, поэтому Кроули уходит. И когда он возвращается к себе в номер, то сползает на пол около кровати, закрывает лицо руками и долго, очень долго не двигается. И проходит еще месяц прежде, чем они снова видят друг друга. Они снимают последнюю серию, финал четвертого сезона (ого, смотрите-ка, они все до него дожили!). Это сцена сражения — вся деревня восстает против инквизиции, вилы и лопаты против мечей, щитов и стрел. Съемки занимают не один день, и Кроули появляется только во второй половине серии, как раз вовремя, чтобы разглядеть Авери в пылу битвы, спасти ему жизнь и тут же быть пронзенным стрелами. Хоть он и в образе, но первая за долгие недели встреча с Ази ощущается, как триумф. Он не может сдержать глупого выражения на лице, когда наконец его видит (и это именно то, чего хочет Майкл). Они снимают воссоединение снова и снова. Кроули получает возможность смотреть Авери в глаза и тонуть в мерцании эмоций — от недоверия к удивлению, от благодарности к ужасу. Получает возможность падать в объятия Авери, терять сознание, будто героиня романа, с лицом черным от пота, дыма и крови. (Он не умер, тут не о чем волноваться. Судя по всему, он вернется в следующем сезоне, хотя и понятия не имеет, как ему удастся это пережить. Должно быть, магия, верно? Что-то в таком духе). — Это была последняя сцена четвертого сезона! — объявляет Майкл, и раздается шум аплодисментов — съемочная группа, актеры и массовка радостно кричат. Кроули все еще прижимается грудью к груди Ази, повисает в его крепких объятиях. Даже несмотря на искусственные стрелы, торчащие у него из спины, и мышцы, ноющие после недели съемок, Кроули внезапно чувствует себя счастливым. Ничего не может с собой поделать. Он улыбается — улыбается Авери со спутанным клубком их прошлого, волочащимся за ним следом (нити все еще впиваются ему в горло, но уже не так сильно. Уже не полностью перекрывают кислород). Ази улыбается в ответ. И в то же время по его лицу текут слезы. Они оставляют дорожки на щеках, выпачканных гримом, и Кроули почти что чувствует их вкус у себя на языке, чувствует морскую соль его кожи. — Гребаный сентиментальный ангел, — бормочет он. Ази кивает, в равной степени почти плача и почти смеясь. — Нечестивый дьявол. Его руки отчаянно сжимаются на талии Кроули. Небо над ними бескрайнее, серое и чистое, и этот миг никак не хочет подходить к концу. Возможно, есть мир, в котором он и не заканчивается, в котором какой-нибудь всесильный великодушный бог нажимает на паузу и позволяет Кроули нежиться в этом тепле еще лет сто. Но в том мире, где они живут, к ним подбегают костюмеры, чтобы помочь Кроули со стрелами, Майкл кричит что-то ассистентам, а Ази отпускает его. С сияющим лицом, он отпускает Кроули. Они расходятся, два человека на противоположных берегах реки — световики и постановщики собирают оборудование, актеры массовки пытаются понять, куда им подойти за оплатой, а звукооператоры подбегают, чтобы снять с них микрофоны. Люди бесконечно снуют меж ними, стремительно, как водный поток. Но даже стоя на отдаленных берегах, Кроули и Ази не прекращают смотреть друг на друга. Чувствуется, будто это конец. Возможно, так и есть. Не счастливый конец, но и не плохой. Словно выбрасываешь спичку после того, как она прогорела и обожгла пальцы — удержать ее дольше просто невозможно (Кроули чувствует пронзительную, жгучую до волдырей боль и хочет засунуть в рот пальцы. Но разве можно жалеть о чем-то, что горело так ярко? Нельзя). Авери улыбается ему, и Кроули ни о чем не жалеет. Тем вечером он идет в бар с Анафемой и другими членами команды, смеется несмотря на тесноту в груди, и притворяется, что никакие призраки не прижимаются губами к его обнаженному горлу. И когда позже он возвращается в свой номер, то отправляет по электронной почте письмо. (Отрывок из Энтони Кроули: выход из тени, под светом софитов. Эми Николсон, The Guardian. Я никогда не встречала Энтони Кроули до того, как он выиграл Национальную телевизионную премию. Разумеется, я видела его фильмы — когда я была маленькой, он был на всех телеэкранах (и, осмелюсь сказать, моя мама была в него чуточку влюблена). Разумеется, сейчас он Энтони Кроули: обладатель премии BAFTA, и все еще долго будут об этом помнить. В жизни он чертовски обаятельный, хотя его самоуничижение и отдает болью. Создается впечатление, будто он старается искупить вину за что-то; возможно, он думает, что преуменьшение своих достоинств — это дорога к прощению. Но глядя на то, как он отвечает на вопросы, я вынуждена была спросить себя: прощению за что? Так сложилось, что я знаю много людей, которые относятся к творчеству мистера Кроули с глубоким и неизменным уважением. Это уважение вызвано не только его блестящей игрой — а с тем, что он блестящий актер, трудно поспорить. Но его фанаты ценят в нем еще кое-что. Они ценят возможность увидеть явное отражение себя — своей тьмы, своих слабых и сильных сторон — в жизни известной личности. Кроули вспоминает время, проведенное в рехабе. Упоминает свою терапевтку, свою ориентацию, свои проблемы с законом. И пускай зачастую он использует эти темы в качестве сковородок для собственной прожарки, сам факт того, что об этом говорит ведущий актер популярного телесериала, впечатляет. После Телевизионной премии я спросила Кроули, что он мог бы сказать молодым людям, столкнувшимся с теми же проблемами, что и он в свое время. Со свойственной ему непредсказуемостью он спросил, может ли он «связаться со мной позже». Я задала ему тот же вопрос после того, как он выиграл BAFTA. И получила тот же ответ. Что ж, верный своему слову, Кроули связался со мной. И вот то, что он хотел бы сказать. Вот, что он хотел бы до вас — всех вас, кому могут понадобиться эти слова, — донести: «Во-первых, я не поэт или типа того. Мне дают реплики, сам я их не пишу. Так что я не скажу ничего глубокого или даже особенного умного. Но вы спросили, и я пообещал, что отвечу. Это будет тяжело, позвольте сказать вам сразу. Каким бы трудным вы ни представляли себе этот путь, я обещаю вам, что все будет еще хуже. И вам будет казаться, что вы должны преодолеть его в одиночку — но вы не должны, и вам это не удастся. Будут люди, которые захотят вам помочь. Будут люди, которые захотят быть рядом, когда вы будете к этому готовы. Возможно, вы встретите их не сразу, но вы их встретите. В какой бы точке этого пути вы ни находились, куда бы вы ни направлялись, помните, что вам не придется идти по нему вечно. И эти первые шаги — первые влюбленности, первые страдания, первые ошибки, все это — они не должны определять всю вашу жизнь. Наступит день, когда вы сможете их отпустить. Возможно, сейчас вам так не кажется, но этот день наступит. Это не значит, что вы не пронесете с собой частичку этого опыта через будущие годы, но однажды утром вы проснетесь и поймете, что он стал легче. Этот день наступит, что бы вы с собой ни несли. Я запутался в метафорах, не так ли. Как я и предупреждал. Не поэт. В общем, кем бы вы ни были, я хочу, чтобы вы знали, что я вами горжусь. Если вы ЛГБТК+ и живы в этом е***ом мире (простите, а материться можно? Можете зацензурить, если что, пофиг, я все равно скажу «е***ный»). Если вы ЛГБТК+ и живы в этом е***ом мире, я вами горжусь». Что ж, вы сами все слышали). Съемки четвертого сезона заканчиваются прощальной вечеринкой. Она проходит в том же роскошном лондонском клубе, и Кроули приходит туда, потому что должен, игнорирует канапе и подпирает собой барную стойку. Трудно избавиться от старых привычек, зачем портить совершенство и все такое. В этот раз он приходит не один, но Бизз предпочитают по возможности избегать его компании и тусуются в районе закусок — отъедают свои деньги. Кроули пьет газировку с лаймом, и ему скучно до слез, но часть его все еще может опьянеть от одной близости Авери Фелла. Часть его все еще корчится внутри, жалкая и голодная, эта часть может выползти из темноты, заняться пламенем и наговорить кучу бессмысленной херни в адрес Ази. Может попросить о еще одном шансе. Может упасть на колени и начать умолять. Поэтому. Кроули цепляется за самоуважение, как цеплялся бы ногтями за край обрыва, болтаясь над пропастью, и прячется в темноте, и избегает людей, и ждет неизбежного… — Развлекаешься? — спрашивает Анафема, беззвучно возникая у него за спиной. — Безмерно, — Кроули смотрит на нее ничего не выражающим взглядом, а она улыбается так, будто он ебать какой забавный. И даже милый. Это просто, блять, немыслимо. — Не хочешь… — Не надо, — обрывает ее Кроули до того, как она успевает договорить, и предупреждающе поднимает ладонь (которую она тут же шлепком отодвигает в сторону). — Я и не собиралась спрашивать, придурок. Мое хрупкое эго не выдержит еще одного отказа. Хотя я знаю, как ты обожаешь этот отпадный муззон. Я «муззон» с двумя «з» сказала, не знаю, расслышал ли ты. — Эм… — на мгновение Кроули обескураженно отвлекается на первые аккорды Wonderwall. — Рад за тебя, молодец. Он сканирует взглядом толпу в поисках бежевого шелкового пиджака и такого же галстука. Ази пришел на вечеринку с Трейси, чем заработал лишь несколько приподнятых бровей. Очевидно, что они до сих пор прекрасно дружат, и в начале вечера Трейси уже загнала Кроули в угол для парочки чересчур энергичных объятий (он не сильно возражал — все-таки, это Трейс). Ее ярко-рыжие волосы выделяются в толпе, будто маяк, даже в этом тусклом освещении, и прямо сейчас она стоит на краю танцпола и болтает с… да ну нахуй, это что, Шедвелл? Вечно потрепанный шотландец, их старший постановщик, выглядит более чем пристойно, к огромному удивлению Кроули. — Так вот. То, о чем я собиралась спросить перед тем, как ты ушел в эгоцентризм и глухую оборону, касалось твоих друга, — она кивает в сторону Бизз, стоящих около вегетарианских закусок, как облаченная в костюм клякса. — Бизз? А что с ними? Анафема накручивает прядь волос на палец и старается выглядеть максимально круто и невозмутимо. Но Кроули старается выглядеть круто и невозмутимо дольше, чем Анафема вообще живет на свете, так что он мгновенно замечает трещины в ее фундаменте. — Если бы кто-нибудь хотел — допустим — купить им что-нибудь выпить… — Почему, Анафема Гаджет… — Кроули приподнимает бровь, и она отвечает ему тем же. — Что? — Хитрая ты чертовка, — все это как-то неожиданно. Кроули думал, что у нее, возможно, есть что-то с Ньютом, но судя по всему, он ошибался. — Понятия не имею, на что ты намекаешь. Просто подумала, что им, наверное, одиноко стоять там одним. — Спорю, так и было. — Ты ужасен, и я не знаю, почему вообще с тобой разговариваю, — она устраивает целое шоу из того, чтобы резко повернуться к нему спиной и удалиться на пару шагов. — Они обычно пьют ананасовый сок с газировкой. Без алкоголя. Этим он зарабатывает хотя бы взгляд через плечо. — Ну что, так сложно было? — Не разбивай сердца, Гаджет. — Побеспокойся лучше о своем сердце, Энтони. — У меня его нет. Ты что, газет не читаешь? Анафема качает головой. На этот раз она действительно уходит, но он почти уверен, что слышит, как она бормочет «повезло тебе, что ты красавчик» по пути. Он наблюдает за ней какое-то время, позволяет себе снова спрятаться в тени. Это уже не кажется таким необходимым, как прежде, но это все еще его подушка безопасности. Он отпивает из стакана, ждет, пока доиграет Wonderwall, размышляя о том, какой свежий хит диджей припас для них следующим. Оказывается, что-то мягкое и блюз-роковое. Медленная песня. Какая-то… смутно знакомая. — Хочешь потанцевать? Кроули поворачивается, как в замедленной съемке, и видит шелковый бежевый пиджак и такой же галстук слева от себя, совсем рядом. Человек, который отдал свою куртку и промокнул полбокала вина с рубашки Кроули в тот вечер, когда они познакомились. До Кроули внезапно, как пушечным выстрелом, доходит, что за песня сейчас играет. (— Романтическая чепуха, — ему тепло, он прижимается к Авери и покачивается вместе с ним на кухне. — Самое худшее клише). — Дело в том, — Авери делает еще один вдох. — Дело в том, — он дрожит, сцепляет руки в замок. Но не отводит взгляд. Не перестает смотреть на Кроули. — Что я весьма… влюблен в тебя. Кроули пытается что-то ответить, пытается — отшутиться или отмахнуться. Пытается сказать но нет же, это неправда… Но у него не получается. — Я люблю тебя, — глаза Авери блестят от слез (блять, какой же он сентиментальный — голос в голове Кроули старается звучать насмешливо, но получается совсем наоборот). — Мой милый. (— Знал бы ты меня в те времена… — начинает Кроули, и глаза Авери светлеют от гнева. — Я знаю тебя сейчас). — Я люблю тебя уже так долго. Так по-идиотски, невероятно долго. Я люблю… твою доброту и твою смелость, и мне так, так жаль, что я с самого начала не мог быть таким же храбрым, как ты. Мне так жаль, что я заставил тебя почувствовать… — Не извиняйся, — Кроули находится с ответом, наконец-то, блять. — Ты не… — Заставил. Я заставил тебя почувствовать, будто бы тебя недостаточно. Но понимаешь — дело было во мне. Я не был… (Ази протягивает ему руку в коттедже, залитом теплым светом. — Пойдем со мной в кровать. Если хочешь, — и ох, сердце Кроули бьется, как сумасшедшее). — Авери… — Кроули старается говорить тихо, но никто не смотрит на них, никто не слышит, о чем они разговаривают. — Но сейчас — да, — говорит Ази, приподнимая подбородок. — Я готов. (— Ого, да я смотрю, нам в руки попался скептик, — теплые пальцы на шее Кроули, золотая монета в ладони Авери, и блеск, словно сияние молодого месяца). — Если я опоздал… — впервые мягкое, нежное выражение уходит с лица Авери. Оно сменяется тусклым, и Кроули чувствует, как стремление успокоить, утешить, погладить и полюбить всплывает на поверхность того, что осталось от его сердца. — Дорогой, я пойму. Я не разозлюсь, я ничего от тебя не жду. Если я все испортил, если ты никогда больше не сможешь мне доверять… — Они нас увидят, — шепчет Кроули, стараясь делать вид, что тени и отсветы вокруг не расплываются у него перед глазами, что по холсту его самоконтроля не течет вода. — Все увидят. — Я знаю. (Тот термос с чаем. «Приятно иногда, когда для тебя его делает кто-нибудь другой», и сердце Кроули выпадает из орлиного гнезда и впервые летит вниз). — Ты сказал мне, что не отберешь у меня этот выбор. И так и было. Ты делал все, что мог, чтобы защитить меня. Недостаточно, хочет ответить Кроули, я никогда не делал достаточно. Я, блять, влюбился в тебя, я хотел тебя, и я порвал все, что между нами было, по швам. — Но так получилось, что я выбираю тебя. Если мне все еще можно. Если ты… примешь меня. Кроули едва различает лицо Авери из-за блеска застилающих глаза слез. Он пытается что-то сказать, но получается только невнятное бормотание, и от этих звуков губы Авери подрагивают. — Я люблю тебя, Энтони. Я люблю тебя. (— Все, кого я люблю. Они в этой комнате.) — Я люблю тебя уже… уже целую вечность, но я был слишком глуп и напуган, чтобы сказать тебе об этом. (— А куда это ты дел свою куртку?) — Но я буду говорить тебе это каждый день, каждый час, если захочешь. Если позволишь мне. Ты потанцуешь со мной? (— Яееотдал). — Да, — говорит Кроули. Что-то мокрое течет у него по лицу. Авери протягивает ему руку, и их ладони сливаются вместе (словно созвучие, словно теплая, идеальная квинта. Даже если руки у них обоих дрожат, музыка звучит твердо). Ази мягко притягивает Кроули к себе, а потом выводит его из тьмы на танцпол, и повсюду свет, свет падает на них сверху. Та самая мягкая блюз-роковая песня все еще играет, когда они выходят в центр зала, и если бы Кроули мог видеть что-то сквозь слезы, то он бы увидел, как Анафема смотрит на них, прижав руки к груди, и увидел бы, как Бизз краснеют до кончиков ушей и отчаянно моргают, и увидел бы, как Трейси кладет руку на плечо Шедвеллу, а Ньют улыбается, как идиот, а Майкл замирает, не донеся до губ бокал… (Но он не видит ничего из этого. Он видит только Авери). Авери, который дрожит так же сильно, как и он сам. На какое-то безумное мгновение Кроули кажется, что он сейчас все прекратит. Поймет, какую он совершил ошибку, и убежит. Бросит Кроули одного. Но вместо этого. Ази кладет руку Кроули на талию. Потом проводит ею вверх по спине, устраивает ее между лопаток и притягивает Кроули ближе. Их лбы соприкасаются, и Кроули впитывает это прикосновение, будто лекарство. На него направлены взгляды, он чувствует каждую пару глаз, но еще он чувствует тепло и силу любимого человека в своих объятиях. Они покачиваются. Это трудно назвать танцем. Кроули трудно назвать танцором (когда он трезв). Но он влюблен, и эта его похороненная, черно-земляная любовь сталкивается с серым океаном Авери Фелла, и вместе… Они становятся побережьем. Когда песня заканчивается, люди, кажется, аплодируют. Кроули не уверен в этом, не доверяет собственным чувствам, кроме осязания (которое сообщает ему, что руки Ази все еще обнимают его за талию). — Хочешь… уйдем отсюда? — спрашивает Ази, задевая ухо Кроули губами. — Господи боже, да. Так они и делают. И когда они садятся к Кроули в машину, Ази даже не спрашивает, насколько тонированные у него стекла, а сразу его целует. Это нежный поцелуй, соленый на вкус и оттого жгучий. И когда их губы отрываются друг от друга, Ази проводит рукой по волосам Кроули и совсем слегка запинается, когда говорит: «Можешь остаться у меня. Если хочешь». Просто иди нахуй, не говорит ему Кроули. Вместо этого он целует Авери снова. (Как долго мы уже здесь? Кроули лежит на спине на кровати, а голова Ази у него между ног. Он не может оторвать от него взгляд, не может перестать зарываться пальцами ему в волосы, трется спиной о светло-голубую простынь и кусает губы, чтобы не толкаться бедрами чересчур резко. — Ты можешь, ты же знаешь, — Авери отстраняется, его губы блестят. — Я хочу, чтобы ты сделал это. Он снова погружает Кроули в жар своего прекрасного рта, так глубоко, как только может. Кроули почти на грани, и когда Ази проводит скользкими пальцами по его бедру, то он беспомощно раздвигает ноги (безо всякого стыда, только голод и наслаждение). — Если ты… если ты не… — какие тут, нахуй, слова, когда Ази трахает его пальцами, пока что совсем неглубоко, и от этого Кроули хочется только больше, еще больше, немыслимо больше. — Я… ах, Ази! Я сейчас кончу… Авери ведет губами вверх по члену Кроули, облизывает головку языком (и это слишком, этого почти, блять, хватает…) — Хорошо, — выдыхает он. — Но ты… я хочу… — Не переживай, любимый. Ты кончишь еще раз, когда я буду тебя трахать. И вопреки всем биологическим законам и своему прошлому опыту, Кроули так и делает. Секрет в том, как медленно все происходит: сначала Ази отсасывает ему, потом трахает его пальцами во время оргазма, пока Кроули не становится гиперчувствительным. И когда он уже не в силах выдержать ни секунды стимуляции, когда его член полностью выжат, а дыхание учащается, когда он не может развести ноги еще шире — тогда Ази поднимает его колени к груди и забирается языком внутрь — влажно и настойчиво, и боже нахуй блять во имя всего святого и грешного, никто раньше не делал с ним такого. Он выдает серию отвратительных звуков, начинает буквально причитать от каждого движения языка Авери. Кроули может поклясться, что этот сукин сын улыбается, так что он ногами притягивает его ближе к себе, и после этого он уже готов простить ему все что угодно. Позже, когда ему кажется, что он на пороге оргазма уже долгие часы, что он вот-вот умрет от удовольствия, Ази отстраняется. Отодвигается. Лишившись его губ, Кроули не может сдержать еще один жалкий стон, вырвавшийся из горла, и только закрывает лицо руками, надеясь его заглушить. Господи, он ведь не всегда такой нуждающийся (всегда, всегда), должно же у него быть больше самоконтроля (его нет). Ази раскатывает презерватив по члену, прислоняется спиной к спинке кровати. Он осторожно усаживает Кроули к себе на колени, перекладывает его бескостные руки и ноги так, чтобы Кроули сидел спиной к нему. — Блять… ох, сука, ах… — выдыхает Кроули, слабо стараясь приподняться на дрожащих коленях, пока Ази прижимается поцелуями к его лопаткам. — Тише, милый. Я с тобой. Я с тобой, — Ази кладет руку Кроули на талию, направляет его, куда нужно, и опускает ниже, входя в него одним длинным, медленным толчком. — Ох, с-сука… — у Кроули словно выбивают воздух из легких. Он точно не сможет кончить еще раз, но он уже снова твердый, он твердый и хочет этого, а руки Ази лежат у него на бедрах, губы Ази прижимаются к его затылку, Ази выдыхает ругательства ему в позвоночник, пока Кроули извивается и дрожит на его члене. — Давай, любимый. Вот так. Ази приподнимает Кроули в такт толчкам, и он глубоко, так глубоко внутри. Кажется, будто прошли годы с тех пор, как к Кроули кто-то прикасался вот так, и это не просто кто-то, это Авери, и он так хочет его, так любит его… — Ох, мой идеальный, потрясающий, чертовски… — Ази проглатывает стон, и Кроули протягивает обе руки назад, опирается на его предплечья и трахает, трахает его… — Ты сможешь кончить прямо так? Думаю, у тебя получится. Думаю, ты сможешь, — губы Ази прижимаются к его спине лихорадочным поцелуями. — Я люблю тебя. Я скучал по тебе, я люблю тебя, я хочу тебя… — Да-а-а… — Кроули в бешеном темпе двигает бедрами, и Ази толкается ему навстречу, идеально попадая в ритм, и кровать под ними трясется и дребезжит. Когда Кроули тянется, чтобы прикоснуться к себе, Ази останавливает его руку. — Прямо так, — говорит он. — Ты можешь кончить прямо так. — Я не… ох, о боже… — Ты можешь, — он запускает руку Кроули в волосы, и Кроули роняет голову на грудь и скулит, потому что да, да, он сможет. Ази такой горячий и большой внутри него, он повсюду, и у Кроули вдруг получается, он кончает себе на живот, бездумно вбиваясь бедрами в воздух и мечтая, чтобы это был рот. — Так хорошо, ты у меня такой хороший, — бормочет Ази, — такой хороший, мой милый, — и после этого он поднимается, ставит Кроули на колени и локти. Он трахает Кроули, пока тот не срывает голос от стонов, и тогда Ази кончает внутрь него, прижимаясь к его спине лбом и влажными волосами. — Люблю тебя, я люблю тебя. Позже он говорит это снова, когда пот высыхает и он приводит Кроули в порядок — нежно, сначала языком, а потом теплой тканью. — Я тоже тебя люблю). Они засыпают, не прекращая целоваться. Кроули просыпается рядом с ним. Солнечный свет пробивается сквозь окна, небо ясное, и сейчас утро. Он видит, как в голубых глазах Авери медленно загорается осознание. Его губы изгибаются в тени улыбки, которую Кроули никогда раньше не видел. — Привет, — бормочет Ази, и Кроули целует его. Они идут завтракать вместе. Ази спрашивает его, и Кроули соглашается. Он выходит с ним из дома, садится с ним в ресторане, пялится на него влюбленными глазами за столом. Губы у Авери все еще немного припухшие, а шея порозовевшая, поцарапанная щетиной. Он выглядит отчаянно счастливым. Парочка, сидящая за соседним столом, бросает взгляды в их сторону, и Кроули вздрагивает, когда замечает боковым зрением характерную вспышку камеры. Он быстро переводит взгляд на Ази, но тот только улыбается. Наклоняется над льняной белой скатертью и берет Кроули за руку. — Нам нужно будет… подумать о логистике, — бормочет Кроули, заполняя все пространство нервной болтовней. — Нам придется поговорить с Майкл. — Да, я уже поговорил. Не конкретно… о тебе. Я бы так не поступил. Просто сказал, что я люблю кое-кого и не собираюсь это скрывать. — Что ж, — к такому ответу Кроули не был готов. — Тогда, полагаю, с Габриэлем… — Ой, нет, его я уволил уже много месяцев назад. Вечно он цеплялся к моему весу, знаешь ли. — Кто… извини меня, но кто ты такой? — Уже забыл мое имя? Как не стыдно. Посмотрим, получится ли у меня напомнить тебе, когда мы вернемся домой. — Ваш заказ, господа, — официант приносит их кофе и чай как раз вовремя, потому что Кроули едва не задыхается. — Переезжай ко мне, — говорит Кроули торопливо, думая о том, как слово «домой» прозвучало из уст Авери. Думая о том, какое значение он хочет ему дать, какие чувства с ним связывать. — Или я могу переехать к тебе, или… как захочешь. Ну или нет, разумеется. Я… я слишком тороплюсь, мне не стоило… — Да, — Ази наклоняется и дует на свой чай, прежде чем улыбнуться Кроули. — Я думал, это очевидно. Моя новая квартира больше, но из твоей такой прекрасный вид. Хм-м. Нам придется это обдумать. Ази сжимает его руку сильнее, прежде чем отпустить. — Нам нужен тост. — Мда? — Да. — И за что же мы пьем? За мое здоровье? Авери смеется, и Кроули так его любит. При свете дня, на глазах у всех, и нет нужды притворяться, что это не так. Он может смотреть на него сколько угодно, может смотреть, пока не потеряет зрение, пока не осунутся плечи, а его старые кости не рассыплются в до безумия влюбленную пыль. — Не знаю. Сегодня такой прекрасный день, да ведь? Кажется, будто… мир начался заново, — говорит Авери. — Что ж, тогда, — Кроули чокается своей кружкой кофе с чашкой чая Авери. — За мир. Ази улыбается, тепло и сладко, как чай у него во рту. — За мир.